По мнению средневековых интеллектуалов, слабый разум женщины делал ее более внушаемой и падкой на наущения ересиархов и лжеучителей. Подобно праматери Еве, женщина первой поддавалась любым губительным соблазнам, а затем искушала окружавших ее мужчин, ведя их к погибели. В этом смысле все средневековые писатели были согласны в убеждении: самой частой причиной греховных поступков мужчин, клириков и мирян, является женщина. С другой стороны, эта же предполагаемая слабость женского рассудка и духа, неумение быстро распознать добро и зло, божественное и дьявольское, снимала с женщин часть ответственности в случае религиозных заблуждений.
Как и во всех прочих сферах деятельности, в религиозной жизни женщинам отводилась роль ведомых и подвластных.
Конечно, женщины были участницами всех религиозных движений Средневековья, как тех, что оставались в пределах католической ортодоксии, так и тех, что развивались за границами официальной Церкви. При этом число женщин, которые формулировали и распространяли собственные еретические учения, было совсем незначительным. Средневековое общество оставалось патриархальным, и в любых религиозных сообществах лидерство принадлежало мужчинам. Лишь немногие женщины — адепты ересей — проповедовали наравне с мужчинами, чуть большее число было допущено к совершению религиозных обрядов.
При этом вклад женщин в распространение еретических идей был крайне эффективным. Болтовня за прялкой долгими зимними вечерами, сплетни у колодца или на рынке, поучения юных дев старшими родственницами, рассказы паломниц — вот каналы, по которым ереси или просто религиозные предрассудки распространялись в женской, да и мужской среде. Как и в любые другие времена, рассказы кумушек застревали в умах обывателей куда лучше, чем проповеди ученых мужей.
Вальденсы, поклоняющиеся дьяволу в обличье козла, и ведьмы, пролетающие мимо на сатанинский шабаш. Миниатюра из рукописи, XV в.
Bibliothèque nationale de France. Département des Manuscrits. Français 961
Нередко грань между католической ортодоксией и ересью была очень тонкой и не всегда очевидной и для самих последователей, и для тех, кому приходилось рассматривать их взгляды. Отправной точкой движений вальденсов[68], лоллардов[69] и гуситов[70] была критика института католической церкви и нравов духовенства, а вероучительные и дисциплинарные расхождения были их следствием. Философско-мистические учения иоахимитов, францисканцев-спиритуалов, братьев свободного духа вырастали из стремления обновить духовную жизнь Церкви, но уводили последователей за ее границы. Движения бегинок и бегардов зарождались как католические, и лишь часть их приверженцев исповедовала неортодоксальные взгляды.
Настоящую и серьезную вероучительную альтернативу католицизму представляли так называемые дуалистические ереси, восходившие еще к позднеантичному гностицизму: богумилы и катары. По сути, катаризм последней трети XII–XIII века веков был самостоятельной религией, использовавшей некоторые христианские образы. Быстрое распространение дуалистических ересей в Италии и на юге Франции стало следствием поверхностной христианизации большинства населения и кризисом католической иерархии, больше занятой делами политики и власти, чем евангельской проповедью.
Среди многочисленных проблем церковной жизни юга Франции в XII веке была одна, напрямую касавшаяся женщин. В этом регионе было крайне мало женских монастырей, поэтому даже знатные дамы были лишены возможности получать знания о христианской вере и вести духовную жизнь. Неудивительно, что с появлением в Лангедоке катарских проповедников множество женщин, особенно из высших слоев общества, обратилось в новую веру самостоятельно или вместе со своими мужьями. На основе сохранившихся документов историки подсчитали, что среди «совершенных» женщины составляли в разное время от 30 до 50%. В катарской церкви женщина не могла быть епископом, но имела возможность получить статус «совершенной» (prefecta) и совершать главный обряд катарских общин — «утешение» (consolamentum). Этот ритуал совершался над верующим дважды в жизни: первый раз как инициация, второй — на смертном одре, после чего многие катары принимали решение о ритуальном посте (endura) — полном отказе от пищи вплоть до последнего вздоха. «Совершенные» мужчины и женщины, или «добрые люди», вели аскетический образ жизни: полностью отказывались от сексуальных отношений и мясной пищи. Нередко «совершенные» вдовы и девицы собирались в подобия монастырей, предпочитая спокойную жизнь рискованному делу миссии. Такие дома-монастыри почтенные отцы семейств сразу же начали использовать в своих интересах, отдавая в них юных или малолетних дочерей, которым не могли или не хотели дать приданое. Однако при первой возможности такие девушки покидали стены катарского «дома» и находили спутника жизни.
Благодаря материалам инквизиционных процессов до нас дошло множество имен благородных дам и простолюдинок, приверженных катаризму. Самая известная из них — Эсклармонда[71] де Фуа (ум. 1215), дочь Рожера Бернара, первого графа де Фуа. Мать Эсклармонды принадлежала к роду Транкавелей — одному из самых могущественных в регионе Альби. На протяжении Альбигойских войн главы дома де Фуа и Транкавелей формально сохраняли верность католическому исповеданию, однако множество их родичей примкнуло к катарам. Среди них была и Эсклармонда. Как и было положено знатной девушке, она вышла замуж и родила детей. Прожив в добропорядочном католическом браке двадцать пять лет, в 1200 году Эсклармонда овдовела и начала совершенно новую жизнь. Она примкнула к катарам, а в силу своего высокого происхождения и, как мы можем предположить, выдающегося духовного рвения сразу оказалась в кругу катарских лидеров. Через несколько лет над Эсклармондой и еще тремя женщинами, принадлежавшими к высшей знати Лангедока, совершили церемонию consolamentum, и они стали считаться «совершенными». Обряд был необычным и, как бы мы сейчас сказали, высокоранговым: его провел катарский епископ Тулузы Гильаберт де Кастрес, а среди присутствующих были родственники Эсклармонды, в том числе ее брат Раймонд Роже, новый граф де Фуа, открыто симпатизировавший катарам. В новую веру под влиянием Эсклармонды обратились ее невестка Филиппа, тетка Фаис и, вероятно, многие другие дамы из их окружения. Поскольку эти женщины не являлись феодальными сеньорами de jure, Церковь и королевская власть обращали на них меньше внимания, чем на мужчин, таким образом позволив им стать настоящими матриархами катарских сообществ[72]. Они охотно брали на себя ответственность за обращение родственников и родственниц, устраивали браки между верными адептами катаризма и воспитывали следующие поколения.
Крепость Монсегюр, 2024 г.
CristiDumi / Shutterstock
Вместе с братом Раймондом Роже и обращенными родственницами Эсклармонда занялась укреплением позиций катаров в землях, которые привыкла считать своими: по легенде[73], именно она отстроила крепость Монсегюр — главную военную твердыню еретиков, а также начала кампанию по разгону католических монастырей. Очевидно, что Эсклармонду считали лидером и учителем, поскольку она оказалась среди участников диспута между катарами и католиками, который состоялся в городе Памье в 1207 году. Считается, что на этом диспуте с католической стороны участвовал на тот момент никому не известный испанский священник Доминик де Гусман, который через несколько лет создаст Орден проповедников специально для проповеди среди катаров. Присутствие женщины на богословском диспуте было для католического духовенства совершенно немыслимым, и, по легенде, Эсклармонде даже не позволили взять слово.
В 1209 году в Лангедоке началась военная кампания против катаров, известная как Альбигойский крестовый поход. У него было две цели: первая — искоренение ереси на юге Франции, а вторая — перераспределение земель и власти в регионе. Религиозные и прозаические светские мотивы сливались воедино в этом противостоянии. Разумеется, это была мужская война: мужчины сражались, мужчины проводили инквизиционные процессы и вершили суд, и они же оказывались первыми жертвами расправ и приговоров. В руки крестоносцев неизбежно попадали и женщины. Как правило, «совершенные» катары обоих полов твердо держались своих убеждений и именно в их отношении было вынесено большинство смертных приговоров. Рядовые адепты выказывали большую гибкость, поддаваясь увещаниям или угрозам инквизиторов, и поэтому обычно приговаривались к различным церковным наказаниям: ношению желтого креста на одежде, совершению паломничества, недолгому тюремному заключению, постам и т. д. Формальное примирение с католической Церковью не всегда было искренним, и множество катарских женщин втайне сохраняли свои религиозные симпатии. Именно благодаря сети безопасных домов, тайных троп и секретных убежищ, поддержание которых было почти полностью заслугой женщин, катарам удавалось укрывать выживших «совершенных», совершать обряды и передавать учение вплоть до первых десятилетий XIV века.
Было бы ошибочным полагать, что катарское вероучение было феминистски ориентированным. Среди катаров господствовало мнение, что «совершенная» женщина в определенном смысле теряла принадлежность к полу и к ней следовало относиться как к мужчине. Действительно, в катарской среде женщины пользовались сравнительно большей свободой в выражении своих религиозных чаяний, однако она проистекала не столько из постулатов веры, сколько из неразвитости катарских «церковных» структур.
Вопрос о том, насколько хорошо обычные верующие, как мужчины, так и женщины, понимали религиозные постулаты — неважно, шла ли речь о католицизме или о его альтернативах, не имеет однозначного ответа. Религиозный синкретизм, то есть смешение ортодоксальных и неортодоксальных, а также языческих идей в умах простых прихожан, остается неискоренимой проблемой даже для современного общества. Несомненно, были женщины, которые, подобно Эсклармонде де Фуа, делали сознательный и самостоятельный выбор в пользу ереси. Другие лишь разделяли решения отцов, мужей или большинства соседей. Но был в истории Средневековья уникальный случай, когда женщина, именем которой было названо еретическое движение, лично не была к нему причастна.
В 1260 году в Милан в сопровождении взрослого сына приехала скромная вдова по имени Гильельма (1210–1281). Она отличалась благочестием и вела уединенный образ жизни в одном из городских домов. Молва о ее святой жизни быстро разошлась по городу и округе, и к Гильельме начали приходить за советом, утешением, а позднее — и за исцелениями, которые она творила. Женщина была доброй католичкой и, проведя двадцать лет в Милане, тихо скончалась. Ее похоронили с почестями в цистерцианском монастыре в Кьяравалле рядом с городом. На первый взгляд, ничем не примечательная биография. Удивительным образом скромная жизнь и смерть Гильельмы стала отправной точкой религиозного скандала.
Время, которое Гильельма провела в Милане, было непростым для религиозной жизни его обитателей. По причине ожесточенной борьбы между кланами Висконти и делла Торре город почти десять лет находился под церковным интердиктом (запретом совершать любые таинства, кроме крещений), снятым лишь в 1277 году. Замершая церковная жизнь немедленно спровоцировала подъем старых ересей — катаров и вальденсов, а также самых разнообразных религиозных движений среди мирян. Особенную популярность благодаря цистерцианцам из Кьяравалле в городе имело учение Иоахима Флорского (1135–1202) о третьем Завете и третьей эпохе в истории человечества, в которой должно было наступить тысячелетнее Царство Христа. Иоахим называл конкретную дату смены эпох — 1260 год, поэтому многие миланцы жили в понятном напряжении. Вторым популярным течением были гумилиаты — покаянное объединение мирян, которое балансировало на грани ортодоксии и ереси. В конце XII века их объединения были официально осуждены из-за близости к вальденсам. В 1202 году движение раскололось: одна часть мужской и женской ветви гумилиатов примирилась с католической Церковью, другая все больше сближалась с вальденсами. В умах простых людей элементы католического учения, самых разнообразных ересей, суеверий и предрассудков сплавлялись между собой причудливым образом, заставляя даже опытных инквизиторов хвататься за голову.
Именно из такой среды происходили самые верные почитатели Гильельмы, которых она называла своей семьей. После торжественных похорон женщины миланцы начали приходить на ее могилу и просить о заступничестве, считая усопшую святой. Образ праведницы начал быстро обрастать легендами. Первая, вполне невинная, касалась происхождения Гильельмы и гласила, что женщина была дочерью чешского короля. Неясно, пустила ли этот слух сама отшельница, или же он свидетельствовал о желании учеников видеть свою наставницу не простолюдинкой, а знатной особой. Лидер гильельмитов, Андреа Сарамита, даже отправился в Прагу, чтобы найти там родичей покойной, но вернулся, не добившись успеха. Вторая легенда была куда более экзотичной. Гильельма якобы родилась в день Пятидесятницы — в праздник, когда Церковь вспоминает излияние Святого Духа на апостолов, — и имела некую мистическую связь с этой ипостасью Святой Троицы. И в то время, как одна группа почитателей молилась у гроба Гильельмы об официальной церковной канонизации, вторая часть обсуждала все новые и новые слухи о божественности своей наставницы. Некоторые даже говорили о близком воскресении ее из мертвых, подобно Христу.
В 1284 году инквизиторы опросили самых активных гильельмитов и узнали из их уст удивительные вещи. Нам остается только гадать, действительно ли эти утверждения исходили от отшельницы и стали исходной точкой культа или были плодом воображения ее учеников. Андреа Сарамита сообщал, что Гильельма лично утверждала, будто является живым воплощением Святого Духа на земле, и без ее участия не совершается ни одна месса. Данизио Коста полагал, что благодаря Гильельме обратятся в христианскую веру иудеи и мусульмане. Другие ученики, напротив, свидетельствовали, что при жизни Гильельма всячески отрицала любые попытки отождествить ее со Святым Духом и с руганью выгоняла тех, кто говорил подобное. Все опрошенные отделались незначительными церковными наказаниями и были отправлены восвояси.
Инквизиторы, однако, недооценили одну исключительно деятельную особу из «семьи» Гильельмы — сестру Майфреду де Пировано, гумилиатку. Если Андреа Сарамита, очевидно, искренне верил в божественность Гильельмы, то сестра Майфреда решила возглавить спонтанно развивавшееся движение. Она объявила себя священницей и преемницей Гильельмы в качестве воплощения Святого Духа. В монастыре гумилиаток в Бьяссоно она быстро создала настоящий культ: помазывала «святой водой», которой были омыты останки Гильельмы, раздавала гостии, «освященные» на ее могиле, служила мессы и проповедовала. Ее идеи были очень близки учению Иоахима Флорского: скоро должно было наступить Царство Святого Духа, эпоха новой Церкви, во главе которой встанет женщина-папесса. В этой роли сестра Майфреда видела, конечно же, только себя.
Культ, созданный Майфредой, быстро распространился по округе. Верующие приезжали в Бьяссоно, чтобы поцеловать ноги «госпоже наместнице Бога на земле». Предприимчивая сестра нашла место и верному Андреа Сарамите, объявив его «единородным сыном» Гильельмы. Другие адепты получили посты «особого секретаря» и «кардинала-электа». Художники писали в храмах фрески с изображением Гильельмы как одного из лиц Троицы, а священники отправляли службы с особыми гимнами в ее честь. В кошелек сестры Майфреды быстрым ручейком текли пожертвования.
Карта «Папесса» из колоды Таро Висконти — Сфорца, созданной в сер. XV в.
The Morgan Library & Museum
Разумеется, бурная деятельность гумилиатки очень быстро привлекла внимание церковных властей, которые уже во второй раз инициировали инквизиционный процесс над гильельмитами. Выяснилось, что, как и прежде, взгляды учеников «святой Гильельмы» на ее личность были самыми разными: между теми, кто чтил память подвижницы по всем правилам католического культа, и теми, кто видел в ней инкарнацию Святого Духа, находился целый спектр мнений. Инквизиторы предъявили обвинения тридцати последователям и последовательницам секты. Из них только троим были вынесены смертные приговоры — Майфреде ди Пировано, Андреа Сарамите и еще одной гумилиатке, сестре Джакоме деи Бассани. Всем троим вменили создание и распространение ереси, а Майфреде — узурпацию священнического служения (незадолго до процесса папский престол издал специальную буллу, согласно которой наказанию подлежал любой, кто осмеливался выдавать себя за священника, не имея на то прав). В начале осени 1300 года приговоренные закончили свою жизнь на костре.
Останки несчастной Гильельмы, которая еще несколько лет назад имела все шансы на прославление в лике католических святых, были эксгумированы, сожжены и развеяны по ветру, а посвященные ей изображения и тексты уничтожены. Факты и многочисленные легенды со временем прочно переплелись друг с другом, и в первой половине XV века были записаны в виде жития, которое больше напоминало не церковный текст, а сказку или рыцарский роман. В нем Гильельма представала дочерью короля Англии и женой короля Венгрии, бесконечно спасалась от ложных обвинений и непристойных предложений, очаровывала принцев и государей, странствовала по свету и в конце получала награду, достойную святой. Однако ее литургическое почитание сохранилось лишь в одной небольшой деревне в окрестностях Милана.
Память о сестре Майфреде ди Пировано приняла не менее странную форму: считается, что именно она в монашеском одеянии и папской митре изображена на карте «Папесса» в колоде карт Таро Висконти — Сфорца, созданной в середине XV века.
В то же время, когда на юге Франции бушевала ересь катаров, на севере Европы процветало движение бегинок. Бегинки были добрыми католичками, и настолько добрыми, что привычный для того времени темп церковной жизни — редкое причастие и исповедь, не всегда качественные проповеди, отсутствие доступа к Священному Писанию, — заставлял женщин искать новые формы религиозной жизни. Они предпочитали вести апостольскую жизнь не за стенами монастырей, а оставаясь в городе: некоторые жили в одиночку, подобно отшельницам, другие собирались в небольшие общины, чаще всего при храмах, где вместе молились, читали Писание и благочестивые книги, учили девочек, помогали бедным. Бегинки не приносили монашеских обетов и при желании могли вернуться к обычной жизни, например выйти замуж. Бегинские общины были тесно связаны с городским служением монахов-цистерцианцев и нищенствующих братьев — доминиканцев и францисканцев. Тем не менее достаточное количестве женщин, вышедших из бегинской среды, в разное время обвинялись в ереси.
Далее я расскажу истории двух одаренных и неординарных женщин — писательниц, бегинок. Истории, которые вначале очень похожи, в конце диаметрально расходятся, и ни одна из них не заканчивается счастливо.
Все сведения о жизни нашей первой героини, Маргариты Порет[74] (1258–1310), дошли до нас благодаря материалам инквизиционного процесса над ней. Маргарита была уроженкой графства Эно (территория современной Бельгии) и вела жизнь, типичную для бегинок своего времени. Среди остальных сестер ее выделяли глубокая духовная жизнь и поиск собственного пути к постижению Бога. Несмотря на то что бегинки, как и другие горожанки, часто были грамотными и по мере возможностей занимались религиозным самообразованием, ни одна из них не имела сколь-нибудь систематической богословской подготовки. Их знаний хватало для того, чтобы учить основам веры, но если речь шла о сложных материях — о выражении молитвенного и мистического опыта, об описании личных отношений с Богом, то словарь, доступный обычным женщинам, был абсолютно недостаточным.
И все же Маргарита Порет написала книгу. Текст быстро разошелся в копиях в епархии Камбре и попал в руки местного епископа. К сожалению, книга ему совсем не понравилась — настолько, что он объявил сочинение еретическим и приказал сжечь все имеющиеся экземпляры. Впрочем, епископ Ги де Коллемедио не был кровожадным чудовищем. Маргарита отделалась легким испугом: ей было приказано смотреть на сожжение своего литературного детища и больше никогда ничего не писать. Словом, после 1306 года у женщины был прекрасный шанс прожить долгую жизнь и умереть в собственной постели. К сожалению, она им не воспользовалась.
Скульптура бегинки во дворе монастыря бегинок. Амстердам, Голландия, 2017 г.
Pier Giorgio Carloni / Shutterstock
В 1308 году стало известно, что Маргарита Порет написала новый вариант своей книги, получивший название «Зерцало простых душ», и продолжила распространять его, заручившись поддержкой нескольких священников. Разумеется, один из экземпляров снова оказался у епископа. Тот приказал арестовать Маргариту и в 1310 году передал дело в церковный суд в Париж.
Инквизитор, которому предстояло разбираться в деле Маргариты, был необычным человеком. Доминиканец Вильгельм Парижский, исповедник и капеллан самого короля Филиппа IV Красивого, первенствующий инквизитор французского королевства, несколько лет назад был в числе главных организаторов расправы над рыцарями-тамплиерами. После этого грандиозного процесса дело скромной бегинки многим показалось бы пустяковым. Однако в Париже на тот момент бегинки были заметной и важной частью городской религиозной жизни. Самый крупный бегинаж (дом, в котором находилась община бегинок) основал святой король Людовик IX, и в начале XIV века в нем пребывало около четырехсот женщин. Бегинки занимались торговлей тканями и шелком, их дома находились преимущественно в университетском квартале, а лучшие парижские богословы читали им проповеди. Появление пророчицы — или, что гораздо хуже, лжепророчицы — в этой среде неминуемо грозило французской столице религиозными волнениями. Французское общество еще не вполне оправилось от шока, вызванного чудовищными обвинениями и казнью тамплиеров, и новые потрясения были абсолютно не нужны ни королевской, ни церковной власти.
Благодаря современному кинематографу сегодня многие уверены, что в Средние века любого подозреваемого, а особенно подозреваемую в ереси сразу же волокли на костер без особых разбирательств. В действительности средневековое общество имело вкус к длительным и хорошо организованным судебным процессам, и именно такого суда Маргарита Порет ожидала в темнице долгих полтора года. С самого момента ареста она отказалась сотрудничать со следствием и хранила молчание. Возможно, она считала, что могла нечаянно оговорить себя, возможно полностью полагалась на справедливость Божию. Вильгельм Парижский также тянул время. Изначально он намеревался не выносить строгого приговора, ведь дело Маргариты было дисциплинарным и сводилось к тому, что она нарушила запрет епископа. Публичного церковного покаяния было бы вполне достаточно.
К несчастью, у Маргариты Порет появился непрошеный защитник. Гиар де Крессонессар, бегард[75], был арестован одновременно с ней и также подозревался в ереси. В то время как Маргарита молчала, Гиар говорил, и гораздо больше, чем нужно. Он был последователем Иоахима Флорского, что само по себе не было преступлением, но объявил себя воплощенным «ангелом Филадельфийской церкви» из книги Откровения, вдобавок призванным защищать всех несправедливо гонимых бегинок. Ангел Филадельфийской церкви — предпоследний из ангелов Апокалипсиса; его появление на земле означало, что вскоре явится Антихрист, а человечество ждут катастрофы вселенского масштаба. В таком случае кем была Маргарита: обычной заблудшей бегинкой или вестницей конца времен? И не были ли эти двое симптомом глубинных нестроений в умах паствы?
Показания Гиара де Крессонессара сильно осложнили дело Вильгельму Парижскому. Вместо камерного спокойного разбирательства ему пришлось собирать внушительный трибунал, состоявший из более чем двадцати лучших богословов и юристов церковного права во Франции. Гиар, завершив свое «апокалиптическое» выступление перед судьями, спешно покаялся и тем самым спас себя от смертного приговора. Оставалось решить судьбу Маргариты Порет.
Канонисты настаивали на суровом наказании для бегинки, поскольку та последовательно не подчинялась предписаниям церковной власти, отказывалась принести присягу, объяснить свои взгляды или же совершить покаяние. С точки зрения средневекового права молчание было доказательством вины. Тогда Вильгельм Парижский предпринял последнюю попытку смягчить участь подсудимой: если Маргарита молчит, пусть говорит ее книга. «Зерцало простых душ» внимательно исследовала еще одна комиссия, состоявшая из богословов, причем текст был представлен анонимно. Этот случай был первым в истории, когда богословы-клирики изучали содержание книги, написанной мирянином. К слову, Вильгельм не назвал ни пола, ни имени автора, стремясь разделить возможные еретические идеи и персональную виновность Маргариты. В итоге комиссия осудила лишь одну идею книги: стремясь выразить свое переживание любви к Богу, бегинка писала об «уничтожении» души в любви Создателя, после которого уже нет нужды в достижении христианских добродетелей и совершении добрых поступков. Мысль совершенно неортодоксальная и потенциально вредная с точки зрения социальной морали. Впрочем, осуждение отдельных идей не было редкостью: в свое время в ошибочности мнений обвиняли даже великого богослова Фому Аквинского.
Сожжение невинной женщины. Гравюра Яна Люйкена, 1701 г.
Rijksmuseum, Amsterdam
Вильгельм Парижский должен был объявить Маргарите решения обеих комиссий. К этому моменту стало ясно, что избранная ею тактика молчания все больше раздражает трибунал. Она не отреагировала ни на официальное отлучение от Церкви, ни на увещания. Как уже было сказано выше, молчание приравнивалось к признанию вины. Вдобавок у Маргариты не было личного исповедника, который мог бы свидетельствовать о ее примерной христианской жизни и объяснить ее взгляды, и никто из представителей духовенства не возвысил голос в ее защиту. Большинством голосов судьи признали Маргариту Потер еретичкой, достойной смерти. Однако инквизитор Вильгельм не спешил подписывать приговор.
Его отвлекло гораздо более серьезное дело. Пока тянулся суд над Маргаритой и Гиаром, во Франции работали представители папского престола. Их целью было оценить справедливость смертного приговора, вынесенного тамплиерам в 1307 году. Генеральный магистр Жак де Моле и высшие чины ордена, как известно, были сожжены на костре. Однако спустя три года многие рыцари все еще томились в заключении, ожидая оглашения своей участи, и многие из них, подобно Маргарите, отвечали на вопросы следствия молчанием. Папская комиссия открыто поставила под вопрос решения, принятые Вильгельмом Парижским в 1307 году, и, чтобы продемонстрировать верность королю и собственным принципам, инквизитор подписал смертный приговор арестованным храмовникам. В тот день, когда тамплиеры взошли на костер за городскими стенами Парижа, такой же приговор огласили и Маргарите Порет. Первого июня 1310 года она погибла в пламени на Гревской площади.
Осуждение Маргариты Порет повлекло за собой гонения на бегинок во Франции. Вьеннский собор 1311–1312 годов запретил благочестивым женщинам называть себя бегинками, при этом не осудив сам образ жизни в молитве и покаянии. Церковные власти начали строже контролировать мнения, которые высказывали сестры. Тех, кто продолжал называть себя бегинками, теперь отождествляли с последователями осужденных Церковью «братьями свободного духа». Из Франции гонения на бегинок и бегардов перекинулись в Германию, где немалое количество женщин было осуждено на смерть. Любопытно, что доминиканцы, на которых возлагалась миссия инквизиторов, одновременно выступали и в роли защитников бегинок — своих духовных чад.
Мехтильда (1207–1282/1294), так же как и ее младшая современница Маргарита Порет, была бегинкой. Она родилась в почтенной рыцарской семье в Саксонии, и идеалы самоотверженного служения, куртуазной любви, подвижничества во имя высоких целей стали частью ее мировоззрения. Придворные празднества, в которых важны были соблюдение этикета, хорошие манеры и «вежество», умение обуздывать порывы, оставили настолько сильное впечатление в душе девушки, что эти образы будут постоянно возникать в ее духовных размышлениях. Как и Маргарита Порет, Мехтильда не имела богословского образования, не воспитывалась в монастыре, но хорошо знала Священное Писание и читала много светской литературы на родном верхненемецком языке.
Как и Екатерина Сиенская, Мехтильда росла веселым ребенком добрых родителей, и, подобно сиенской святой, в подростковом возрасте удостоилась первых видений — «привета от Духа Святого», по ее собственному выражению. Этот опыт стал переломным для ее мироощущения: праздники и наряды перестали радовать, перспектива замужества не привлекала. Около 1230 года Мехтильда приняла неожиданное решение: вместо того чтобы, как приличествовало девушке ее статуса, уйти в достойный монастырь, она покидает отчий дом и присоединяется к бегинкам в далеком Магдебурге. Несомненно, избалованной рыцарской дочке, не привыкшей к труду, было непросто среди сестер, происходивших из городских торговых и ремесленных семей. К тому же Мехтильда предается аскезе, которую она воспринимает как рыцарский поединок с лукавым. Она сурово постится, молится ночами, занимается самобичеванием, чтобы укрепить дух и стереть с лица любые признаки красоты. Одновременно бегинка находит новых друзей и наставников — братьев-доминиканцев, один из которых, Генрих Галленский, убеждал ее записывать получаемые видения и свой духовный опыт.
Святая Мехтильда Магдебургская.
Wellcome Collection
Перспектива написания книги отчаянно пугала Мехтильду. Ее действительно посещали видения, но она не была уверена в их природе. Ей являлись две пары ангелов: двое были Божьими посланниками, а двое — ангелами тьмы. Эти последние постоянно ставили под сомнение способность женщины отличать истину от лжи, дела Божьи от дел сатаны, а один даже выдавал себя за Христа. Мехтильда небезосновательно страшилась впасть в ересь. И когда она все же решилась и написала пять книг на верхненемецком, озаглавленных «Струящийся свет Божества», верующие Магдебурга разделились на два лагеря. Одни приняли сочинение с восторгом, другие — в том числе высшее духовенство города — начали обвинять женщину в гордыне, ложных видениях и ереси. Вот как сама Мехтильда пишет об этом:
От книги сей меня предостерегали
Люди мне так угрожали
Коли от нее не откажутся,
В пламени книга окажется!
<…>
И вот предстал пред моею душой в то же мгновенье
Господь, и держал Он в деснице сие творение и рек:
Не печалься, любимая моя,
Истина не боится огня![76]
Подозрения вызывал стиль текста Мехтильды: отношения Бога и души представали в ней как нескончаемый диалог двух влюбленных, «праздник при Небесном дворе». В нем использовались образы и эпитеты, в ту эпоху совершенно непривычные для религиозной литературы и тут же возмутившие церковных консерваторов. Кардинальное отличие работы над текстами у Мехтильды и Маргариты Порет заключалось в том, что вторая писала «Зерцало простых душ» совершенно самостоятельно, а первой помогал опытный в делах распознания ересей духовник Генрих Галленский.
Еще больше духовенство возмутила рассыпанная по страницам книги критика нравов священников и епископов, например такая:
«О проповедники, как неохотно шевелите вы языком своим и как неповоротливо и медлительно склоняете вы ухо свое к устам грешника!»[77]
Мехтильде больше нравилось рассказывать о радостях Небес, но ей приходилось описывать и полученные ею видения ада. Представители духовного сословия занимали там отдельные почетные места:
Видела я также в муках некоего человека духовного звания,
При жизни я была о нем доброго мнения.
В боли великой три месяца я просила за душу его.
Дабы мне не пришлось созерцать того,
Какие муки терпит душа его
До вечера Судного дня.
Когда он дух свой испустил, был он мне вдруг в моей молитве явлен, каковую я за бедные души возносила. Был он бледен и в блеклом тумане.
И спросила я:
Горе мне, почему ты не на небесах?
<…>
И сказал он: слишком дорожил я мирским — в мыслях, словах и поступках.
Два дракона лежали у ног его, они высасывали все утешение, данное ему святой Церковью[78].
Впрочем, даже конкретные инвективы бегинки против «магдебургских фарисеев», «магдебургских козлищ», плоть которых «смердит от блуда», укладывались в традицию обличения пророком нравов народа. Самым серьезным поводом, который привел к обвинению Мехтильды в ереси, стало одно из видений, в котором для захворавшей женщины отслужил мессу сам Иоанн Креститель.
В Магдебурге разразился религиозный скандал, о котором Мехтильда завуалированно рассказывает в шестой и седьмой книгах «Струящегося света», дописанных позднее. В отличие от Маргариты Порет, хранившей молчание перед лицом обвинителей, Мехтильда защищала свои взгляды, когда ее вызвали для объяснений. Способность Иоанна Крестителя, умершего до крестной смерти и воскресения Христа, совершать мессу была досадным заблуждением, однако Мехтильде вменили нечто более серьезное: манихейство. Слова о единении любящей души с Богом ученые мужи интерпретировали как приписывание человеческой душе и Богу одной и той же сущности.
К счастью, ей удалось отбиться от всех предъявленных обвинений. Не последнюю роль в этом сыграла группа поддержки, состоявшая из мужчин-доминиканцев. А вот отношения с сестрами-бегинками становились все хуже по мере того, как популярность Мехтильды росла. Несмотря на то что обвинения в ереси были сняты, влиятельная часть магдебургского духовенства продолжала нападки на женщину и ее ближайшее окружение — их однажды даже пытались побить камнями. Около 1270 года ей пришлось покинуть город, в котором она прожила почти сорок лет. Она нашла убежище в цистерцианском монастыре в Хельфте — обители, славившейся прекрасно образованными и благочестивыми сестрами. К этому моменту Мехтильда, измученная постоянными преследованиями и потоками изливаемой на нее ненависти, была тяжело больна и почти ослепла. Последние годы она провела спокойно, но в полном забвении, утешаясь мыслью о том, что вверенную ей Богом миссию написания книги она выполнила.
Истории двух женщин — духовных писательниц показывают, как многое в средневековом мире зависело от стечения обстоятельств. Маргарита Порет могла бы остаться в живых, если бы не громкое дело тамплиеров. Мехтильда Магдебургская могла бы окончить жизнь на костре, будь ее враги чуть более влиятельными. Вмешательство мужчины-«защитника» в лице Гиара де Крессонессара стало роковым для Маргариты, а помощь и консультации братьев-доминиканцев уберегли Мехтильду от непростительных богословских ошибок. Наконец, случай Мехтильды Магдебургской показывает: средневековые женщины были способны защищаться от обвинений в ереси. Исход такой защиты был непредсказуем, а симпатии судей-мужчин, да и общества в целом, чаще склонялись не в пользу обвиняемой.
В период Средневековья большинство инквизиционных судов занималось расследованиями обвинений женщин в ереси. «А как же обвинения в колдовстве?» — спросите вы. Конечно, в эпоху классического Средневековья немало женщин столкнулись с обвинениями в том, что они были колдуньями. Однако ересь и колдовство рассматривались как отдельные виды преступлений. Ведовские процессы и приговоры за наведение чар станут массовыми лишь в конце XV века и достигнут своего пика в раннее Новое время, в XVI и XVII столетиях. Именно в эту эпоху колдовство станут воспринимать как неизбежное следствие приверженности человека еретическим взглядам. Впрочем, печально известная охота на ведьм — это уже совершенно иная и отдельная глава в истории женщин.