В этой главе мы поговорим о наименее видимых женщинах Средневековья — о тех, кто жил в деревнях и городах.
Историки могут достаточно много рассказать о жизни землепашцев: о том, как выглядело их хозяйство, с какими жалобами они обращались в суд, что наполняло их повседневную жизнь и рацион. Фольклор и народная поэзия могут многое сообщать об их мировоззрении и неизбежных трудовых тяготах. Словом, мы можем нарисовать весьма достоверный портрет крестьянина и крестьянки, живших в тот или иной период Средневековья в той или иной части Европы. До нас дошли многочисленные женские и мужские имена, которые рука писца вывела в финансовых или правовых документах. Однако персональные истории жизни крестьян и тем более крестьянок нам неизвестны. Повседневная жизнь тех, кто в поте лица трудился на пашне, совершенно не интересовала средневековых интеллектуалов[20], а сами сельские жители не имели большой потребности рассказывать о себе. Именно поэтому выдающийся российский медиевист А. Я. Гуревич и назвал средневековое крестьянство «безмолвствующим большинством».
О том, как жили, что говорили и как воспринимали себя жители и жительницы средневекового города, мы знаем гораздо больше. Горожане не только оставляли о себе огромное количество разнообразных письменных свидетельств, но и активно писали истории собственных коммун, где фигурировали как мужчины, так и женщины. Конечно, голос женщин был тише, и, как и в случае с крестьянками, историкам легче описать усредненный типаж, чем реконструировать подробную индивидуальную биографию горожанки.
Как известно, средневековые теоретики разделяли общество на три группы, принадлежность к которым обусловливалась занятием. Это были те, кто сражается (bellatores), те, кто молится (oratores), и те, кто трудится (laboratores). Первая группа отождествлялась со знатью, вторая — с монашеством и членами церковной иерархии, третья — с крестьянством. Под словом labor понимался любой ручной труд, поэтому по мере развития городов и городского ремесла к laboratores начали причислять мастеров различных профессий. На первый взгляд так называемая трехчастная модель была гармоничной и завершенной структурой. Однако реальность, как всегда, была сложнее. Первая сложность была связана с тем, что в нее не вписывались те горожане, которые не были знатными, но при этом и не являлись ремесленниками: купцы, торговцы, менялы, юристы и нотарии. Вторая сложность заключалась в том, что трехчастная модель, опирающаяся на социальные функции, классифицировала мужские занятия, а не женские.
Те, кто сражается (bellatores), те, кто молится (oratores), и те, кто трудится (laboratores). Миниатюра из рукописи, XIII в.
The British Library
Трехчастная модель подразумевала, что члены каждой из групп не только на протяжении всей жизни придерживаются одного и того же жизненного уклада, но и обладают характерными для своего статуса качествами, а также типичной внешностью. Тем, кто сражается, приписывали силу и агрессию, необходимые на войне; молящиеся были предрасположены к духовной жизни и интеллектуальной деятельности. Крестьяне же, работавшие на земле, неизменно изображались средневековыми авторами как низкорослые, смуглые и уродливые, склонные к предательству и не соблюдающие Господни заповеди. По мнению элиты, ум крестьян был столь же приземлен, как и их занятия, поэтому в средневековой литературе сельские жители становились объектами насмешек и героями всевозможных сатирических историй.
Но как же в эту трехчастную модель вписывались женщины? Проще всего было с монахинями: они, несомненно, являлись «молящимися». Статус остальных женщин определялся статусом их мужей или отцов, но характеристики, связывавшиеся с категориями «воюющих» и «трудящихся», переносились на них лишь отчасти. Поскольку невозможно было наделить знатных женщин яростью и силой, свойственными «воюющим» мужчинам, им предписывалось быть стойкими в добродетели и верными в любви. Крестьянки на страницах средневековых описаний были чуть менее безобразными, чем крестьяне-мужчины, что компенсировалось их повышенным либидо. Чрезмерная любвеобильность, плодовитость и развязность нравов крестьянок средневековые авторы-мужчины объясняли близостью последних к рождающей матери-земле. В средневековой поэзии мы нередко можем встретить истории о том, как рыцарь или студент ищет любовной благосклонности у миловидной поселянки. Нейдгарт фон Рейенталь (1180–1250), немецкий рыцарь-поэт, откровенно хвастался собственным успехом у крестьянских девушек. В одном из его стихотворений мы слышим такой диалог матери и легкомысленной дочери:
— Тебя, о дочь родная,
Одну ведь родила я,
Подумай о позоре,
Не бегай за парнями ты, не причиняй мне горя!
— Но он ведь тоже с ними.
Назвать мне стоит имя,
Его ты вспомнишь, верно:
Зовут его фон Рейенталь, и он мне мил безмерно.
Он все по мне вздыхает
И, знаешь, уверяет,
Что нет в баварском крае
Такой красавицы, как я[21].
Знатные господа, искавшие легких любовных побед, и сами нередко оказывались объектами сатиры. Первая в европейской истории пьеса, написанная не на религиозный сюжет, — «Игра о Робене и Марион» — показывает нам добродетельную, хотя и забавно-простоватую крестьянку Марион. Она искренне предана своему жениху — крестьянину Робену — и не согласна променять его на рыцаря, который прискакал к ней в буквальном смысле на белом коне.
Рыцарь
Скажи, пастушка дорогая,
Могла б ты рыцаря любить?
Марион
Скромней прошу вас, сударь, быть!
Я вовсе рыцарей не знаю.
Робена я предпочитаю
Всем людям. Любит он меня.
Ни одного не знаю дня,
Чтоб он ко мне не приходил,
Чтоб он мне сыру не носил.
Вот и сейчас его сырок
И хлеба небольшой кусок
Держу за пазухою я.
Рыцарь
Пастушка милая моя!
Не хочешь ли со мной вдвоем
По той поляночке верхом
проехать на моем коне?
Марион
Ваш, конь, признаться, страшен мне:
Того гляди, меня лягнет.
Робенов конь ногой не бьет,
Когда за ним иду у плуга.
Рыцарь
Пастушка, стань моей подругой,
Не откажи моим мольбам.
Марион
Ах, сударь, здесь не место вам!
Оставьте — вас прошу — меня,
Боюсь я вашего коня[22].
Суровая реальность, однако, была далека от идиллических сцен средневековой поэзии. Именно сельские жительницы были в средневековом обществе самой уязвимой и незащищенной группой населения. Их здоровье подрывал постоянный физический труд, они первыми страдали во время голода, так как хорошую еду должны были получать сначала мужчины-работники[23]. Наконец, крестьянки чаще всего становились жертвами насилия как со стороны односельчан, так и со стороны знати, в том числе и собственного сеньора или членов его семьи. Как уже отмечалось выше, насилие над женщиной считалось преступлением, однако сельские жительницы реже, чем все остальные, обращались в сеньориальные и церковные суды. Во-первых, многие просто-напросто не могли добраться до доступного трибунала из-за больших расстояний и опасностей на дорогах. Во-вторых — и это было главной сложностью не только для крестьянок, но и для горожанок, и даже для знатных дам, — доказать факт насилия было крайне сложно, если он не был отягощен тяжелыми телесными повреждениями и не привел к смерти. В наихудшем положении оказывались те женщины, для которых акт насилия привел к беременности. Согласно средневековым представлениям о женской физиологии, зачатие могло наступить лишь в том случае, когда мужчина и женщина вступали в связь по обоюдному согласию и женщина испытала телесное удовольствие. Парадоксальным образом в глазах правосудия и общества наступление беременности превращало несчастную женщину из жертвы преступления в преступницу — прелюбодейку[24]. Обвиненный ею мужчина, напротив, становился жертвой возведенной на него напраслины.
При этом в деревнях отношение к детям, зачатым или родившимся вне брака, было более терпимым, чем, например, в городе, ведь каждый выживший ребенок — дополнительная пара рук в хозяйстве. Ну а позор матери со временем забывался.
Разговор о положении крестьянок был бы неполным, если бы мы не коснулись одного из самых живучих мифов о Средневековье — праве первой брачной ночи (jus primae noctae, droit de cuissage).
Обсуждение этого явления европейцами началось в самом конце XVI века, а наиболее бурные дискуссии пришлись на XVIII столетие — век Просвещения. Историки и философы этой эпохи считали Средневековье эпохой варварства, религиозных предрассудков и бесправия низших слоев населения, угнетаемых жестокими феодалами. Право сеньора провести первую ночь после свадьбы с любой девушкой, муж которой находился от него в феодальной зависимости, было для просветителей символом «темного Средневековья», пережитки которого следовало решительно искоренять. Бороться действительно было с чем: именно в XVIII столетии во Франции насилие мужчин по отношению к девушкам, служившим в домах знати, оказалось социальной проблемой. Вспомним главную сюжетную линию знаменитой комедии Бомарше «Женитьбы Фигаро»: граф Альмавива положил глаз на служанку Сюзанну, невесту своего слуги Фигаро. В финале все герои Бомарше обретают счастье со своими возлюбленными, сохраняя им верность, однако в реальности судьба Сюзанны, скорее всего, была бы иной. Проблема насилия по отношению к служанкам достигла таких масштабов, что ее пришлось решать на законодательном уровне, — впрочем, это не принесло ощутимых результатов. Чаще всего домогательствам подвергалась именно домашняя прислуга, тогда как крестьянок, живших в деревне вдали от взглядов господ, эта угроза обходила стороной.
Испуганную невесту ведут к брачному ложу. Неизвестный автор, XVI в.
Rijksmuseum, Amsterdam
Когда критики социального порядка[25] искали корни современных им злоупотреблений, они неизбежно видели их в мрачном Средневековье. Так, просветители изобрели «право первой ночи» — миф, опровергнутый учеными уже в следующем, XIX столетии, но, несмотря на это, оказавшийся на редкость живучим.
Средневековое право многих (но далеко не всех) регионов Европы действительно требовало от несвободного[26] мужчины, желавшего вступить в брак, уплаты небольшого налога своему сеньору. На этом основании просветители и сделали вывод о том, что эта сумма позволяла молодоженам откупиться от посягательства феодала на их супружеское ложе. Ни один средневековый источник тем не менее не сообщает о том, что феодальный сеньор когда-либо наделялся правом на первую (и любую другую) ночь с подвластными ему людьми. В Англии XI века уплаты зависимым крестьянином мзды при вступлении в брак требует «Книга Страшного суда». Обозначенная сумма, однако, должна была выплачиваться не непосредственному сеньору, а королю. Сложно представить себе монарха, который, бросив все дела, разъезжает по стране, чтобы реализовать право первой ночи с не самыми умытыми и необязательно прекрасными крестьянками. Поскольку в роли феодальных сеньоров выступали не только светские князья, но и епископы и монастыри, они также взимали «налог на брак». Разумеется, ни о каком сексуальном взаимодействии почтенных епископов и аббатов с подвластными им жительницами деревни речь не шла (а если кто-то из братьев и поддавался искушению вступить в запретную связь с поселянкой, это никак не коррелировало с ее первой брачной ночью). Дольше всего обычай уплачивать сеньору деньги при вступлении в брак сохранился в Каталонии и был отменен королем Фердинандом Католиком лишь во второй половине XV века вместе с несколькими другими феодальными повинностями.
Жизнь крестьянок протекала в круговороте однообразных занятий: работа в поле, работа в домашнем хозяйстве, приготовление простой и часто скудной пищи, воспитание детей. И работа, и праздники повторялись из года в год, и вырваться из этого цикла было невероятно сложно. Единственной возможностью изменить свою жизнь для крестьянина или крестьянки было переселение в город. В городе женщины получали гораздо больше возможностей заработка, от самых простых и низкооплачиваемых занятий до престижных и прибыльных профессий, для которых требовались годы обучения и талант.
Самым простым честным занятием для женщины в городе было наняться прислугой в дом, где хозяева могли себе это позволить. Служанки были необходимы не только в богатых хозяйствах: нередко бедные родственницы из деревни, или сироты, или младшие дочери из семей, где детей было слишком много, работали за крышу над головой и еду. В домах элиты прислуга получала жалование, а если девушка становилась любимицей хозяйки, та могла наделить ее приданым или найти хорошую партию для замужества[27].
Кормилица. Миниатюра из рукописи, ок. 1254 г.
The New York Public Library
Молодые замужние женщины, недавно родившие ребенка, часто нанимались кормилицами к знатным дамам или богатым горожанкам, которые, как правило, не кормили грудью сами. Быть кормилицей было безопасно и престижно, родной ребенок и выкормленный впоследствии считались молочными братьями или сестрами, а сама женщина из кормилицы могла перейти в статус няньки, растившей детей многие годы. Помимо обилия молока, кормилица должна была иметь безупречную репутацию, быть добродетельной супругой и набожной христианкой.
Еще одним, в буквальном смысле жизненно важным, занятием горожанок было родовспоможение. Ремесло повитухи — явление исключительно городское. Акушерство было прекрасно развито в Римской империи, но с упадком позднеантичных городов в раннем Средневековье это занятие полностью исчезло. В деревнях для принятия родов собирались все опытные женщины, в знатных домах — старшие родственницы и служанки. Профессиональные повитухи вновь появились в Европе с возрождением городской жизни в XII столетии. В отличие от медиков, обучавшихся в университетах, повитухи опирались только на опыт, передававшийся от наставницы к ученице, и на народную медицину. Многие повитухи могли выполнять несложные хирургические операции, в том числе пускать кровь и делать кесарево сечение. Этому они учились у городских цирюльников. Известно много случаев, когда повитуха и цирюльник были мужем и женой, а медицинское ремесло родители передавали сыновьям и дочерям.
Для повитух репутация была важна, как ни для кого более: женщина должна была быть набожной католичкой, регулярно посещать церковь и вообще являть собой пример добродетели. Почему? Люди Средневековья cчитали, что в момент родов мать и младенец особенно уязвимы для злых чар, которые могла навести ведьма, пробравшаяся в дом под личиной повитухи. Кроме того, в случае угрозы жизни младенца именно повитуха должна была уметь окрестить младенца, правильно произнеся положенную латинскую формулу. В случае смерти матери и в отсутствие рядом священника ей предстояло прочесть краткую отходную молитву. При трагическом исходе родов добрая репутация могла избавить акушерку от подозрений в умышленном причинении вреда матери и ребенку.
Повитухи в знатном доме. Гравюра, 1580 г.
Wellcome Collection
Наряду со многими неоспоримыми благами, город внес в средневековое общество и специфические городские пороки — воровство и проституцию. К XIV веку в каждом, даже небольшом, городке существовал дом, в котором мужчины могли купить любовь за деньги. Проституция считалась необходимым злом, призванным ограничивать распутство мужчин. Фома Аквинский, осуждая проституцию, полагал, что ни одна из сторон, участвовавших в продаже и покупке плотских удовольствий, не подлежала наказанию со стороны законной власти, потому что совершенное ими вредило не общине, а только их собственным душам. Услуги проституток считались в городе законной деловой активностью, но при этом женщины, вовлеченные в нее, были лишены шансов на обычную социальную жизнь, одобрение соседей и поддержку общины.
Блудница. Миниатюра из рукописи, XIII в.
The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. Ludwig III 1 (83.MC.72), fol. 36v
Помимо перечисленных выше простых способов заработка, средневековые горожанки владели разнообразными ремеслами, в которых достигали мастерства, а значит, приобретали материальный достаток. В отличие от современных женщин-специалистов, средневековые ремесленницы крайне редко сами выбирали дело, которым занимались. Чаще всего мастерицы были женами, вдовами или дочерями мужчин, уже состоявшихся в том или ином деле, ведь, как и любые другие занятия, ремесло было семейной профессией. Чаще всего женщины-ремесленницы просто помогали мужчинам, но могли обрести самостоятельность, вступив в торговую или ремесленную гильдию[28]. Для этого требовалось пройти долгий путь обучения: формально в гильдейские ученицы девочек принимали в возрасте двенадцати — пятнадцати лет, но если речь шла, например, о дочерях мастерицы, то они могли учиться элементарным рабочим навыкам с самого детства. Конечно, женщины не были заняты в производстве товаров, где требовалось применение физической силы, — например, в мастерских кузнецов, оружейников, кожевников, плотников, бочаров. В Италии мужчины «узурпировали» даже те производства, которые ассоциировались с женским трудом, например ткацкое дело и производство одежды, и женщин-мастеров в этом регионе практически не было. В Северной Европе женщины гораздо чаще добивались статуса мастериц. Наравне с мужчинами они имели членство в цехах ткачей, прядильщиков, портных, шляпных дел мастеров, ювелиров, а также в тех цехах, которые занимались производством пищи, — пекарей, мясников и особенно пивоваров.
Наконец, в Париже, Генте, Кёльне и некоторых других крупных городах существовали цехи, полностью состоявшие из «гильдейских сестер». Это были цехи прядильщиц шелка и шелковых дел мастериц. Шелк был самой дорогой из доступных тканей, подлинным предметом роскоши, и работа с ним была очень непростой. За саму возможность обучаться в цехе прядильщиц шелка между женщинами существовала жесткая конкуренция, поскольку цеховые уставы ограничивали количество учениц, которых могла иметь одна мастерица. Уставы также требовали, чтобы в числе учениц оказывались не только дочери женщин-мастеров, но и девушки «со стороны».
Заказчиками таких цехов были лишь богатейшие люди, прежде всего — королевские и княжеские семьи и их окружение. Работа на столь высокопоставленных клиентов приносила огромную прибыль и открывала некоторые возможности, недоступные простым смертным. Мастерицы, имевшие доступ к такой приватной области человеческой жизни, как гардероб, нередко становились хранительницами деликатных секретов, а для делового успеха требовались не только отменное качество товара, но и верность, тактичность, а в некоторых случаях — умение держать язык за зубами.
Во Франции мастерицы, долгое время работавшие на королевскую семью, имели любопытную привилегию: если кто-то из членов монаршего семейства умирал, они могли купить что-то из принадлежавшей ему утвари. Так, Жанна ла Фуасьер, поставлявшая льняные изделия королевскому двору, купила комплект белья с постели, на которой спала вдова короля Людовика IX, Маргарита Прованская. Можно представить себе, с какой гордостью после этой покупки мастерица ложилась в кровать, чтобы почивать в ней в буквальном смысле как королева!
Хотя многие мастерицы и предпринимательницы Средневековья были грамотными, у них не было времени и потребности писать что-либо о своей жизни. Их биографии мы можем реконструировать благодаря распискам, счетам и завещаниям. Но даже за этими скупыми сведениями вырисовываются колоритные персонажи.
Чем более роскошным становился образ жизни знати, тем больше людей и средств требовалось для удовлетворения ее запросов. Расцвет французской монархии в XIII столетии, рост авторитета короля требовали нового уровня репрезентации власти — роскошного убранства королевских резиденций, разнообразных одежд, пышных выездов и празднеств, изобильных пиршеств. Потребности королевской династии были мощным двигателем тех секторов городской экономики, которые были связаны с производством предметов роскоши. Постепенно парижские мастерские стали привлекать заказчиков со всей Европы, а их владельцы получали международную известность. Особенно славился город текстильным производством. Гобелены, кружева, ткани, золотое шитье, головные уборы, произведенные в Париже, считались лучшими на европейском рынке. Горожанки были органичной частью элиты городских мастеров и торговцев, которые поставляли свою продукцию в домохозяйства короля и высшей знати[29].
Изабелла де Трембле (даты жизни неизвестны, ее активная деятельность приходится на рубеж XIII и XIV веков) принадлежала к богатому парижскому семейству, уже несколько поколений торговавшему тканями. Она удачно вышла замуж: ее супруг Жан был уважаемым человеком, поставлявшим ткани ко двору графа д’Артуа, и обладал хорошими связями в администрации города. К сожалению, брак оказался недолгим: Жан умер, оставив вдове семейное предприятие. В этот момент почти никто из женщин самостоятельно не занимался торговлей тканями, и Изабелла была настоящим первопроходцем.
Ситуация, в которой вдова полностью брала на себя управление делами мужа, была вполне обычной и для знати, и для горожан. Как правило, вдова отходила от дел в тот момент, когда ее сыновья достигали совершеннолетия. Но Изабелла де Трембле оказалась исключением из правил. По прошествии лет ни ее повзрослевший сын, ни зять, занятые в семейной торговле, не смогли сравниться с Изабеллой по уровню дохода. Первый уплачивал 18 турнейских ливров налога, второй — всего 9, тогда как Изабелла де Трембле вносила грандиозную сумму в 75 ливров! Таким образом, она, единственная женщина, вошла в двадцатку самых крупных налогоплательщиков Парижа. Можно предположить, что именно Изабелла организовала два удачных брака для родни своего покойного мужа: членами семьи стали две женщины, занимавшиеся ссудой денег. В итоге в клане де Трембле собралась целая команда дам с отличной деловой хваткой.
Довольно быстро Изабелле де Трембле удалось переиграть конкурентов-мужчин и приобрести монополию на поставки шерстяных тканей в королевский дворец. Это была совсем не та грубая тяжелая шерсть, в которую одевались рядовые горожане. Изабелла продавала королевскому двору самые тонкие, яркие и дорогие ткани. Изабелле довелось послужить двум монархам: недолго — Филиппу IV Красивому, а затем — его сыну Филиппу V. Объемы товара были внушительными: шерсть шла на одежду для самого короля, его супруги и детей, на одежду и ливреи[30] их слуг, а также на подарки приближенным. Крупные партии королевская семья могла заказывать к церковным праздникам, например на Рождество, когда было принято надевать новую зимнюю одежду, и к важным событиям — например, к коронации Филиппа V и его жены Жанны Бургундской, в ходе которой монарх пожаловал своим гостям сто двадцать предметов одежды.
Еще одним прибыльным делом, в котором добивались успеха горожанки, была торговля льняными тканями. Лен был самой распространенной тканью Средневековья и шел на изготовление самых разнообразных предметов, начиная от парусов и заканчивая одеждой. Цена льняной ткани зависела от качества обработки — того, насколько мягким удавалось сделать полотно. В Париже продавали ткани из шампанского льна, который считался лучшим во всей Франции. Он шел на изготовление товара, без которого не могли обойтись в Средневековье ни простолюдины, ни богачи, — нижних рубашек, головных платков, текстиля для постели. Цены на качественно умягченный и отбеленный лен, поставлявшийся в дома знати, были очень высоки.
Женщины ткут, прядут и расчесывают лен. Иллюстрация из книги «Прекрасные и благородные женщины», XV в. (слева). Образец текстиля, XIII в. (справа).
Bibliothèque nationale de France (слева); The Metropolitan Museum of Art (справа)
В 1278 году торговые представители английского короля Эдуарда I приобрели для домохозяйства своего господина огромную партию льняной ткани у Жанны ла Фуасьер. Ткань предназначалась для подготовки рыцарского турнира в Виндзорском замке. Этот заказ — первое упоминание имени Жанны ла Фуасьер[31]: в последующие годы оно будет стоять первым в списке женщин, торговавших льном в Париже, и каждый раз по сумме уплаченных налогов — а значит, и дохода — Жанна будет превосходить всех прочих. То, что именно в ее торговом доме сделал покупку английский монарх, свидетельствовало об уже состоявшемся коммерческом, а главное, репутационном успехе. В последующие годы она стала единственным поставщиком льняных тканей для королевской семьи и графского дома Артуа.
Жанна была вдовой, и это единственный известный нам факт ее жизни, не связанный с деловой активностью. Она самостоятельно составила завещание, по которому существенная часть имущества отходила ее сестре Женевьеве. Сестры, по-видимому, были деловыми партнерами, поскольку имя Женевьевы значится среди поставщиков дома Артуа.
После смерти Жанны ла Фуасьер ее место королевского поставщика заняла Эрембурк де Мустерель. В то время как Изабелла де Трембле и Жанна ла Фуасьер с рождения принадлежали к торгово-ремесленной элите Парижа, Эрембурк начинала как простая ткачиха, платившая самый низкий из возможных налогов. Она трудилась в ткацкой мастерской несколько лет, с 1298 по 1300 год, а затем… удачно вышла замуж. Ее муж был торговцем средней руки, и обычная женщина могла бы спокойно наслаждаться обретенным скромным благополучием. Но Эрембурк использовала ситуацию иначе: она занялась торговлей дорогим льном и преуспела настолько, что ее доход значительно превосходил доход супруга. Она поставляла льняные ткани не только королевскому дому, но и двору папы римского, который в то время находился во французском Авиньоне. Помимо продажи тканей, Эрембурк занималась логистикой — организовывала доставку шелковых тканей. Дело в том, что тончайшую шелковую ткань для транспортировки требовалось завернуть в более прочный лен — и тогда в дело шел товар Эрембурк де Мустерель.
Вопреки традиции, согласно которой налогоплательщиком домохозяйства был мужчина, Эрембурк уплачивала подати самостоятельно, а ее супруг был вписан в податной список как «Феэ де Бодишон, муж Эрембурк де Мустерель». Мы не знаем, как на самом деле складывались отношения Эрембурк и Феэ: работали ли они как равноправные деловые партнеры, или хваткая женщина полностью подчинила себе менее активного мужа, но остается признать — в глазах общества и властей именно Эрембурк была главой семейного предприятия.
Около десятка женщин в конце XIII — начале XIV столетия поставляли в королевский дворец предметы роскоши: перчатки, гобелены, шелк. Все это привносило в дворцовую жизнь блеск, а пряности придавали ей неповторимый насыщенный вкус. Нам известно несколько имен горожанок, которые обеспечивали королевскую кухню драгоценными специями с Востока, но лишь одна из них удостоилась чина официального королевского поставщика пряностей. Она так и значилась в документах: «Перонелла Специарий» (Peronnelle L’Espicière). Перонелла вела дела вместе с братом Пьером, но, как и Эрембурк де Мустерель, именно она уплачивала налог за семейную торговлю. Официальный статус королевского поставщика пряностей не только обеспечивал Перонелле постоянный рынок сбыта, но и служил лучшей рекламой и гарантией репутации.
Нетрудно догадаться, что деловая женщина в средневековом городе должна была обладать теми же качествами, которые требуются от бизнес-леди сегодня. Это практический ум, умение оценивать рынок, налаживать связи и пользоваться знакомствами. Независимость и прагматичность, гордость за собственное дело — все это формировало образ успешной ремесленницы или торговки. Батская ткачиха — героиня «Кентерберийских рассказов» Джеффри Чосера — обобщенный образ такой горожанки, привлекательный, пусть и немного гротескный:
А с ним болтала Батская ткачиха,
На иноходце восседая лихо; <…>
В тканье была большая мастерица —
Ткачихам гентским в пору подивиться.
Благотворить ей нравилось, но в храм
Пред ней протиснись кто-нибудь из дам,
Вмиг забывала, в яростной гордыне,
О благодушии и благостыне.
Платков на голову могла навесить,
К обедне снаряжаясь, сразу десять,
И все из шелка иль из полотна;
Чулки носила красные она
И башмачки из мягкого сафьяна.
Лицом бойка, пригожа и румяна,
Жена завидная она была
И пятерых мужей пережила[32].
Отдельная страница в истории делового успеха средневековых женщин принадлежит иудейским финансисткам. Как известно, христианам запрещалось заниматься ссудой денег под проценты, и эту нишу, необходимую для развития городской экономики, заняли иудеи. Как и в других сферах экономики, первую скрипку в финансовом бизнесе играли мужчины, дававшие крупные ссуды солидным партнерам-христианам. Однако женщины сумели найти собственную стратегию поведения на финансовом рынке: иудейки давали взаймы менее крупные суммы, необходимые для повседневных нужд в домохозяйствах, лавках и мелких ремесленных производствах, поэтому их клиентками чаще всего также становились женщины. Впрочем, не стоит забывать, что иудейские предпринимательницы находились под двойным давлением. Как и христианки, они были вынуждены преодолевать ограничения, диктуемые патриархальным обществом, а постоянная угроза погромов, бытовой антисемитизм и различные формы дискриминации по религиозному признаку делали их жизнь еще тяжелее.
Одна из первых иудейских предпринимательниц, судьба которой нам довольно хорошо известна, — Дольче (или Дульцея) из Вормса (ум. 1196). Ее семья была очень необычной. Муж Дольче, Элеазар бен Иуда, был духовным лидером иудейской общины Вормса, знаменитым ученым и каббалистом. Дольче могла быть невидимой тенью знаменитого супруга, но таланты и, как можно догадаться, поддержка мужа определили ее занятия. Она стала самостоятельной и заметной фигурой среди вормских хасидов и была религиозной наставницей местных женщин. Тем не менее она была также хозяйкой дома, матерью троих детей и женой интеллектуала, полностью погруженного в книги. Когда семейный бюджет затрещал по швам, Дольче решила действовать. Она начала ссужать деньги, а репутация благочестивой и честной женщины и имя ее ученого мужа работали лучше любой рекламы. Вдобавок Дольче занялась торговлей в той среде, потребности которой она хорошо знала, — в среде учащихся и ученых. Она организовала производство и продажу пергамена — материала из шкур животных, на котором коллеги и студенты ее мужа могли писать свои мудрые книги. Прибыль Дольче снова вкладывала в дело, и при этом жертвовала крупные суммы на благотворительность. Семейство процветало. Элеазар любил и ценил свою умную и предприимчивую жену. Однако счастье оказалось скоротечным и оборвалось трагически.
В ноябре 1196 года в дом рабби Элеазара ворвались чужаки. Глава семейства занимался со своими учениками в отдельной комнате, и, когда услышал звуки борьбы и крики, было уже поздно. Дольче и две ее старшие дочери были жестоко убиты, сын ранен. Неизвестно, действовали ли убийцы под воздействием антисемитских настроений, сопровождавших эпоху Крестовых походов, или были обычными грабителями.
Элеазар был безутешен. Свое горе он облек в поэтическую форму и вплел рассказ о жизни и гибели супруги в текст книги Мишлей (Притчей Соломоновых).
«“Кто найдет жену добродетельную?” Такой была моя благочестивая жена, госпожа Дольче. “Добродетельная жена” — венец ее мужа, дочь общины благодетелей. Женщина, боявшаяся Бога, известная своими добрыми делами. “Она подобна купеческим кораблям и приносит хлеб свой издалека” и кормит своего мужа, чтобы он мог посвятить себя изучению Торы. <…> Она покупала молоко студентам и нанимала учителей от своего избытка. Знающая и мудрая, она служила Творцу с радостью. <…> Она была счастлива исполнять волю мужа своего и ни разу не прогневала его»[33].
Плач Элеазара о своей жене — уникальный для Средневековья памятник супружеской любви и уважения.
Ликориция из Винчестера (ум. 1277) — пожалуй, самая успешная иудейская финансистка Средневековья — прожила долгую и удивительную жизнь.
Девочка, получившая необычное имя Ликориция (солодка[34]) появилась на свет в Англии, в еврейской общине города Винчестера в первом десятилетии XIII века. В том же Винчестере в 1207 году пришел на свет ее ровесник, христианский младенец, которого нарекли Генрихом. Детьми Ликориция и Генрих могли видеть друг друга в этом процветающем торговом городе или у его стен, когда Генрих, как и все мальчишки, делал первые шаги в воинском обучении, а Ликориция сопровождала старших родственниц в лавку или в гости. В 1216 году детство Генриха закончилось: он был коронован и стал полноправным монархом Англии. Ликориция, дочь Исаака, также не была обычной девушкой: еще до замужества она начала самостоятельно ссужать деньги под проценты. Найти жениха для умной и привлекательной невесты не составило труда. Ликориция вышла замуж за Авраама из Кента, вместе с которым продолжила финансовый бизнес, родила ему троих сыновей и дочь, а в 1234 году овдовела.
Ликориция не просто добилась хорошей прибыли. Она сумела войти в элиту еврейского делового мира, где строились большие планы и заключались крупные сделки. Можно представить себе, что в этом новом кругу молодая вдова встретила богатого, харизматичного и… несвободного мужчину. На Ликорицию положил глаз Давид Оксфордский — самый богатый иудей во всей Англии. Он пользовался доверием короля Генриха, финансировал его проекты — например, строительство королевского замка в Оксфорде — и был своеобразным переговорщиком между королевской властью и еврейской общиной. Его торговые интересы простирались далеко за переделы Британских островов. В жизни Давида было лишь одно досадное обстоятельство. Жена Давида, Мюриэль, была бесплодна, и его огромное состояние некому было передать. Встретив Ликорицию, мужчина решил развестись.
Действительно ли между Давидом и Ликорицией вспыхнула страсть, или их отношения были основаны на здравом расчете? То, с каким упорством Давид Оксфордский добивался права на новый брак, даже скептика наводит на мысль о взаимных и сильных чувствах.
Еврейская средневековая традиция разрешала мужчине развестись при одном условии: его супруга должна была дать согласие на развод. Мюриэль наотрез отказалась расставаться с Давидом, но мужчина обратился в королевский суд, который разрешил ему взять новую жену по своему усмотрению. Мюриэль не сдавалась, привлекла родичей из Линкольна, и под их давлением еврейский религиозный суд запретил развод. В итоге за семейной ссорой богачей увлеченно наблюдала уже добрая половина Англии. В конце концов Давид извлек из кармана последнее и самое действенное оружие — кошелек — и отправился с ним к королю. Генрих III, конечно же, не устоял и дал разрешение на новую женитьбу.
В 1242-м Ликориция и Давид поженились, а в следующем году уже радовались рождению наследника — малютки Ашера. Но судьба неумолима: еще через год, в 1244-м, Давид Оксфордский скончался, оставив вдове и сыну баснословное состояние.
Ликориция потеряла второго мужа, но в одночасье стала самой богатой еврейкой Англии! Для того чтобы получить доступ к наследству, ей пришлось столкнуться с интересами не родственников, не партнеров покойного, а Генриха III. Ликориции предстояло уплатить королю процент — налог на наследование, и, чтобы женщина не попыталась ускользнуть не заплатив, Генрих предпочел запереть ее в Тауэре на несколько месяцев. Стороны хорошо поторговались и пришли к соглашению: Ликориция уплатит требуемый королем процент и еще половину сверху. На деньги, выплаченные иудейской финансисткой, в Вестминстерском аббатстве король обустроил пышную часовню Эдуарда Исповедника, святого покровителя королевской власти Англии.
Часовня Эдуарда Исповедника в Вестминстерском аббатстве, Лондон.
Wellcome Collection
Выйдя на свободу, Ликориция вернулась в родной Винчестер и все последующие годы продолжала заемный бизнес, вкладывая средства в заморскую торговлю и ремесла. Она еще неоднократно ссужала деньги королю Генриху и, несмотря на некрасивый эпизод с заточением в Тауэр, сохранила с ним доверительные отношения. Когда графиня Девонширская не пожелала отдавать Ликориции взятую в долг крупную сумму, Генрих III немедленно приказал должнице расплатиться. Со временем Ликориция стала своей не только в королевском окружении, но и в судах, где самостоятельно отстаивала свои финансовые интересы. Наконец, она неоднократно ходатайствовала перед королем за собратьев-иудеев и была эффективным посредником.
В конце царствования Генриха III и положение самого монарха, и финансовое состояние его многолетней деловой партнерши сильно пошатнулись. Генрих был втянут в войну с собственными баронами (половина из которых также была клиентами Ликориции). Кризис власти повлек за собой волну насилия против иудеев, и семья женщины также пострадала. Эпоха благосклонности королевской власти к иудеям, которая продолжалась с нормандского завоевания Англии до 1260-х годов, подошла к концу. В 1275-м новый король Эдуард I запретил евреям давать христианам ссуды под проценты. В 1290 году иудеям было приказано принять христианство или покинуть остров. Но Ликориция не увидела окончания драмы ее соплеменников в Англии, потому что ее жизнь оборвалась в 1277 году.
Ликориция была убита вместе со служанкой-христианкой в собственном доме. Как и в случае с Дольче из Вормса, убийство могло быть и актом религиозной ненависти, и попыткой грабежа. Преступников не нашли.
Сегодня на месте бывшего еврейского квартала в Винчестере стоит небольшой изящный памятник Ликориции Винчестерской. В 2022 году его торжественно открыл принц Уэльский, нынешний король Англии Карл III.