Дождь. Прежде была долгая засуха. Как [Тхэджо] взошел на престол, [начались] проливные дожди. Сердца людей [полны] большой радостью.
Одним из моих любимых вопросов на наблюдательность, которые я задаю студентам, является вопрос о датах существования королевства Чосон.
Почему это вопрос «со звездочкой»? Потому что в российском корееведении мы указываем период с 1392 года по 1897 год. А в западном корееведении и порой в ряде корейских исторических книг это период с 1392 года по 1910 год. Удивительная математика, верно? На самом деле объяснение простое: королевство Чосон существовало с 1392 по 1897 год, а вот правила им династия Ли, и представитель ее Ли Мёнбок (1852–1919), известный нам как Коджон, провозгласил себя императором в 1897 году. Королевство Чосон стало империей Тэхан чегук, которую иногда переводят как империя Великая хан. С 1864 по 1897 год Коджон правил как король, а с 1897 по 1907 год — как император. В 1907 году Коджон отрекся от престола в пользу своего сына Сунджона (Ли Чхок, 1874–1926). Тот правил в период 1907 по 1910 год, пока империя Тэхан чегук не стала колонией Японской империи. Поэтому получаются две даты: 1392–1897 годы — это существование королевства Чосон, а 1392–1910 годы — это правление династии Ли.
Другой вопрос: а кто был первым королем Чосона? Конечно, если вы смотрели корейские фильмы или читали исторические книги, то вы сразу назовете Тхэджо (Ли Сонге, 1335–1408, правил 1392–1398). Так как же быть с ним? Он все-таки Тхэджо или Ли Сонге?
Король Тхэджо Ли Сонге.
Jo Jung-muk, Pak Gijun, Baek Eunbae, Yu Suk. King Taejo Yi 02.jpg / Портрет Тхэджо, короля Чосона. 1872. Источник изображения: Gyeonggijeon Shrine, Jeonju / Wikimedia Commons
Как и Ван Гону, Ли Сонге было присвоено храмовое имя Тхэджо — Великий Предок. А Ли Сонге — его настоящее «взрослое имя», под которым его знали друзья и семья. И так как Ли Сонге был основателем государства, то ему и его потомкам требовалась достойная легитимация. В этой главе мы поговорим о мифах, связанных с Ли Сонге, и о загадочном Чоне, который веками был призрачной угрозой для клана Ли. Но для начала разберемся с реальной исторической ситуацией.
История правления династии Ли начинается с семнадцатого числа седьмого лунного месяца 1392 года, когда Ли Сонге был коронован и взошел на трон во дворце Сучхангун. На тот момент ему было уже пятьдесят шесть лет и у него было две жены и наложницы, от которых родились восемь сыновей и как минимум шесть дочерей. Но завидовать ему трудно: еще при жизни Ли Сонге стал свидетелем борьбы за власть между своими сыновьями. В историю эти события вошли как «война принцев» — в 1398 и 1400 годах. Правда, во многом в кровопролитии виноват сам Ли Сонге: передавать трон самому младшему сыну от второй жены, оставляя за бортом старших взрослых сыновей от первой жены, у которых уже есть и свои семьи, и дети, — это, мягко говоря, весьма недальновидно. Таким же странным выглядит решение сохранить у каждого из принцев личную армию. Иными словами, Ли Сонге тот еще фанат голодных игр, где остаться должен только сильнейший.
Сразу после того, как в 1398 году Ли Сонге во всеуслышание объявил, что следующим наследником будет восьмой сын, его пятый сын, Ли Банвон, убил восьмого и седьмого сыновей Ли Сонге — оба были от второй жены (и, возможно, более любимой). В корейских фильмах и сериалах обычно объясняют, что Ли Банвоном двигала алчность, но, скорее всего, не только: передача власти младшим детям, не подходящим по возрасту для правления страной, предполагала наличие регента, и это место хотел заполучить чиновник-конфуцианец Чон Доджон (1342–1398). По договоренности с Ли Сонге, Чон Доджон хотел построить в Чосоне ограниченную монархию с сильной властью советников-конфуцианцев. Ли Банвон же считал, что настало время монархии абсолютной с сильным властным королем. Их интересы столкнулись, и все закончилось массовой резней во дворце. (Чон Доджон нам еще пригодится, запомним его.)
После гибели своих младших детей Ли Сонге отрекся от престола в пользу своего второго сына Ли Бангва (Чонджон, 1367–1422, правил 1398–1400). В 1400 году, после неудачного заговора против Ли Банвона, Чонджон также отрекся от престола, и Ли Банвон, пятый сын Ли Сонге, стал новым правителем Чосона. Его посмертное имя — Тхэджон (1367–1422, правил 1400–1418). Если мы хотим сухие факты, то вот они: в результате «войны принцев» два младших сына Ли Сонге (седьмой и восьмой) были убиты, два других сына (второй и четвертый) — сосланы, а братоубийца — пятый сын Ли Сонге — в 1400 году занял трон, и все последующие правители — его потомки.
Отношения между Ли Сонге и Ли Банвоном, его пятым сыном, были хуже некуда. И это в стране, где неоконфуцианство в почете и не быть хёджа, почтительным сыном, почти преступление!
Кстати, если вы слышали о том, что один из чосонских правителей упал с лошади и велел летописцам это не записывать под угрозой смерти, а те, наоборот, записали и эпичное падение, и желание скрыть правду, то это тот самый Ли Банвон. Несмотря на ряд неплохих в целом законов — например, о создании аналога паспорта, деревянной таблички хопхэ, — Ли Банвон из-за «войны принцев» представлен в истории как человек жестокий, алчный и властный. Хотя эпизоды его споров с Ли Сонге вполне могут составить сокровищницу средневекового троллинга.
Например, когда Ли Банвон пришел к власти, Ли Сонге уехал из столицы в знак протеста. Всех направленных к нему послов он велел казнить и смилостивился, только когда Ли Банвон отправил к нему старого друга. Ли Сонге его тоже казнил, но все же к сыну вернулся.
Вернулся и сказал, что пусть хотя бы после смерти Ли Банвон похоронит его в родной земле. Хотел Ли Сонге быть как можно дальше от дворца и всего того, что там случилось. Ли Банвон пообещал и обещание выполнил: но оказалось куда проще привести в столицу землю, чем вывести к северной границе труп почившего основателя государства. А если Ли Сонге против — то это уже его личное загробное дело.
Вряд ли может быть более драматичный приход к власти, чем убийство кровных родственников. Хотя в этой истории, помимо Ли Сонге и погибших принцев, есть еще один страдалец — Чонджон, второй правитель Чосона. Его два года у власти были настолько среднестатистическими, что даже приз «За лучшую роль второго плана» давать не за что. Поэтому несем гармонию и порядок, не забываем о Чонджоне между Тхэджо и Тхэджоном!
Но вернемся к Ли Сонге. Что мы о нем точно знаем? На самом деле немало. Ли Сонге родился на северо-востоке государства Корё, в городе Хварён[22]. Правда, на момент рождения Ли Сонге эта территория принадлежала монгольской империи Юань и только после 1356 года вернулась к Корё. У Ли Сонге даже было монгольское имя — Агибатор. Отец Ли Сонге, Ли Джачхун (монгольское имя Улусбукха, 1315–1361), до 1356 года был военным чиновником в Юань и затем предложил свою помощь корёскому правителю Конмин-вану (1330–1374, правил 1351–1374) и как раз помог в возвращении северных земель в Корё. Отметим, что, хотя этнически оба родителя Ли Сонге считаются корейцами, родился он в Юань.
Происходил Ли Сонге из семьи, в которой исповедовали буддизм. Сам Ли Сонге тоже был буддистом. Поэтому, хотя в Чосоне буддизм с XV века начал подвергаться гонениям, сам Ли Сонге к буддизму относился позитивно и советовался с одним из своих соратников — буддийским монахом по имени Мухак (1327–1405). (Мухак нам позднее еще пригодится, поэтому запомним его.) Хотя не все так гладко. Точных сведений о встречах Ли Сонге и Мухака у нас нет, поэтому остается только закрыть глаза и полагаться на средневековые источники. При этом кореевед Сэм Вермеерш, специалист по корейскому буддизму, склонен источникам не доверять, поскольку в биографии Мухака упоминаний о Ли Сонге нет, да и сама идея связи правителя с буддизмом, такая притягательная для Корё, не подходила Чосону[23]. Мы будем держать это в голове, но, вслед за большинством корейских обывателей, примем знакомство Ли Сонге и Мухака за аксиому.
Ли Сонге, вслед за отцом, также шел по военной стезе. В 1384 году он был назначен военным губернатором как раз на северо-востоке Корё — в земли, которые он хорошо знал. Наравне с военачальником Чхве Ёном (1316–1388) Ли Сонге считался одним из достойнейших военных. Он пользовался уважением у своих подчиненных и мог в короткие сроки организовать боеспособную армию. Это и пригодилось ему в 1388 году, когда Ли Сонге замыслил государственную измену. Впрочем, возможно, я сгущаю краски и опережаю события. Давайте будем последовательны.
Шаманская картина с изображением генерала. Предположительно, это генерал Чхве Ён.
National Folk Museum of Korea
В 1380-е годы у власти в Корё находился государь с коротким и звучным именем У. Специального посмертного храмового имени у него нет, поэтому он король-ван Ван У, или У-ван (1365–1389, правил 1374–1388). Сын Конмин-вана У-ван полагался на «старую аристократию» — влиятельные кланы, интересы которых представляли при дворе три чиновника: Ли Иним, Лим Гёнми и Ём Хынбан. И не считаем спойлером, но умерли они все в 1388 году. Год был для Корё очень насыщенный на казни и восстания. Что же тогда произошло?
Столкнулись внешние и внутренние противоречия. Ли Иним, Лим Гёнми и Ём Хынбан были обвинены У-ваном в заговоре и казнены. А китайская империя Мин (1368–1644) решила усилить свои границы и вернуть себе те самые земли, которые в 1356 году отошли к Корё. Два ключевых военачальника периода — Чхве Ён и Ли Сонге — имели противоположные точки зрения на потенциальные земельные приобретения Мин. Чхве Ён считал, что необходимо нанести упреждающий удар и продемонстрировать силу Корё. Ли Сонге, который ранее, в 1356 году, принимал участие в захвате тех самых земель, был не столь воодушевлен перспективами. Но У-ван принял сторону Чхве Ёна.
Судя по дальнейшим действиям У-вана, был правитель неосмотрительным и доверчивым. В наши дни он наверняка легко стал бы жертвой телефонных мошенников. Либо же У-ван настолько был горд и самовлюблен, что не принимал отказов, и нарциссизм сыграл злейшую из всех шуток.
У-ван не учел, что Ли Сонге со всей своей армией планом был недоволен. А ведь когда у тебя под управлением 50-тысячная армия и с большой долей вероятности нападение обречено, есть смысл задуматься об альтернативах. Итак, на одной чаше весов — мучительная и вряд ли скорая гибель от рук превосходящего силами врага, а на другой — отказ от подчинения и мятеж, который тоже закончится гибелью, если не удастся. Но тут есть крохотное слово «если», ведь мятеж может быть и успешен.
Ли Сонге выбрал жизнь и риск. На подступах к пограничной реке Амноккан, у острова Вихвадо, он повернул войска назад, на столицу. Как считается, при этом он провозгласил, что не может младшее государство нападать на старшее, тем самым начисляя себе будущие бонусы в международных переговорах. В столице, Кэгёне (ныне это Кэсон в КНДР), Ли Сонге захватил под стражу Чхве Ёна и объявил о низложении У-вана, которого сослали сначала на остров Канхвадо, а позднее — в город Каннын провинции Канвондо, где У-ван и скончался.
После казни Чхве Ёна и ссылки У-вана Ли Сонге не сразу пришел к власти. Сначала он посадил на трон сына У-вана по имени Чхан (1381–1389, правил 1388–1389), при котором стал регентом. Но прошло немного времени, и поползли слухи: а действительно ли У-ван был сыном Конмин-вана? Или же он был тайным сыном буддийского монаха Синдона (1323–1371), который имел на Конмин-вана большое влияние?.. А если У-ван — не сын Конмин-вана, то какое право имел он управлять страной и какое право управлять страной имеет его сын? Если вы сейчас тоже об этом задумались, то спешу вас огорчить: вряд ли мы когда-либо узнаем, была ли в этих слухах истина, или все было сделано для того, что свергнуть Чхан-вана и расправиться с потомками Конмин-вана. Все эти слухи были записаны уже в правление Ли Сонге и его клана, и нам теперь остается только сослагательное наклонение.
Но дело было сделано — народные массы и элита всколыхнулась против семилетнего правителя, и он был низложен и сослан. На следующий год ему и его отцу У-вану королевским приказом было дозволено покончить с собой с помощью яда. Смерть при помощи яда, несмотря на жестокость, считалась почетной, и ее применяли по отношению к знатным персонам.
Королем после Чхан-вана стал пожилой уже Конъян (1345–1394, правил 1389–1392). Он действительно относился к королевской семье, но влияния в Позднем Корё уже не имел. В течение трех лет правления Конъян-ван был марионеткой при Ли Сонге и поддерживающих его конфуцианцах-реформаторах. Именно при Конъян-ване были проведены нужные для Ли Сонге и его сторонников земельные реформы, проведена ротация среди приближенных к власти чиновников. Впоследствии Конъян-ван также был низложен, и власть наконец перешла к Ли Сонге.
Оставим за кадром вопрос, был ли серым кардиналом сам Ли Сонге, или за него важные вопросы решали конфуцианцы-реформаторы, в том числе Чон Доджон. Мне думается, что Ли Сонге, как и другие правители, были пешками в руках интеллектуальной элиты страны, но доподлинно это никогда не узнать.
Но мы познакомились с фактами и хронологией событий, а теперь обратимся к тому, как вокруг Ли Сонге постепенно стал создаваться миф. Ли Сонге оставался человеком из плоти и крови, но нужно было доказать законность его притязаний на трон. Адресатов для этого было сразу несколько: китайская империя Мин и население Корейского полуострова. Поэтому и методы были очень разные.
Одной из популярных историй, которая, как корейский соджу, куда сложнее, чем кажется, является легенда о том, как монах Мухак выбирал будущую столицу. Первые годы после основания Чосона столицей оставался город Кэгён (Кэсон), который ранее был столицей Корё. Но новое государство не могло существовать на месте старого, поэтому требовалось найти новое подходящее для него место. Ли Сонге попросил Мухака это место найти.
Мухак отправился в путь. Шел он с севера на юг, шел он долго по горам и долинам. Красивые места проходит, а все не то. Устал, но на отдых нет совсем времени. И тут проходит Мухак мимо бескрайнего поля, на котором старик, один-одинешенек, понукает упрямого осла: «Что ты идешь-то не туда, неуч! Как Мухак!» Мухак прислушался. Иероглифы его имени действительно были «не» и «учеба», но в таком контексте никто еще к нему не обращался. А старик-крестьянин знай все ворчит на застывшего на борозде осла.
Мухак приблизился к ним и, поздоровавшись, объяснил свою задачу: что идет он дни и ночи, а по пути нет никакого пригодного для столицы места. Старик тогда сказал: «Поворотись-ка отсюда на десять ли назад, там и будет город». Мухак поблагодарил его, поклонился, а когда поднял голову — ни старика, ни осла, а вместо поля — обычная горная долина. Непростой то был человек, посланный Мухаку наставник-дух. Последовал Мухак его совету и вернулся на десять ли назад. Там он нашел город Ханян, который и стал новой столицей Чосона. В память о встрече Мухака и того загадочного крестьянина в Сеуле есть район Вансимни, что дословно и означает «вернуться на десять ли».
Как мы помним по предыдущим главам, правителя в средневековой Корее всегда выбирает Небо. Указывает на подходящего человека Небо всегда нестандартно. В случае с Ли Сонге все началось с пророческого сна, который сейчас знает каждый кореец от мала до велика.
Когда Ли Сонге был еще военным и служил на северной границе, приснился ему странный и красочный сон. Якобы бродит он по крестьянскому двору, окруженный курами, и те громко шумят, хлопают крыльями, кудахчут. В этом сне Ли Сонге зачем-то заходит в сарай и выносит оттуда на своей спине три деревянные балки. На этом сон заканчивался, а ощущение чего-то неизбежного сохранялось. Поэтому Ли Сонге обратился к буддийскому монаху Мухаку с просьбой растолковать этот сон.
Узнав подробности, Мухак обрадовался, ведь кудахтанье кур означало, что Ли Сонге займет высокий чин, а три горизонтальные деревянные балки на сильной вертикальной спине Ли Сонге напоминали иероглиф «ван» — 王. А это означало, что Небо послало Ли Сонге весть о его избранности.
Эта короткая история сейчас встречается во многих корейских исторических мультфильмах о Ли Сонге, книгах, рассказах. Сюжет схож, но могут быть добавлены описания животных на постоялом дворе, одежда Ли Сонге и прочие детали. Тем не менее суть сна всегда передана одним образом: перенос звучания и образа на известные корейские слова — высокий чин кодын, иероглиф «ван» — правитель.
В «Оде о драконах, летящих к Небу» («Ёнбиочхонга»), помимо сна, есть и упоминание некоторой детской песенки, в которой также прославляется некоторый «деревянный ребенок» или «деревянный человек» мокча — 木子. Это тоже Ли Сонге, и шарада легко объясняется с помощью принципа кодирования пхаджа — 破字: фамилию Ли (李) можно представить как сочетание иероглифов «дерево» (木) и «ребенок» (子). Дословно же иероглиф «ли» означает «слива». Согласно тексту той детской песенки, «Мокча сядет на свинью и спустится до самых границ Самхан», то есть в год свиньи придет к власти и станет управлять всем полуостровом[24]. Другая же детская песенка еще более конкретна: «За стенами Согёна — огненный свет, за стенами Анджу светится дым, между ними ходит полководец Ли: хочет помочь простому народу»[25].
«Ода о драконах, летящих к Небу» — первый поэтический памятник корейской литературы, который был написан с применением собственной корейской письменности. Строфы были записаны и по-корейски, и по-китайски, причем привилегированная первая позиция отдавалась именно собственной корейской записи, что в то время было революционным событием.
Всего в «Оде о драконах» 125 строф. Основная часть стихов ориентирована на параллелизм между деяниями великих китайских императоров и корейских ванов. Подготовлена «Ода о драконах» была по приказу короля Седжона (1397–1450, правил 1419–1450). Дата создания текста — 1447 год.
Разворот книги «Ода о драконах, летящих к Небу».
National Museum of World Writing Systems
«Ода о драконах, летящих к Небу» для определения мифов о Ли Сонге — замечательный источник, потому что одной из причин создания произведения было именно укрепление легитимности правящей династии. Выше мы говорили, что Ли Сонге нужно было доказать легитимность и населению Корейского полуострова, и правящей элите империи Мин. Так для кого же была написана «Ода…»? Как ни странно, но целевой аудиторией были именно китайцы. Почему же?
Всему виной события конца XIV века. Предвосхищая восхождение Ли Сонге на трон, двое его идейных противников — Юн И (Юн Саган, годы жизни неизвестны) и Ли Чхо (годы жизни неизвестны) — в 1396 году отправились в империю Мин. На аудиенции во дворце они рассказали, что Ли Сонге — сын чиновника Ли Инима, одного из членов триумвирата при У-ване, противника империи Мин. Заговорщики не поскупились на детали и, войдя во вкус, обвинили и Конъян-вана, правившего в Корё на тот момент, в том, что он не связан с королевским кланом. И словно этого было недостаточно, добавили, что Ли Сонге и его соратник Чон Доджон планируют военный поход на Китай и жестокие репрессии против несогласных.
Поверила ли китайская сторона? Еще как! В том же году из Мин в Корё прибыл китайский посланник и выразил недовольство императора подобным положением дел. И самозванец на троне, и план по покорению северных земель, и антиминская элита у власти. Каждый из пунктов грозил обернуться карательным походом на Корё и свержением «узурпатора».
Поэтому, хотя при иных условиях происхождение Ли Сонге не должно было интересовать Китай, в данном случае сразу после основания нового государства, летом 1392 года, ко двору китайского императора отправился посол, который вез список двадцати двух предков Ли Сонге, доказывающий отсутствие родственных отношений с Ли Инимом. Корейская сторона очень старалась доказать навет и заговор, но нет ничего сильнее устоявшейся бюрократии. Раз до прихода к власти Ли Сонге был записан как сын Ли Инима, еще двести лет он оставался в китайских документах сыном Ли Инима. Это можно увидеть, например, в «Собрании установлений Великой Мин» («Да Мин хуйдянь», XVI век). Лишь в 1589 году китайская сторона внесла изменения в свои внутренние документы, касавшиеся Чосона. Проблема генеалогии Ли Сонге в корейских источниках называется «Опровержение клеветы о происхождении» («Чонге пёнму»), ее хронологические рамки — с 1394 по 1589 год.
Помня об этом, обратимся к «Оде о драконах, летящих к Небу». Составлена она была при короле Седжоне, сыне Ли Банвона и внуке Ли Сонге.
Летят шесть драконов Страны, что к востоку от моря,
В каждом деянии — благословение Неба.
С древними совершенномудрыми схожи, как половинки
Верительной бирки[26].
Название произведения отсылает к китайскому классическому памятнику — «Книге перемен» («Ицзин»), а именно к первой представленной гексаграмме, состоящей из шести горизонтальных черт. Эти черты символизируют светлую янскую энергию, Небо и, согласно толкованию, представляют шесть драконов. В «Оде…» эти шесть драконов — шесть предков Седжона, каждый из которых имеет храмовое имя: отец Ли Банвон (Тхэджон), дед Ли Сонге (Тхэджо), прадед Ли Джачхун (Хванджо), прапрадед Ли Чхун (Тоджо, ум. 1342), прапрапрадед Ли Хэнни (Икчо, годы жизни неизвестны) и прапрапрапрадед Ли Анса (Мокчо, ум. 1274). И если вы сейчас вдруг вспомнили Ван Гона и его «Всеобщие анналы», то да, принцип здесь такой же: через демонстрацию особенных возможностей, верных действий и человеческой избранности предков укрепляются все представители династии. Также любопытно, что в обоих случаях мы видим, как миф о правителе складывается в первую очередь в текстах, а не в устной традиции.
И чтобы китайская сторона понимала суть произведения, представлена не только запись на китайском языке, но и комментарий к каждому из стихотворений. Часть о Ли Джачхуне, отце Ли Сонге, абсолютно прямолинейна: «Наш родоначальник, живя в Кёнхыне, заложил основы правления ванов»[27].
Избранность касается не только Ли Сонге — Небо отметило и его прапрадеда Ли Чхуна.
«Когда Тоджо был в военном лагере, на дерево, растущее в его центре, сели две сороки. Тоджо захотел подстрелить их и подошел к ним примерно на сто шагов. Все воины посчитали, что он вряд ли попадет: слишком велико было расстояние до цели. Но Тоджо выстрелил, пронзив обеих птиц одной стрелой. В этот момент появилась большая змея, схватила сорок и положила их высоко на дереве, но сама есть не стала. Люди восприняли это как знамение того, что род Ли через два поколения ожидает благоприятная судьба, и воспели это в стихах»[28].
Мотив попадания одной стрелой в две цели достаточно част в корейской классике. При помощи такого образа одновременно подчеркивается и умение героя обращаться с оружием, и его потенциал как избранника Неба.
Есть в «Оде о драконах», летящих к Небу» и упоминание того самого пророческого сна Ли Сонге. Только без подробностей: «Многие пели песни, но он не уяснил волю Неба — разъяснена была во сне»[29]. Никаких деталей, только сам факт некоторого вещего сна, потому что важно именно то, что Небо послало избранному человеку сон. Для легитимации в массовом сознании простых людей уже этого было достаточно. В другом стихотворении рассказывается о пророческом сне Тоджо: якобы во сне к нему явился Белый дракон и попросил спасти от Черного дракона, и после того, как Тоджо застрелил Черного дракона, Белый предрек появление у Тоджо наследников[30]. Белый дракон в дальневосточной культурной традиции обычно связан с благоприятными событиями, в то время как черный дракон — это опасность, бедствие. Кроме того, драконы часто являются родителям во снах о рождении достойного потомка. Поэтому в данном случае сон Тоджо одновременно указывает на мастерство Тоджо и на скорое рождение в его семье сына.
Каким в «Оде о драконах» представлен Ли Сонге? Умный, талантливый, спортивный и имеющий отличительные черты во внешности — крупный нос и длинные мочки ушей. Это мы можем увидеть и на картинах оджин, — правда, все они были созданы после смерти Ли Сонге. При этом удлиненные мочки ушей часто встречаются на изображениях Будды Гаутамы.
Белая фарфоровая ваза с изображением облаков и дракона.
National Museum of Korea
Словом, «Ода о драконах» создает для читателей объемный мир, полный традиционных образов, отсылок, исторических параллелей. Но что из приведенных примеров действительно имело место? Трудно сказать наверняка. Даже о том, были ли мочки ушей Ли Сонге действительно необычны.
Есть в дальневосточной традиции представление о времени как о цикле. Как в фильме у Ким Гидока[31] «Весна, лето, осень, зима… и снова весна» (2003). По-корейски этот цикл называется мальсе сасан — «идея о конце времен». Согласно ей, нет ничего вечного: природные изменения, жизнь человека, расцвет и крах государства — все предопределено, у всего есть свой срок. Есть свой срок и у династии Ли.
И если «Ода о драконах, летящих к Небу» — это произведение, прославляющее династию Ли, то «Записи Чон Кама» («Чон Кам нок»), самое популярное запрещенное пророчество Чосона, обещали династии Ли скорый крах.
«Записи Чон Кама» («Чон Кам нок», XVI век) — профетическая книга, которая была распространена в период после XVI века и получила наибольшую популярность в XVIII–XIX веках. Согласно изложенным в ней пророчествам, в XIX веке (спустя пятьсот лет после основания Чосона в 1392 году) к власти должна прийти новая династия — Чон. Автор неизвестен. Точная дата составления неизвестна.
По своей форме «Записи…» — это беседа-мундап в форме «вопрос — ответ» специалистов по теории пхунсу чири соль Чон Кама и Ли Сима. Мужчины путешествуют по горам, изучают ландшафт Корейского полуострова и на основании него предсказывают периоды расцвета и упадка государств. Чон Кам и Ли Сим — герои вымышленные, но один из них явно связан с действующей династией, а другой — с грядущей.
Согласно «Записям…», династию Ли, которая черпает свое могущество благодаря энергии горы Пэктусан, должна сменить династия Чон, которая, в свою очередь, будет связана с горой Керёнсан. Представитель новой династии появится со стороны островов и называть его будут спасителем народа Чемином (濟民) или истинным человеком, сверхчеловеком Чинином (眞人).
Точная дата, автор и условия создания первой версии «Записей Чон Кама» неизвестны. Но, скорее всего, на возникновение пророчества повлияло восстание чиновника Чон Ёрипа (1529–1589) в конце XVI века. Восстание не удалось, но идея о свержении клана Ли и прихода к власти нового лидера начала проникать в сознание масс. Так, в летописи «Истинные записи Сонджо» («Сонджо силлок») встречаем предсказание-чхамсоль: «Поколения позднее Чон-сси [клан] придет к власти. Местом его будет храм Кэтхеса в горах Керёнсан уезда Ёнсан-хён»[32]. Однако Ким Синхве утверждает, что еще за сотню лет до указанных событий, в конце XV века, уже существовало пророчество, в котором говорилось об окончании династии Ли (деревянного ребенка) и смене ее кланом Чон[33]. То есть вот он, деревянный ребенок из «Оды о драконах, летящих к Небу».
Фамилия Чон и раньше упоминалась в контексте борьбы с Ли Сонге и его семьей. Например, по приказу того самого братоубийцы Ли Банвона (Тхэджона) был убит и популярный корёский чиновник-неоконфуцианец Чон Монджу (1337–1392). Причиной стал отказ Чон Монджу переходить на сторону Ли Сонге.
Свой отказ Чон Монджу выразил в стихах:
Пусть я умру, умру,
Сто раз умру.
Белые кости в прах обратятся,
А душа останется иль нет,
Но сердце, преданное государю,
Разве может изменить?
Отказ был столь явный, что спорить не имело смысла. На кэсонском мосту Сонджуккё прислужники Ли Банвона размозжили Чон Монджу голову булавой. Согласно городским легендам Чосона, на мосту до конца XIX века в дождь проявлялся темно-красный отпечаток, похожий на кровь. О происшествии скоро стало известно, и Чон Монджу вошел в историю как идеал верноподданного.
Мост Сонджуккё и гора Чурёнсан, где закопаны пояс и чиновничья одежда Чон Монджу, стали символами преданности. Находятся они в КНДР, но в Сеуле также в 1970 году была установлена статуя Чон Монджу у моста Янхвадэгё.
Самое примечательное в этой истории — это то, что Чон Монджу стал посмертным героем благодаря своему убийце. Ли Банвон в 1401 году велел присвоить Чон Монджу почетный титул мунчхунгон («верный гражданский сановник»), написал о Чон Монджу стихи и пригласил его детей на высокие должности. В 1432 году, уже в правление вана Седжона, Чон Монджу было даровано первое место в списке «Биографии верных вассалов» («Чунсин джон»), а в 1439 году были опубликованы его работы.
В 1628 году в городе Вонджу (провинция Канвондо) было распространено пророчество, которое, как считается, было связано с «Записями Чон Кама», и в нем упоминалась гора Керёнсан, однако имя спасителя корейского народа не было указано. В конце того же года впервые появляется пророчество, в котором упомянут «настоящий человек» чинин, и после этого термин все чаще упоминается в пророчествах и личных записях интеллектуалов. Историк Чон Хынсу считает, что первое появление термина относится к 1631 году и связано с историей о некоем полумистическом человеке по фамилии Чон, который жил в горах Каясан, имел необычную внешность и изображение солнца и луны на плечах[34].
В XVII веке продолжались восстания, осложненные тяжелым экономическим положением крестьян Чосона, а также сменой династии в Срединном государстве: китайская империя Мин была уничтожена маньчжурами, которые провозгласили империю Цин. К концу века вера крестьян в приход спасителя укрепилась настолько, что якобы была известна дата его рождения: год Земляной змеи киса, месяц Земляного дракона муджин, день Земляной змеи киса, час Земляного дракона муджин[35].
Национальный парк Керёнсан.
Wirestock Creators / Shutterstock
К концу XVII века появились первые предположения о том, что спаситель может быть не корейцем[36]. Предположительно, возникла эта идея из-за того, что в 1675 году распространился слух о возможном нападении Чжэн Цзина (1642–1681), сына Чжэн Чэнгуна, на Корейский полуостров. Загадочный Чон ожидался из-за моря, с юга, из-за некоторой водной преграды. И нет никакой ошибки: Чжэн и Чон записываются одним и тем же иероглифом.
В королевской летописи «Истинные записи правящего дома Чосон» («Чосон ванджо силлок») «Записи Чон Кама» упоминаются трижды: дважды в 1782 году (квон 14, день 20, месяц 11; квон 14, день 10, месяц 12) и однократно — в 1785 году (квон 19, день 16, месяц 3). В «Подневных записях королевского секретариата» («Сынджонвон ильги») — десять раз: семь раз — в 1739 году, дважды — в 1782 году, однократно — в 1787 году. И в большинстве своем это сведения о восстаниях, пытках и казнях.
Время шло, спаситель все не приходил. Но люди продолжали верить, ассоциируя его то с конфуцианским совершенномудрым, то с буддой грядущего Майтрейей. Упоминания подобного ожидания есть и в дневниковых записях нашего соотечественника Николая Георгиевича Гарина-Михайловского (1852–1906), который побывал на Корейском полуострове с исследовательской экспедицией, возглавляемой А. И. Звегинцевым (1869–1915) в 1898 году. Их основной задачей было изучение горы Пэктусан и возможного развития судоходства в северной части полуострова. В то же время Н. Г. Гарин-Михайловский собирал этнографический материал и кропотливо описывал встречи и беседы с корейцами и китайцами. Больше всего его интересовали корейские сказки.
А теперь, зная предысторию о некоем Чоне, давайте вместе посмотрим на два любопытнейших эпизода, записанных Н. Г. Гариным-Михайловским.
— Он (кореец. — Н. Ч.) говорит, что теперешняя династия царствует лишнее, оттого все так плохо и пошло в Корее. Что против предсказаний она уже двадцать пять лет больше царствует, а должен бы царствовать Пен.
— А где же этот Пен? <…>
— А этот Пен на острове живет, а только верно это или нет, он [кореец] не знает, и никто не знает, потому что, кто до сих пор попадал на этот остров, назад больше не возвращался: задерживают там… в солдаты, что ли, берут?.. Ему ведь тоже войско надо, чтобы прогнать старую династию[37].
Фамилия Пен — это, скорее всего, Чон в диалектной форме. На севере Корейского полуострова она звучала обычно как Тен. Возможно, здесь Гарин-Михайловский не расслышал переводчика.
Это обычная беседа с корейцем, который знает о грядущем явлении спасителя Чона и недоумевает, почему тот никак не идет. И династия-то уже лишнее правит, и проблемы в государстве с каждым годом лишь нарастают. Еще обратим внимание, что есть указание на воду и остров.
А теперь взглянем на другой пример того же сюжета. Гарин-Михайловский беседует со старостой в деревне, где остановились путешественники. И староста рассказывает ему, как умеет, собственную сказку.
В сказке речь идет о противостоянии двух кланов: Ли и Пак. Пак — это местный клан, представителем которого староста и является. Согласно региональной легенде, оба рода происходили из одного округа и боролись между собой за престол пятьсот лет назад. Причем это были не простые люди, а «богатыри, рожденные от женщины и луча священной горы». Богатыри, согласно сказке, после рождения становились невидимыми и улетали на священную гору, где выучивались у покровителя горы (сансина).
Когда настало время выбирать нового правителя, богатырю Ли приснился его покойный отец и сказал, что на следующий день будут драться два дракона: синий и желтый, и синий — это отец Пака, а желтый — это он сам. Богатырю Ли нужно было добить раненого синего дракона, что он и сделал. После этого к Паку явился его отец, который сказал: «Сын Ли не убил меня, отец его не догнал меня, и через пятьсот лет твой род сменит на престоле род Ли. Но берегись Ли и свое потомство спрячь от него»[38].
Тогда Пак со своими воинами ушел в буддийский храм. Согласно сказке, этот храм по-прежнему существует, но весь прямой род Пака был унесен драконом в небо. Произошло это пятьсот четыре года назад, и Н. Г. Гарин-Михайловский уточняет, что «это тем более интересует корейцев… Пак с минуты на минуту должен появиться»[39].
При этом описывается, что, возможно, потомок Пака по прямой линии живет на одном из островов Японского моря, но мы пока его не видим: «С моря слышны иногда с того острова песни, топот, шум. Но что там — никто наверняка не знает, потому что никто еще из пристававших к тому острову назад не возвращался. Предполагают, что именно из них и комплектует себе Пак то войско, которое понадобится ему, когда он явится законным претендентом на корейский престол»[40].
В этих двух примерах мы видим схожую идею (смена династии другой династией), также присутствует известное ограничение во времени — пятьсот лет — и указание на приход представителя новой династии с некоего острова, где в настоящий момент он готовит войско. А еще есть чудесный герой-богатырь, который рождается от «женщины и луча священной горы». Настоящее комбо! И горы, и солнце, и тайное рождение. А ведь это конец XIX века!
Похожий троп с невидимым богатырем упоминает исследовательница Ким Санджу: некогда в деревне Коэголь в уезде Сончхон родился ужасный видом младенец, мать закопала его, а соседи, не слыша детский плач, решили, что этот ребенок — чангун, то есть генерал[41]. Важным являются обстоятельства, при которых данная история упоминается: о малыше рассказывает лидер одного из массовых крестьянских восстаний Хон Гённэ (1780–1812)! По словам Ким Санджу, эта история случилась в середине XVIII века и была чрезвычайно популярна в регионе, что и вдохновило заговорщиков использовать ее, чтобы объяснять всем и каждому: младенец-генерал и есть будущий Чон Чинин[42].
Важным является и само название для подобного ребенка — чангун, «генерал». По-видимому, именно это слово скрывается в текстах Н. Г. Гарина-Михайловского под звучным «богатырь». Чангун — термин, который мы находим в шаманских практиках, где генерал — один из ключевых духов-защитников.
Например, выделяют тэ-чангун — «великий генерал». Такие генералы могут быть двух типов: «великий генерал Поднебесного» (чхонха тэ-чангун) и «великий генерал Подземного» (чиха тэ-чангун) или «женщина-генерал Подземного» (чиха нё чангун)[43]. Также они могли называться «великий генерал первой половины» (санвон тэ-чангун) и «великий генерал второй половины» (хавон тэ-чангун)[44]. Они выглядели (и по-прежнему могут сохраняться в корейских традиционных деревнях) как деревянные идолы с человеческими лицами и вертикальной палкой-туловищем. Устанавливали их на границе перед деревней или буддийским храмом, чтобы они отпугивали злых духов-квисин. Миссионер Джеймс Гейл вспоминал: «Вдоль дороги [стояли] дьявольские столбы (devil-posts) с оскаленными зубами. Их задача — не пускать злых духов. Когда в 1895 году разразилась холера, такие столбы стояли повсюду, и на каждом из них была вырезана надпись: “Это генерал, который охотится за духом холеры”»[45].
Обратим внимание, что в символизме великих генералов мы видим дуализм мужского и женского, Неба и Земли, а также посредничество генералов-заступников в установлении гармонии между миром живых и миром мертвых.
Другим важным генералом в традиционных корейских представлениях о мире является обан чангун — «генерал пяти направлений». Обан чангун, хотя и дух, по значимости уступает только Небу и его подчиненным. Джеймс Грэйсон предлагает оригинальную метафору для обан чангун — центральное положение на компасе, так как действительно этот генерал отвечает за четыре направления и центр[46].
Два из четырех Небесных правителя у ворот Онхомун храма Тонхваса, гора Пхальгонсан, город Тэгу, — северный и восточный Небесные правители. Задача таких статуй — охранять учение (Дхарму), защищать храм и верующих от злых духов, а также символически управлять четырьмя сторонами света.
Фото: HwangHuang, 2023. Источник: Wikimedia Commons, CC BY-SA 4.0
Генерал пяти направлений обан чангун руководит, соответственно, другими генералами, а именно: лазурным генералом чхондже чангун, в чьем ведении восточное направление; белым генералом пэкче чангун, в чьем ведении западное направление; южное направление оберегает красный генерал чхокче чангун; северное — черный генерал хыкче чангун; центральное — желтый генерал хвандже чангун. Символику пяти цветов и пяти направлений мы еще раз вспомним в следующей главе.
Святилища в честь обан чангун часто можно найти в домах слепых шаманов, гадателей-пансу. Это связано с различным отношением к генералам со стороны шаманок и шаманов: шаманки проводят камлания и задабривают духов непосредственно, а слепцы-гадатели обращаются к генералам чангун или духам-генералам синджан как к помощникам, через которых изгоняют злых духов. Путешественница Изабелла Бёрд Бишоп приводит описание подобной церемонии: пансу, используя палочку персикового дерева, читает определенные заклинания и вызывает духа-чангуна, чтобы тот в обмен на дары поймал злого духа[47].
Помимо двух обозначенных групп генералов, в шаманских практиках есть обращения непосредственно к духам ранее живших генералов. Среди таких генералов на особом положении стоит знакомый нам генерал Чхве Ён — тот самый противник Ли Сонге! Он один из самых популярных духов у шаманок. В честь него в деревнях строили святилища, куда помещали, помимо его изображения, также изображения членов его семьи. В честь его жены (которая описывается просто как госпожа-пуин) также ставился алтарь. Одним из любопытных элементов шаманской церемонии в честь генерала Чхве Ёна является стрельба в каждую из сторон света[48]. Это напоминает нам о генерале пяти направлений.
Кроме Чхве Ёна, в шаманских практиках встречается почитание и других генералов. Например, это отказавшийся поддерживать Цин генерал Лим Гёноп (1594–1646), считающийся покровителем боевых искусств и также особенно почитаемый рыбаками; верноподданный генерал Нам И (1441–1468) и др. Хотя часто шаманы могли включать в пантеон своих духов отдельных персон, почитание Чхве Ёна оказалось распространено по всему Корейскому полуострову.
Напоследок хочется мрачно пошутить, что Ли Сонге и Чхве Ёна после смерти объединяет неупокоенность: один лежит не там, где хотел, а другой веками работает без повышения в чине, откликаясь на призывы шаманок. Один Чон где-то прохлаждается, так и не явился, столько людей подвел.