Рассказ этот, хотя кое в чем и неправдоподобен, однако исстари многими людьми из уст в уста передается. Поэтому публикую.
Третья глава этой книги посвящена на первый взгляд только двум героям — Ван Гону, объединителю поздних Трех государств, и основателю Древнего Чосона Тангуну. Но за каждым из них скрывается собственный пласт исторических личностей и культурных кодов.
Государь Ван Гон (877–943, правил 918–943) — это, на мой взгляд, скрытый герой всей корейской мистической традиции Средневековья. Суровый военный на троне, о котором мы знаем больше легенд, чем реальных фактов.
Соглашусь с религиоведом Джеймсом Грейсоном, что в корейской истории было немного харизматичных лидеров — основателей династий, а потому смена правящих кланов часто опиралась на действия ключевых аристократических семей. Ван Гон — как раз такой тип правителя. Нехаризматичный и несвободный. С темными пятнами в биографии.
Но без Ван Гона корейская мифологическая традиция была бы совсем иной. Почему? Во многих своих исследованиях я доказываю (и сейчас буду это делать и здесь), что именно благодаря Ван Гону формируется новый тип средневековой легитимации власти в Корее, для которого была важна вера в чудесное.
Современное изображение Ван Гона в храме Кэтхэса. Автор Ким Джонгук. В качестве образца он опирался на бронзовую статую Ван Гона.
Wikimedia Commons
Ван Гон, основатель новой династии и нового государства, в отличие от всех героев первых двух глав, был человеком из плоти и крови: не рождался из яйца, не был сыном Небесного владыки и не спустился на священные горы. И тем не менее для его легитимации нужен был миф — и не один.
Самый простой и короткий — это история о встрече Ван Гона и буддийского монаха Тосона (827–898). Считается, что Тосон предсказал восхождение Ван Гона на престол на основе расположения семейного дома Ван Гона. Не подлежит сомнению, что монах Тосон изучил китайский фэншуй, «теорию ветров и вод», и решил переложить его основы на ландшафт Корейского полуострова — более горный и менее равнинный. Странствуя, Тосон увидел, что дом отца Ван Гона расположен в крайне выгодном с точки зрения фэншуй месте. В таком доме мог родиться великий человек, правитель, военачальник. И Тосон пожелал познакомиться с жильцами дома и оставить им для будущего наследника ценные советы.
Трудно сказать, когда именно эта история получила широкое распространение (и встречались ли Тосон и предки Ван Гона на самом деле), но Тосон неоднократно упоминается в политическом завещании Ван Гона «Десятичастное наставление» («Хунё сипчо», X–XI века). Так, Ван Гон утверждает, что надлежит править, опираясь на советы Тосона, и строить храмы только в разрешенных Тосоном местах. Можно сказать, что Тосон — это буддийский проводник Небесной воли. Поэтому я считаю, что Тосон был нужен Ван Гону как способ легитимации через мистическую теорию.
Приход Ван Гона к власти описан в «Исторических записях Трех государств», но косвенно — через биографии недостойных самопровозглашенных правителей, которых Ван Гон сменил, объединив весь Корейский полуостров. Звали их Кунъе и Кён Хвон. Можно сказать, что через принижение этой пары недобродетельных героев текст возвышал Ван Гона и легитимировал его право занять престол.
Давайте взглянем на эту историю подробнее.
Представьте королевство Силла на Корейском полуострове. Примерно IX век. Оно переживает не лучшие годы: повсюду разруха, во власти временщики, цель которых — наполнить собственные амбары.
У правителя от наложницы рождается сын, драгоценный наследник. Но придворный гадатель в растерянности: мальчик родился пятого числа пятого лунного месяца, а над домом его матери засияла будто бы длинная белая радуга, уходящая в небо. Покачав головой, гадатель докладывает королю: «Ваш сын родился в день двойной лошади, что само по себе нехорошо, но так он и с зубами родился, и под мистическими лучами. Это принесет беды королевству!»
Король был человеком суеверным, зря рисковать не любил. Поэтому приказал слуге расправиться с младенцем. Тот долго не думал и, завернув ребенка в ткани, бросил под крыльцо. Отчитался, что миссия выполнена, получил похвалу и лишнюю плошку риса. Все это видела рабыня-кормилица, которая не смогла бросить ребенка и вырастила как своего, несмотря на все тяготы. Единственное — повредила она ребенку глазик случайно. Хотя если рассуждать логически, вряд ли бы кто и признал в одноглазом хулигане королевского сына, если бы увидел. А мальчик действительно безобразничал. Да так сильно, что однажды рабыня не выдержала да и сказала в сердцах: «Страна тебя при рождении отвергла, а я спасла и тайком вырастила. Но нас казнят, если ты и дальше продолжишь свои выходки!» Как ни странно, но мальчик к ней прислушался и решил уйти в буддийский храм.
Покинув королевский двор, он сбежал в монастырь Седальса, обрил голову и стал монахом по имени Сонджон. Взрослея, он не вписывался в монашеские правила: был упрямым и безрассудным. Буддийские посты и молитвы нисколько не помогали усмирять его пыл.
Каждый раз перед принятием пищи монахи выстраивались в очередь, держа перед собой чашу для подаяний. И все началось именно с этой чаши и с этой очереди. Как-то днем раздался глухой стук, и Сонджон, наклонив голову, увидел, что в чаше лежит кусок костяной закладки с иероглифом «ван» — «король». Словно пролетевший ворон дал ему знак о настоящем предназначении.
В то время в Силла было неспокойно. Центральная власть слабела, а управление на окраинах постепенно переходило в руки мятежников или крупных землевладельцев. На дорогах же все чаще встречались разбойничьи отряды. Эти лихие девяностые IX века вдруг вдохновили Сонджона на подвиги во славу собственных амбиций.
Теперь Сонджон — Кунъе. Он покидает монастырь и начинает искать единомышленников для захвата страны или какой-то ее части. То к одной группе пристанет, то к другой. Наконец он стал приспешником военного Янгиля. Ночуя в монастырях, группа Кунъе днем захватывала восточную часть Корейского полуострова. Помня о буддийском опыте, он предлагает для своего войска новую бессословную систему: командиры делят с солдатами и тяготы, и радости, решения о наградах и наказаниях принимаются сообща. Это создает сильное чувство единства, и войско отвечает полной преданностью, называя его уже не монахом, а генералом.
Но чем больше земель захватывает Кунъе, тем более становится ненасытным. Уже и восток ему подчинился, и север Корейского полуострова. Все больше мятежников и разбойников переходят на его сторону. И вот наконец Кунъе решает, что достаточно силен. Провозглашает себя государем и начинает строить собственное государство на завоеванных территориях.
И вот здесь судьба Кунъе пересекается с судьбой Ван Гона: тот пришел в ряды Кунъе из покоренных земель. Происходил Ван Гон из зажиточной семьи, был талантливым и смекалистым военным — и Кунъе решает приблизить его к себе, поставив управлять стратегически важным округом Чхорвон.
К началу Х века в подчинении у Кунъе — весь север и восток Корейского полуострова. Время выбирать столицу. Предварительно выбор его падает на город Сонак, современный Кэсон. А войска Кунъе захватывают все больше и больше земель, совсем зажимая Силла на юго-востоке. Ван Гон становится одним из ближайших командиров, ключевой фигурой в окружении Кунъе.
Музей Корё в Кэсоне, КНДР. Расположен на территории учебного заведения Сонгюнгван.
Richie Chan / Shutterstock
Наступает 901 год. Кунъе провозглашает себя государем-ваном Позднего Когурё. Он объясняет, что восстанавливает справедливость: когда-то Силла позвала китайскую империю Тан, чтобы уничтожить Когурё, и теперь древняя столица Пхеньян стоит в руинах и заросла травой. Кунъе объявляет, что хочет восстановить былое величие северных земель и отомстить Силла. Учитывая, что он силласец, а никак не когурёсец, месть здесь скорее личная: семья отвергла его еще во младенчестве, и он хочет свой «кусок пирога» с рисом и женьшенем. К слову, о том, что Кунъе из королевской семьи, мы знаем только со слов Кунъе (аккуратно передаваемых историками). Он мог быть и обычным сыном рабыни, но об этом мы никогда не узнаем.
Кунъе играл свою роль со всей душой. Как-то раз он отправился на юг и посетил храм Пусокса в области Хынджу, где заметил на стене фреску с изображением силлаского правителя. Тотчас выхватил Кунъе свой меч и изрубил изображение так, что следы якобы оставались еще на много веков.
То ли роль так подействовала, то ли изначально был Кунъе немного психопатичен, но начинает его штормить. Сначала он решает, что Позднее Когурё — это несолидно и нужно свое. Так в 904 году на смену появляется государство Маджин с девизом «Воинское величие». А в 911 году он переименовывает Маджин уже в Тхэбон с девизом «Беспредельные и вечные добродетели». Возможно, Кунъе хотел поставить рекорд по числу государств, в которых последовательно может править один и тот же человек.
После, став королем аж в трех государствах по очереди, он, как та старуха из известной сказки Пушкина, решил быть «владычицей морскою», а вернее буддой. Трудно угодить человеку, у которого все есть, вот и Кунъе уже не знал, как еще себя развлекать. А с другой стороны, сам себя не провозгласишь Майтрейей, никто не провозгласит.
Так Кунъе стал божеством хотя бы в собственных глазах. Майтрейя — это будда грядущего, мы встречали его в мифах о сотворении мира. Майтрейя в какой-то мере спаситель мира и новый создатель. Работа тяжелая, но Кунъе решил, что идеально сможет с ней справиться. К делу подошел серьезно. Придумал себе легенду, подобрал соответствующую одежду: на голове — золотая корона, на теле — монашеская накидка. Старшему сыну дал имя Чхонгван-посаль, «бодхисатва Чистого света», а младшему — Сингван-посаль, «бодхисатва Божественного света», как будто вся его семья — уже не люди, а небожители. Каждое его появление на людях превращалось в религиозно-политический спектакль. Кунъе выезжал только на белом коне, украшенном цветными шелковыми лентами в гриве и хвосте. Впереди шли мальчики и девочки с флагами, зонтиками, благовониями и цветами; за ними — две сотни монахов, которые исполняли буддийские гимны. Так он показывал подданным: перед ними не просто правитель, а земное воплощение буддийского спасителя.
Кунъе не ограничился внешними эффектами. Он сочинил более двадцати книг, якобы буддийских сутр, и время от времени, усевшись в торжественной позе, лично их толковал. Но тексты были полны выдумок и странных сюжетов, которые явно выходили за рамки канона. Один из монахов, Сокчхон, прямо сказал, что это ложь и ересь, которой нельзя следовать. Узнав об этом, Кунъе пришел в ярость и забил его до смерти железным прутом. Так религиозный ореол все больше превращался в инструмент жестокой диктатуры.
Тем временем его ближайший соратник Ван Гон продолжал подниматься по служебной лестнице. В 913 году Кунъе пожаловал ему высокий дворцовый чин и сделал первым министром, фактически своим главным помощником в управлении страной. Уже в следующем году он еще раз сменил девиз правления и назначил Ван Гона командующим флотом ста кораблей, передавая тому в руки и крупные военные операции, и ключевые государственные дела.
Но чем выше поднималась его держава, тем более мрачным становился характер самого Кунъе. В 915 году его жена, госпожа Кан, попыталась вразумить мужа и упрекнула за жестокости и беззакония. В ответ он обвинил ее в измене, при этом уверяя, что узнал об этом «божественным провидением». Затем он прилюдно убил ее и своих детей, которых еще недавно называл небожителями. Казнь была чудовищна и жестока. И с каждым днем все страшнее становилось людям. Кунъе не терпел инакомыслия, был подозрителен и вспыльчив. Хватался за оружие всякий раз, как что-то нарушало его планы.
И на этом фоне в 918 году происходит странный и почти легендарный эпизод. В городе Чхорвон жил купец Ван Чанцзинь, приехавший когда-то из Танского Китая. Однажды на рынке он увидел необычного старика: крепкого, седого, в старинной одежде и шапке. В левой руке тот держал фарфоровую чашку, в правой — старое зеркало. Странник предложил купцу купить зеркало, и Ван Чанцзинь заплатил ему рисом. Мудрец тут же раздал рис нищим детям на улице и бесследно исчез. Когда купец повесил зеркало у себя дома, солнечные лучи упали на отражение и на поверхности проступила тонкая надпись — древние стихи-пророчество. В глазах современников это выглядело как знак: над царством Кунъе и самим буддой грядущего сгущается не только людское недовольство, но и сама судьба.
«Верховный владыка Шан-ди ниспошлет сына на земли Чин и Ма, чтобы сначала схватить курицу, а потом поймать утку. В год Змеи появятся два дракона. Один скроется в синем (зеленом) дереве, второй проявится в черном железе на востоке».
Чаша периода Корё.
Фото: Jens Mohr, Hallwylska museet/SHM, CC BY4.0
Когда Кунъе доложили об этой надписи, он потребовал срочно разыскать того старика, но никто не мог его найти. Лишь только глиняная статуя судьи загробного мира в храме Пальсапса напоминала его лицом и фигурой. Да разве дождешься ответа от статуи? Кунъе разгневался и потребовал, чтобы придворные чиновники истолковали надпись.
Рассмотрев пророчество так и эдак, чиновники пришли к неутешительному выводу: их казнят и за отсутствие расшифровки, и за ее верную интерпретацию, поскольку говорится в ней явно о скором крахе Кунъе.
«Верховный владыка Шан-ди ниспошлет сына на земли Чин и Ма» означало, что Небо пошлет достойного на земли Чинхан и Махан, что на юге Корейского полуострова. Курица — это Керим, другое название Силла. А утка — это первый иероглиф реки Амноккан. Если «сначала он схватит курицу, а потом поймает утку», то значит, захватит весь полуостров.
Два дракона — это два правителя. Нынешний и будущий. Дракон из синего дерева, то есть сосны, означает человека из города Сонак, что переводится как «сосновая гора». А дракон, что появится в черном железе, — это человек, что родом из Чхорвона, поскольку «чхор» (или «чхоль» без озвончения) — это «железо».
Подумали чиновники, кто каким драконом может быть, и пришли к выводу, что это олицетворения Кунъе, что жил в Чхорвоне, и Ван Гона, который родом из города Сонак. А это значило, что Ван Гон должен стать новым правителем, и говорить об этом Кунъе нельзя ни в коем случае. Поэтому придумали чиновники лживое объяснение строчкам на зеркале да и передали Кунъе. Он, конечно, Майтрейя, но годы службы ему оттачивают навык вранья до совершенства.
Спустя пару месяцев в дом Ван Гона постучали военачальники и предложили поднять восстание. Ван Гон отнекивался, как положено почтительному вассалу, но, когда в дело вмешалась его супруга и настояла, протянув доспех, отказать уже не мог. Кунъе попытался сбежать в лес, переодевшись в простую одежду, но трудно не разглядеть в одноглазом крестьянине недавнего Майтрейю. Так его и убили — либо простолюдины, либо военные.
Ван Гон взошел на престол. Было это в 918 году, и с этой даты можно считать начало государства Корё. Но на полуострове все еще было неспокойно: в 900 году на западе, в землях прежнего Пэкче, некий военачальник Кён Хвон провозгласил Позднее Пэкче и уж очень активно вмешивался в дела разоренного Силла. Военачальник он был талантливый — это можно объяснить тем, что его кормилицей в младенчестве была тигрица. Когда мать Кён Хвона оставляла малыша в поле и относила еду отцу-крестьянину, то к Кён Хвону из леса выходила тигрица и кормила своим молоком. Конечно, это должно было повлиять на его склонность к насилию.
Однако в «Оставшихся сведениях о Трех государствах» есть другая история о Кён Хвоне, которая показывает его с совершенно иной стороны. Якобы Кён Хвон родился от внебрачного союза благородной девицы из приличной семьи и мужчины-оборотня, что в своей истинной форме был… слизнем. А не состоялась свадьба с оборотнем, поскольку решила девица разузнать, кто к ней такой повадился по ночам, и воткнула в одежду мужчины иголку. А как отошел он из дома подальше да стал обращаться в истинную форму, тут пришел ему конец. Трудно сказать, какие качества ожидались у Кён Хвона от такого родства, история об этом умалчивает, но ясно, что в XIII веке его не слишком любили.
Не любили Кён Хвона и в X веке — ни чужие, ни свои: он воевал с Кунъе, воевал с Ван Гоном, пытался свергать правителей Силла и в итоге оказался низложен собственными сыновьями. Было наследников у Кён Хвона больше десяти, и едва решил он передать трон четвертому, как прочие дети договорились заточить отца в буддийском монастыре и самим поделить власть.
Как ни странно, но спас Кён Хвона Ван Гон. Новый правитель Корё обменял свободу Кён Хвона на присоединение земель Позднего Пэкче — и Кён Хвон, разочарованный в сыновьях, вполне был доволен такой сделкой. Впоследствии под управление Ван Гона перешли оставшиеся земли Силла и остров Тхамна, который ныне мы знаем как Чеджудо.
Это сокращенная история о приходе Ван Гона к власти, и я постаралась сохранить именно те части, которые могут помочь нам в интерпретации мифологических сюжетов и связи между ними. Обратим внимание, что в этом мифе, который был записан в конфуцианском сочинении, отчетливо виден буддийский мотив: Кунъе выдает себя за будду грядущего, но именно в буддийском храме появляется знамение о его скором крахе и приходе нового государя. Кунъе в этой истории постоянный оборотень: он не сын правителя, не буддийский монах, не достойный правитель, не отец своих детей и не муж жены своей; он нарушает все конфуцианские нормы и полностью дискредитирует себя. И напротив, Ван Гон остается ему верен и не хочет поднимать восстание.
Эта история — чонса, «официальная история». Она создана по правилам конфуцианской биографии: мы видим предысторию Кунъе, обстоятельства его рождения и чудесные знамения, ситуацию в стране во время его взросления, подвиг (создание государства и одновременно разорение его) и убийство Кунъе как результат. С этой точки зрения Ван Гон является героем-мироустроителем, поскольку способствует уничтожению недостойного правителя, который перестал слышать Небо и ведет себя неподобающе.
Разворот одного из томов «Истории Корё».
National Museum of Korea
Теперь посмотрим на следующий сюжет о Ван Гоне — достаточно обширный. Трудно сказать, когда именно он был создан, поскольку в письменном виде он представлен в «Истории Корё» («Корёса», XIV век), но элементы его упоминались и ранее. Я приведу его в пересказе, сохраняя основную канву и делая акценты на наиболее важных для нас элементах.
Жил-был человек по имени Хогён из рода Кан. Имя его означало «тигриный свет». Он говорил, что является представителем аристократии Силла и спустился с горы Пэктусан. Он женился и поселился к востоку от горы Пусосан, и жили они с женой хорошо, но детей не имели. Хогён был превосходным лучником и зарабатывал на жизнь охотой. Как-то раз вместе с девятью односельчанами он отправился в горы за тетеревами. Дело это небыстрое, и с закатом солнца они укрылись в пещере. Вдруг появился тигр и, громко зарычав, встал у входа в пещеру. Запертые мужчины посовещались и решили рискнуть — бросить тигру свои шапки: чью шапку тигр схватит, тот и выйдет наружу, покормит тигра.
Тигр схватил шапку Хогёна, и тому ничего не оставалось, как выйти. Он уже приготовился сражаться, но тигр внезапно исчез, а пещера обрушилась. Никто из девяти мужчин выбраться не смог.
Хогён вернулся и рассказал о случившемся жителям округа Пхённа. Обвалы в горах не редкость, поэтому никто не заподозрил ничего дурного. Но когда все собрались вновь провести обряд для несчастных девяти, то сначала совершили приветственный обряд для духа этой горы. И появилась женщина. Она назвалась духом горы и сказала, что одинока. Встретив Хогёна, она пожелала выйти за него замуж, чтобы править вместе с ним.
Поставив жителей перед фактом, что отныне Хогён — правитель этой горы, она забрала с собой новоиспеченного мужа и исчезла. Пришлось жителям подчиниться, даровать ему почетный титул и построить кумирню. Гору же назвали Курёнсан — «горой девяти драконов», в честь девяти погибших односельчан.
В этой части мы видим традиционный для корейской литературы мотив единения небесного и земного — где небесное представлено духом горы, а земное — человеком. Но Хогён — человек непростой. Его имя связано с тигром, а тигр — спутник горного духа. Таким образом, судьба его была предрешена еще до встречи с мистической вдовой.
Дух горы здесь представлен в виде женщины. Для средневековой Кореи это неожиданно, поскольку чаще дух представлен в виде мужчины — старца. Но духа-женщину, которая сама инициирует свой брак и встречу с суженым, мы можем найти, например, в шаманском мифе «Побу-хвасан и Сонмо чхонван», где дух горы Чирисан завлекла к себе буддийского монаха и благодаря их браку появились первые шаманки.
Также здесь мы видим отголоски традиционного представления о том, что у каждой горы может быть собственный дух-хранитель. Это дух-хранитель конкретного региона, не всей Кореи, как общее представление о горном духе сансине. Поэтому, когда Хогён женится на духе горы, он также становится хранителем конкретного региона.
Но Хогён не забыл и свою прежнюю жену. Он навещал ее по ночам и во сне — и у них родился сын, которого назвали Кан Чхун. В наши дни он точно стал бы звездой «корейской волны»: красивый, высокий, сильный и талантливый — все умел Кан Чхун, все его любили и им восхищались. Кан Чхун женился на дочери богатого чиновника и вместе с ней поселился на горе Огван.
Жил в то время гадатель Пхарвон, который хорошо разбирался в «теории ветров и вод». Странствуя, он пришел в округ Пусо, что к северу от одноименной горы. И гора его впечатлила своими характеристиками. А так как Кан Чхун был всеми любим и уважаем, то Пхарвон сразу сообщил ему о своей находке. Он посоветовал перенести дом на юг горы и посадить там сосны, чтобы позднее из этих мест родился тот, кто объединит Три Хан. Кан Чхун сделал, как посоветовал Пхарвон. Кроме того, он назвал поселение Сонак — «сосновые вершины». В семье Кан Чхуна родились два сына, и дальше речь пойдет о них.
Прежде чем перейти к следующей части, обратим внимание, как представлен Кан Чхун. Он тоже соединение земного и божественного. Сын человеческой женщины от мужа духа горы (как бы странно это ни звучало). Таким образом, мы уже заранее можем сделать вывод, что он будет являться носителем особых качеств.
Тем не менее в этом эпизоде акцент сделан не на них. О Кан Чхуне сказано лишь, что он был достойным и благодетельным человеком. А суть фрагмента в том, что Кан Чхун встретил гадателя Пхарвона и тот посоветовал, как с помощью фэншуй, без шаманских танцев и плясок с бубнами, улучшить условия жизни для рождения великого потомка. Да, потомком и будет Ван Гон, который объединит южные земли протогосударств Чинхан, Махан и Пёнхан. Кроме того, Три Хан — это часто и метафора для государств Корейского полуострова в средневековый период. Объединитель Трех Хан — это всегда герой-мироустроитель.
Но что здесь еще: Пхарвон — специалист по теории фэншуй, или теории пхунсу чири соль, если называть ее по-корейски. Официальная корейская история отмечает, что первым, кто принес пхунсу на корейскую землю, был Тосон. О Пхарвоне информации нет. Зачем же он здесь? Как я считаю, затем же, зачем и Тосон: обращение к пхунсу является еще одним способом упрочения власти Ван Гона. У нас получается, что Пхарвон встретил предка Ван Гона и сказал ему, что вот в этом месте есть особая энергия и ее можно использовать, если переместить дом и посадить сосны. А Тосон впоследствии снова подтвердит это, передав отцу Ван Гона инструкции для сына. Иными словами, приход Ван Гона к власти не случаен. Как сорока, которая летит рядом с Тхархэ, указывая на его избранность, так пхунсу — критерий избранности Ван Гона.
Младшего сына Кан Чхуна звали Кан Боюк. Он живо интересовался устройством мироздания и потому на некоторое время покинул родной дом и стал изучать буддизм в горах Чирисан. Позднее он вернулся домой и однажды увидел странный сон. Снилось ему, что он поднялся на гору, повернулся лицом к югу и справил малую нужду. Моча затопила горы и реки Трех Хан, которые превратились в серебряное море. Кан Боюк рассказал об этом сне старшему брату Кан Иджегону, и тот воскликнул: «Ты породишь столб, поддерживающий небеса!» И так Кан Иджегон вдохновился этими перспективами, что тотчас отдал брату в жены свою дочь Токчу. И нет, это никого не смущало, потому что близкородственные браки были привычны для корейцев вплоть до периода Чосон.
Кан Боюк же вместе с женой вернулся на гору Чирисан, где построил небольшой деревянный домик. Порой к нему захаживали другие буддисты, и один из них как-то сказал: «Если ты продолжишь тут жить, то можешь быть уверен, что твоим зятем станет великий Сын Неба из Тан».
У Кан Боюка и Токчу родились две дочери. Младшую звали Чиный, и она была не только красива, но и не по годам мудра. Когда она чуть подросла и могла уже выходить замуж, ее старшей сестре приснился сон, в котором та поднялась на вершину горы Огван и справила там малую нужду, затопив весь мир. Когда она проснулась и рассказала об этом Чиный, то Чиный упросила сестру отдать ей этот сон в обмен на юбку. Сестры договорились, и бартер состоялся.
И сложилось так, что как-то раз император Су-цзун из династии Тан (711–762, правил 756–762), будучи еще наследником престола, решил отправиться в путешествие по горам и рекам. И пересек он море, и добрался по рекам до селения Сонгак. Он поднялся на гору и, оглядевшись, заметил, что это место непременно станет столицей государства. На ночь Су-цзун инкогнито остановился в доме Кан Боюка. Увидев, что у того есть дочери, он попросил зашить разрыв на его одежде. Кан Боюк догадался, что перед ним непростой человек, и решил выдать за него свою старшую дочь. Но едва она переступила порог, как из носа у нее пошла кровь, и девушка убежала. Тогда Кан Боюк вызвал младшую дочь, и та не только починила одежду Су-цзуна, но и предложила им разделить вместе постель.
Горы Чирисан.
eimoberg. Korea-Mountain-Jirisan-11.jpg. 6 October 2006. Wikimedia Commons; originally published on Flickr. Лицензия: Creative Commons Attribution 2.0 Generic
Су-цзун прожил у Кан Боюка месяц, и к его уходу Чиный призналась, что беременна. Тогда Су-цзун признался, что он наследник престола, и подарил Чиный лук и стрелы со словами: «Если ты родишь мальчика, отдай ему это».
Родился у Чиный действительно мальчик, и назвали его Чакчегон. Кан Боюк и Чиный посмертно были удостоены почетных титулов.
Здесь мы видим сразу несколько традиционных корейских мифических сюжетов, собранных вместе. Похоже, когда чиновникам дали цель обеспечить Ван Гону идеальную биографию, они решили зайти сразу с козырей и собрали полный комплект представлений о чудесном.
Итак, у нас есть два сна, и оба сбылись. Сны, хоть и однообразные, но необычные: в них герой или героиня поднимается на гору и там облегчает себе жизнь и мочевой пузырь. Запомним этот момент: сны с мочеиспусканием на гору — это уникальный силлаский троп.
Самый популярный эпизод, связанный с подобным сном и продажей его, — это сон младшей сестры Ким Юсина (595–673), военного-хварана из Силла. У него было две сестры — Похи и Мунхи. Как-то раз Похи приснилось, что она поднялась на Западную гору, помочилась с нее и затопила столицу. Когда Похи рассказала наутро Мунхи этот сон, то Мунхи выменяла его на парчовую юбку. Спустя некоторое время в дом к Ким Юсину пришел его друг Ким Чхунчху — будущий правитель Силла. Ким Юсин и Ким Чхунчху играли в мяч, и во время игры у одежды Ким Чхунчху оторвалась завязка. Ким Юсин попросил Похи пришить, но она отказалась, и вместо нее появилась Мунхи. Ким Чхунчху и Мунхи полюбили друг друга, Мунхи забеременела, вышла замуж за Ким Чхунчху и родила ему шесть сыновей.
Не правда ли, сюжеты о сестрах и продаже сна похожи? Две сестры меняют сон на юбку, и младшая сестра оказывается в выигрыше. В эпизоде из «Всеобщих анналов» сон снится и Кан Боюку, и его старший брат толкует этот сон как знамение о выдающихся потомках. Указание на Ван Гона? Возможно. Отметим также, что нам снова указывают на особое географическое расположение, которое влияет на будущее человека: если Кан Боюк будет жить в одном и том же месте, то станет зятем правителя из Тан, что и произошло. Оказалось, что правитель из Тан в гостях куда более реален, чем «небесный пирожок» ханыль-тток — метафора недостижимого.
В эпизоде выше есть еще один знакомый нам элемент — это передача некоторого дара будущему достойному наследнику: Су-цзун отдает Чиный лук и стрелы. В конфуцианской Корее умение стрелять из лука — неотъемлемое достоинство благородного мужа, и мы можем вспомнить миф о Чумоне, великом лучнике, который стал основателем Когурё. В данном контексте Су-цзун дает не просто абстрактный предмет, по которому его сын сможет найти отца, а отец — узнать его, а предмет семантически окрашенный. Лук и стрелы — это достойный конфуцианский муж, потенциальный правитель.
Давайте посмотрим теперь, что произошло дальше с Чакчегоном — сыном Чиный и Су-цзуна.
С детства Чакчегон был умным и проницательным. И уже в пять или шесть лет спросил у матери: «Кто мой отец?» Чиный на это ответила: «Из Тан». (Судя по всему, именно так написано во «Всеобщих анналах». Она попросту не знала его имя.)
Когда Чакчегон подрос, он освоил все шесть конфуцианских искусств: умел верно выполнять ритуалы, исполнять и понимать музыку, стрелять из лука, управлять колесницей, читать и писать, владеть счетом. Больше всего ему нравились и удавались каллиграфия и стрельба из лука. На шестнадцатилетие Чиный подарила Чакчегону лук и стрелы его отца.
От радости Чакчегону не терпелось попрактиковаться, он выпустил из лука сто стрел и сто раз попал в цель. После этого он пожелал навестить отца и на торговом корабле решил пересечь море. Но едва исчез берег, как все вокруг скрыл плотный туман и корабль застыл на месте. Совершив гадание, капитан постановил: «Нужно избавиться от человека Когурё». Чакчегон — как был, с луком и стрелами, — бросился в воду. Благодаря его самопожертвованию тут же поднялся попутный ветер и корабль поплыл. Но и Чакчегон не умер: он нашел большой валун и залез на него. Когда корабль скрылся из виду, перед Чакчегоном появился древний старец: «Я король-дракон Западного моря. Каждый вечер здесь появляется старый оборотень-лис, принимая облик монаха. Он появляется из пустоты и скрывает солнце, луну и звезды туманом. А потом играет на барабанах и, придя сюда, забирается на этот валун и читает сутры. От его проделок у меня ужасно болит голова! Пожалуйста, помогите. Я слышал, что вы искусный лучник. Умоляю, избавьте меня от страданий».
Украшение в виде головы дракона. Период Корё.
National Museum of Korea
Чакчегон согласился. И когда пришло время, из ниоткуда зазвучала музыка. Кто-то шел. Старик снова появился и убедил Чакчегона стрелять, не колебаться. Прозвенела, натянувшись, тетива — и старый мертвый лис упал на землю. Восхищенный, старик предложил Чакчегону посетить подводный дворец.
Дракон хотел отблагодарить своего спасителя и, расспросив, предложил семь сокровищ. Но Чакчегон улыбнулся: «Чего я действительно хочу, так это править Восточным государством». На что старик, тоже улыбаясь, ответил: «Дождитесь — в третьем поколении ваших потомков это будет гарантированно. Не стоит торопить судьбу!»
Пока Чакчегон размышлял над выбором сокровищ, за спиной раздался голос: «Почему бы тебе не попросить дочь дракона себе в жены?» Так Чакчегон и поступил. Старик, не колеблясь, согласился и отдал в придачу к дочери и семь сокровищ.
Когда Чакчегон и его супруга собирались вернуться на берег, девушка, судя по всему раздосадованная поворотом судьбы, вдруг сказала: «У моего отца также есть ивовый посох и свинья. Они важнее, чем семь сокровищ, попроси их». Чакчегон в этот день решил ни с кем не спорить и снова обратился к старику. Дракон поколебался: «Посох и свинья — мои талисманы, но могу ли я отказать тебе в этой просьбе?» В виде компромисса он оставил себе посох, а Чакчегону и дочери отдал свинью.
Статуя свиньи в храме Пульгукса, 2013.
Фотография Н. Чесноковой
Чакчегон и дочь дракона вернулись на сушу, в родной край Чакчегона. Люди были счастливы и первые дни только и делали, что пировали. Спустя год драконья свинья отказалась заходить в хлев — и, как уверенные свинозаводчики, Чакчегон с супругой сказали, что готовы пойти за свиньей туда, куда она сама захочет. А свинья захотела в Сонгак и легла прямо на старое место, где ранее был дом Канчхуна.
Это еще не окончание истории Чакчегона, но здесь уже много важных структурных элементов, которые мы можем вместе проговорить. Интересно самое начало истории, где Чакчегон растет без отца, потом спрашивает у матери, кто он, и получает лук и стрелы на совершеннолетие. Аналогичный троп мы видим в шаманских песнях о сотворении мира. Правда, здесь Чакчегон увлекается приключениями и до отца не доезжает. Что, скорее всего, к лучшему, поскольку Су-цзун к этому моменту либо скончался, либо близок к концу своей жизни.
Но обратим внимание, что если в шаманских песнях девушка рожает от небесного божества, то в этой истории его роль передана китайскому императору. А идея между тем одна и та же: союз небесного и земного, где небесное — это Сын Неба, император, а земное — дочь буддийского монаха.
В сюжет же внезапно у нас встраивается чужой эпизод, и в корейской литературе это история о лучнике Котхаджи. Записана она также в «Оставшихся сведениях о Трех государствах».
Согласно этой истории, Котхаджи был воином в отряде некоего вельможи Янвона, который отправлялся в Танский Китай. По пути корабль, на котором плыл Янвон и его подчиненные, остановился у острова Кокто и не мог двинуться дальше. Так прошло два дня, и Янвон велел гадателю разъяснить, что делать. Тот сказал, что на острове есть чудесный пруд, где нужно принести жертву.
Подготовили ритуальные подношения, положили. Вода в пруду взметнулась, но корабль так никуда и не поплыл. Зато ночью Янвону приснился некий старик, который попросил оставить на острове одного хорошего лучника. Проснувшись, Янвон рассказал о сне своим подчиненным, и те решили положиться на волю случая: написали на деревянных дощечках свои имена, окунули их в пруд и стали ждать, какая дощечка быстрее утонет. Утонула дощечка Котхаджи, ему и выпало оставаться на острове. Корабль же под попутным ветром поплыл в Тан.
Когда Котхаджи печально размышлял о своей участи, стоя в одиночестве на берегу пруда, оттуда появился тот самый старик. Он представился драконом, владыкой Западного моря и пожаловался на монаха, который спускается с неба, читает заклинания и обходит пруд. И если в рассказе о Чакчегоне у старика просто болела голова, то несчастный владыка Западного моря из истории о Котхаджи постепенно лишался своей семьи. От действий монаха вся семья его всплывала на поверхность, и монах каждую ночь пожирал одного из драконов, разрывая тела и выгрызая кишки и печень. Когда прибыл Котхаджи, в живых оставался сам владыка, его жена и их дочь.
Котхаджи дождался ночи и появления монаха. Когда тот уже решил убить и съесть старика, Котхаджи выстрелил в него и попал первой же стрелой. Монах обернулся лисом-оборотнем да тут же и издох. В награду Котхаджи получил дочь владыки Западного моря и вернулся на корабль на двух драконах (которыми были, очевидно, старик со старухой).
Словом, Чакчегон и Котхаджи — почти братья-близнецы по сюжетным поворотам. Откуда же берется свинья? По-видимому, свинка здесь — это элемент уже из старой культурной традиции Когурё. В «Исторических записях Трех государств» находим такую запись:
В девятнадцатом году (1 г. до н. э.).
Осенью, в восьмом месяце, сбежала свинья, [предназначенная] для жертвоприношения. Ван повелел Тханни и Саби поймать ее. [Они] обнаружили ее в болотах Чаноктхэк, перерезали ножом жилы на ногах. Узнав об этом, разгневанный ван сказал: «Как [они] посмели ранить животное, [предназначенное] для жертвоприношений Небу?» Затем бросил их обоих в яму и убил.
В девятом месяце ван серьезно заболел, и прорицатель сказал: «Это мстят духи Тханни и Саби». Когда ван повелел умилостивить их, наступило облегчение[19].
В Когурё существовала практика позволять свинье искать подходящее место для жизни — и не только место. Так, в 208 году, есть такая запись:
Зимой, в одиннадцатом месяце, сбежала свинья, предназначенная для жертвоприношения. Сторож гнался за ней до деревни Чутхон, но там замешкался и не мог схватить ее. [В это время откуда-то] появилась женщина лет двадцати, восхитительно красивая. Со смехом она опередила его и схватила [свинью]. Тогда преследователь и взял [свинью]. Прослышав об этом, ван крайне удивился и захотел увидеть эту женщину. Ночью в простой одежде [он] направился в дом женщины и велел [своему] слуге доложить о себе. Узнав о прибытии вана, в этом доме не посмели отказать [в приеме]. Ван вошел в покои, позвал эту женщину. Когда он хотел ею обладать, женщина сказала [ему]: «Не осмелюсь перечить повелению великого вана, но, если случится так, что родится сын, прошу вас не оставлять его без внимания». Ван пообещал ей. К третьей страже ван поднялся и вернулся во дворец. <…> Осенью, в девятом месяце, женщина из Чутхона родила сына. Счастливый ван сказал: «Это Небо ниспослало мне наследника!» Ранее случай с жертвенной свиньей помог найти его мать, и поэтому ван решил назвать сына Кёчхе («жертвенный поросенок»), а его мать возвел в [сан] младшей супруги (соху) вана[20].
Да и в средневековый период изображение свиньи было частью ритуала в северных провинциях. Так, в провинции Пхёнандо на обеденный стол перед невестой ставили тведжи-тток, дословно «свиной тток». Тток — это рисовая клецка, и в данном случае она была приготовлена в виде свиньи. Считалось, что если невеста съест такое блюдо, то будет ее брак счастливым, полным благополучия и радости, а в семье появится много детей.
Вернемся же к Чакчегону и трудностям его личной жизни.
Однажды дочь дракона выкопала колодец прямо за окном спальни нового дома. Через этот колодец ходила она туда и обратно во дворец драконов Западного моря. Как-то раз она договорилась с Чакчегоном: «Когда я ухожу домой, не подсматривай за мной, иначе я не вернусь!»
И конечно, когда есть строгий запрет, страшно хочется его нарушить. Примеров этому много в любой литературе. Вот и Чакчегон не смог. Ну казалось бы, ходила его жена домой и раньше, никакой интриги. А теперь поставила условие — и Чакчегон сразу же решил проверить, как работает система наказаний. Он подсмотрел за тем, как его жена с дочерью залезают в колодец и, обернувшись в желтых драконов, ныряют. Окружает их при этом пятицветное облако. Чакчегон восхитился, но не понял, что тут такого удивительного. Зато жена, едва вернувшись, с порога обвинила его в несоблюдении договора и нарушении ее личных границ. Учитывая, что Чакчегон ей не понравился сразу, это явно был повод, а не причина. В Древней Корее слово «развод» не было в обиходе, и тем не менее случилось именно это. Жена Чакчегона, дочь морского дракона, ушла от него вместе с их маленькой дочерью. Чакчегон раскаялся и понял, что не считался с женой и относился к ней как к престижному выигрышу, но время уже было упущено. Последние годы своей жизни Чакчегон провел в изучении буддийских текстов в храме Чангапса на горе Соннисан.
Нефритовые предметы в форме свиньи.
National Museum of Korea
Нарушение уговора — действительно частый элемент сюжетов в культуре разных народов. Интересно, что в корейском фольклоре похожий эпизод и схожие отношения между героями мы можем найти в народной сказке «Небесная фея и дровосек».
Говоря о Чакчегоне, нельзя упомянуть еще и некоторую особенность его имени. Дело в том, что ни в одной из хроник нет указаний на то, какая у него фамилия. Если современные исследователи приписывают Хогёну и его потомкам фамилию Кан, то Чакчегон стоит особняком — и после него потомки получают фамилию Ван, что дословно значит «правитель». Возможно, Чакчегон — первый носитель этой фамилии по своему статусу непризнанного побочного сына китайского императора. Хотя можно предположить, что на тот момент это была не фамилия, а прозвание, указание на происхождение.
Также обратим внимание на слог «гон» в его имени, а также в имени его деда Иджегона и, как мы увидим позднее, его потомков. Единого мнения о том, что этот слог значит, у ученых нет. Возможно, это искаженный силлаский титул кан. А, возможно, этот иероглиф присутствовал в именах всех старших детей в семье вместо фамилии, как сейчас в Корее у братьев и сестер есть общий иероглиф-слог в именах.
Дочь дракона до того, как вернуться к семье, родила четырех сыновей. Старшего из них звали Ван Ёнгон, но он позже оставил от имени только первый слог Ён. А прозвище у него было Мунмён.
Он был высок и силен, имел красивую бороду и внушительный облик. Считал, что сможет подчинить себе Три Хан. Как-то раз во сне он увидел удивительно прекрасную женщину и там же, во сне, сделал ей предложение, которое она приняла. Но сны не вечны — и Ван Ён проснулся. Позже, когда он переезжал из Сонака в Юнань, на дороге он увидел словно свое ожившее сновидение. И так как он был человеком решительным, то женился на незнакомке, не откладывая. Фамилии у незнакомки не было, и решено было дать ей фамилию Хан[21].
Несколько лет они жили вместе в старом доме в Сонаке, но затем Ван Ён решил построить новый дом южнее. В то время Тосон — тот самый специалист по корейской «теории ветров и вод»! — отправился в путешествие по Корейскому полуострову. Он поднялся на Пэктусан, откуда обозрел все территории, и далее направился на юг.
Вот и дошел Тосон до строящегося дома Ван Ёна. Посмотрел и пробормотал себе под нос: «Зачем вы посадили коноплю в месте, где выращивают просо?» — и пошел своей дорогой. Но та самая девица из сновидения, госпожа Хан, услышала эти слова и побежала за мужем. Ван Ён поспешил догнать Тосона — и вот уже двое болтают о том о сем.
Решили они вместе подняться на горы и исследовать «артерии гор и рек» — так и называются по-корейски цепи гор с отрогами и русла: артерии как кровеносные сосуды. Изучив ландшафт, Тосон постановил, что если построить в нужном месте Сонака дворец определенной формы, то в следующем году непременно родится чудесный наследник. Также Тосон подготовил для него свои записи, подписав их «Объединителю Трех Хан». И в этом месте и был заложен дом, где впоследствии родился Ван Гон.
Это третий и самый большой миф о Ван Гоне — даже не столько миф, сколько биография Ван Гона и его предков, посмертно возведенных в статусы правителей. Как вы видите, текст не самостоятелен, а состоит из множества фрагментов из корейской, китайской и общей дальневосточной литературной и мифологической традиций. Однако сквозь разные эпизоды проходит идея о связи между человеком и природой — теория пхунсу чири соль, корейский фэншуй. До Ван Гона к ней никто не обращался для утверждения легитимности, но именно благодаря ему и частым отсылкам к пхунсу в мифах Корё, развлекательных рассказах, политических решениях и дебатах эта географическая теория прочно стала ассоциироваться с правителем.
От Ван Гона теперь перейдем к другому историческому герою — Тангуну.
Одним из самых известных и важных, но при этом самых сложных для интерпретации является миф о Тангуне — основателе первого корейского государства Чосон, впоследствии прозванного Древний Чосон (Ко Чосон). Впервые миф был записан только в XIII веке в «Оставшихся сведениях о Трех государствах», поэтому мы говорим о нем только сейчас, после мифов о других основателях. Древний Чосон был основан в 2333 году до н. э. и просуществовал до 108 года до н. э. Сам период принято делить на три: период Тангуна (2333–1122 гг. до н. э.), период Киджа (1122–195 гг. до н. э.) и период Вимана (194–108 гг. до н. э.). Даты внутри периодов достаточно условны.
Многие корейцы верят, что Тангун действительно существовал. Например, в опросе 2011 года более 40% корейцев сказали, что считают Тангуна реальной исторической фигурой. Это неслучайно: сначала правители Корё и Чосона, а затем президенты Республики Корея немало для этого сделали. Более того, в КНДР есть мавзолей Тангуна, где хранятся останки его и его супруги, поэтому без Тангуна обойтись никак нельзя.
Давным-давно на небесах жил Хванин, по-другому — Индра. И была у него семья, и был у него сын от второй жены, которого звали Хванун. Хванун любил смотреть с облаков на землю и как-то раз упросил отца отпустить его вниз. Сепарация, все дела, пора начинать собственную жизнь.
Хванин, как заботливый отец, проверил, куда Хванун собрался, затем снабдил его бирками для правления и ценными указаниями. И Хванун в сопровождении слуг отправился на землю. На горе Тхэбэксан под большим алтарным древом основал он Город Духов Синси, потому что был он дух и все сопровождавшие его тоже были духами.
Однажды к Хвануну под алтарное древо пришли медведица и тигрица. Они просили помочь им стать людьми. Хванун дал им двадцать зубчиков чеснока и стебель полыни и пообещал, что сотворит чудо, если тигрица и медведица останутся на сто дней в пещере и за это время ни разу ее не покинут.
Портрет Тангуна. Художник Чхэ Ёнсин (1850–1941).
한국데이터베이스산업진흥원
Здесь можно пошутить, что медведица впала в спячку и провела сто дней как одну ночь, — и кто знает, как много будет правды в этой шутке. Но тигрица действительно не смогла выдержать веганскую диету и клаустрофобию, а потому сошла с дистанции. Медведица же благополучно пережила и скудный паек, и сто дней темноты.
По окончании испытания она вернулась к Хвануну, и тот превратил ее в прекрасную девушку. И казалось бы, все здорово, живи и радуйся, но через некоторое время опять появилась бывшая медведица у алтарного древа. Плакала она, что хочет создать семью, а не с кем, потому что людей нет, одни животные кругом. Пришлось Хвануну брать дело в свои руки: обернулся он человеком из плоти и крови и взял ее замуж. От этого брака родился сын — Тангун Вангом.
В 2333 году до н. э. основал он столицу государства в городе Пхеньян и назвал государство Чосон. Позднее перенес столицу в Асадаль (и никто до сих пор до конца не уверен, где это находилось). Через тысячу пятьсот лет правления Тангуна из Китая появился Цзи-цзы (или, по-корейски, Киджа). Тангун передал государство ему и позднее стал горным духом. К этому моменту было Тангуну уже тысяча девятьсот восемь лет.
Этот миф повествует о появлении первого корейского государства и одновременно о Тангуне — сыне небесного божества и превращенной в человека медведицы.
Интересно, что, хотя с Кореей чаще ассоциируется тигр, в мифе человеком становится медведица. Возможно, это связано с тем, что первоначально миф существовал в устной форме и распространялся среди представителей племени, тотемом которых был медведь. Эти люди с тотемом медведя прогнали тех, у кого был тотемом тигр, и так появилось это противостояние. Проверить едва ли возможно, но в целом ничто гипотезу не опровергает.
Обратите внимание, Тангун не является демиургом! Он создает государство, а не мир. Не создает мир и Хванун, который лишь управляет тем, что уже существует! Уже есть горы и реки — как минимум; точно есть пещеры, чеснок и полынь! Хванун наблюдает с небес, а значит, уже есть разделение на земное и небесное пространства! Почему так? Потому что к моменту записи этого мифа Корея уже прочно входила в китаецентричную систему и демиургом в таком случае мог быть только демиург китайской мифологии. Не мог корейский — даже величайший — герой создать мир раньше героя китайского, не соответствует это суровой конфуцианской иерархии. Все демиурги у нас будут либо связаны с шаманскими мифами, либо с островом Чеджудо.
Тогда как появился миф о Тангуне и почему он так важен для корейцев, если Тангун не демиург и никогда им не являлся? Попробуем разобраться.
Миф о Тангуне был записан в XIII веке. Словосочетание «тринадцатый век» применительно к азиатской части Евразии — это монгольские завоевания. Да, Русь тоже была завоевана монголами. Подчинилось монгольской империи Юань и Корё после пяти кровопролитных набегов. К слову, скорее всего, первый контакт между русскими и корейцами произошел именно в XIII веке, в ставке монгольского хана. Но письменных свидетельств контакта не сохранилось, можно только говорить о том, что представители обоих государств были в одном и том же месте в одно и то же время.
Календарь с летоисчислением от Тангуна, где 1946 год записан как 4279-й.
National Folk Museum of Korea
При чем же тут Тангун? Как считают ученые, миф о Тангуне появился для того, чтобы сплотить корейцев перед лицом внешней угрозы. В таких условиях правителям и интеллектуалам требовалась мощная идеологическая опора, способная объединить общество. Образ Тангуна как легендарного основателя Древнего Чосона оказался удобным решением: он превращается в национальный символ и начинает восприниматься не только как прародитель государства, но и как отец единого корейского народа.
В XV веке интерес к древней истории Кореи усиливается еще заметнее. Выходят новые исторические сочинения, первые главы которых посвящены Тангуну, но интерпретация мифа меняется: теперь Тангуна чаще описывают как небесное существо, которое непосредственно нисходит с небес, а не как сына небесного существа и медведицы, прошедшей через испытание (та версия, что сохранилась в «Оставшихся сведениях о Трех государствах»).
Интерес к Тангуну был связан и с политическими задачами. Новая династия Ли в государстве Чосон сознательно укрепляла свои позиции через апелляцию к глубокой древности: само ее название отсылает к Древнему Чосону, государству Тангуна. В это время Тангун окончательно закрепляется как общий предок корейцев и их главный символ. Уже с 1412 года, при короле Тхэджоне (1367–1422, правил 1400–1418), в Пхеньяне регулярно проводят обряды жертвоприношения великому предку Тангуну, а в 1425 году, при Седжоне (1397–1450, правил 1419–1450), там строят его храм; источники также упоминают храм в горах Кувольсан, связанный с этим культом.
В середине XV века образ Тангуна получает и «календарное измерение». В «Истинных записях Седжона» («Седжон силлок») упоминается алтарь Тангуна на острове Канхвадо, а параллельно вводится особое летоисчисление от времени его правления — танги. В хронике «Всеобщее зерцало Восточного государства» («Тонгук тхонгам», конец XV века) говорится, что Тангун взошел на престол в двенадцатый год правления китайского императора Яо, в год дракона; пересчитав это в привычные даты, ученые обозначили 2333 год до н. э. как начало его царствования и отправную точку нового летоисчисления. Эта система датировок на протяжении долгого времени использовалась в Корее и в измененном виде продолжает циркулировать иногда и в наши дни, подчеркивая значимость Тангуна как символического начала корейской истории. Например, в Москве, в Государственном музее спорта, я увидела корейский документ 1988 года, который подписан при помощи танги.
В XVI веке интерес корейцев-интеллектуалов к Тангуну заметно ослаб. Однако во время корейско-японской Имджинской войны (1592–1598) древний прародитель снова оказался востребован. Насильно вывезенные в Японию корейские гончары ставили в своих новых поселениях статуи Тангуна и совершали перед ними обряды, как перед духом предка. Это показывает, что для простых людей он оставался живым символом корейской земли и корейского происхождения даже вдали от родины.
В XVII веке интерес к Тангуну вспыхнул с новой силой. После маньчжурских завоеваний 1630-х годов Корея была вынуждена признать зависимость от династии Цин (1644–1912), которую в конфуцианской Корее воспринимали как варварскую. Привычная картина мира, где Китай — безусловный культурный центр Поднебесной, дала трещину. На этом фоне распространилась идея соджунхва, согласно которой именно Корея наследует подлинную китайскую культурную традицию и сама становится Малым Китаем, хранителем истинного конфуцианского порядка. Одновременно усиливается интерес к собственным, подлинно корейским истокам — к мифу о Тангуне и государству Древний Чосон.
Отдельные интеллектуалы пытались рассматривать миф о Тангуне уже в рациональном ключе: доказывали его историчность и говорили о широких границах древнего корейского государства.
В XIX веке Корея переживала глубокий кризис: социальное неравенство, экономические трудности, ослабление конфуцианской системы ценностей и нарастающее давление западных и японских держав. В этих условиях традиционная картина мира переставала работать и фигура Тангуна вновь оказалась в центре внимания. В прокламациях крестьянских восстаний того времени часто звучали призывы вернуть золотой век древнего корейского государства, основанного Тангуном, — прошлое представлялось как потерянное время справедливости и порядка, к которому нужно вернуться.
В новое время миф о Тангуне не исчез, а, наоборот, получил новое звучание и стал частью политической и культурной борьбы. В период японского колониального правления в начале XX века корейский национализм активно опирался на образ Тангуна как на доказательство древности и самостоятельности корейской истории. Для многих деятелей независимого движения он был не просто мифическим правителем, а символом того, что у корейцев есть собственные корни, не сводимые к китайскому или японскому прошлому. Неслучайно в документах Временного правительства Кореи за рубежом иногда использовали летоисчисление танги, подчеркивая непрерывность национальной традиции.
Японская колониальная историография, напротив, стремилась ослабить значение Тангуна. Часть японских ученых представляла его исключительно как легенду, стараясь показать, что Корея не имела полноценной древней государственности и потому естественным образом должна находиться под внешним управлением. Отголоски этих споров в науке ощущаются до сих пор: одни исследователи видят в Тангуне прежде всего мифологический образ, другие подчеркивают, что в течение веков корейцы воспринимали его как вполне реального прародителя нации.
После раздела полуострова и образования двух корейских государств миф о Тангуне стал использоваться по-разному. В Республике Корея он остался частью школьной программы и национальной символики: о нем вспоминают по случаю Дня основания государства и в популярных пересказах мифов, хотя официальная историческая наука, как правило, относится к нему с осторожным скепсисом. В КНДР, напротив, образ Тангуна сделали важной частью государственной идеологии. В районе Пхеньяна был «обнаружен» и затем монументально перестроен мавзолей Тангуна; власти КНДР представляют его как могилу реального государя, от которого ведут происхождение все корейцы.
Мавзолей Тангуна, КНДР.
Laika ac. Laika ac Mausoleum of Tangun (7987312460). jpg. 10 August 2012. Wikimedia Commons; originally published on Flickr. Лицензия: Creative Commons Attribution-Share Alike 2.0 Generic
Говоря о Тангуне, обязательно нужно сказать и о таком явлении, как фальсификация истории. И самым ярким примером подобной практики является псевдоисторический труд «Древние записи [о временах царства] Хван[гук] и Тан[гуна]» («Хвандан коги»).
«Древние записи [о временах царства] Хван[гук] и Тан[гуна]» — одно из самых спорных произведений в корейской историографии. Согласно этой книге, в глубокой древности на территории Корейского полуострова существовали огромные державы — сначала Хвангук, якобы правивший тысячелетиями, затем Пэдаль, а затем Древний Чосон с сорока семью поколениями правителей Тангуна — задолго до традиционно признаваемых корейских государств и почти параллельно с ранними цивилизациями Месопотамии. В предисловии сказано, что текст был собран в 1911 году, в эпоху японского колониального господства, но современный читатель знаком с книгой только в виде списанной и изданной в 1979 году версии, подготовленной активистом Ли Юрипом.
Именно вокруг происхождения книги и ее содержания и разгорелся главный скандал. Профессиональное сообщество историков практически единодушно считает «Древние записи [о временах царства] Хван[гук] и Тан[гуна]» подделкой и примером псевдоистории: по их мнению, это текст, созданный уже в XX веке, который только выдает себя за древнюю компиляцию. На это указывают и необычный язык, и отсутствие надежной цепочки передачи рукописей, и явное стремление автора «дорастить» корейскую историю до многотысячелетнего масштаба и приписать древним корейским государствам огромные территории вплоть до значительной части Азии. Историки подчеркивают, что подобных данных не подтверждают ни археология, ни независимые письменные источники, и рассматривают книгу скорее как продукт националистической фантазии и самоутешения в условиях колониального и постколониального опыта.
Тем не менее у «Древних записей [о временах царства] Хван [гук] и Тан[гуна]» есть и сторонники: энтузиасты и ультранационалисты, для которых этот текст стал почти предметом веры. Они видят в нем истинную историю Кореи, якобы замалчиваемую академической наукой, и используют книгу как аргумент в пользу идеи о том, что корейская цивилизация старше и масштабнее, чем принято считать. По этой причине книга регулярно возвращается в общественные дискуссии: то как объект критики со стороны ученых, то как символ альтернативного, мифологизированного взгляда на прошлое.