Единственной возможностью избежать замужества и связанных с ним обязательств для женщины Средневековья был уход в монастырь. Этот непростой жизненный выбор давал женщине сравнительную самостоятельность, открывал возможности для образования и интеллектуальной деятельности, а нередко становился путем к общественному и политическому влиянию.
В то время как все чины в церковной иерархии оставались монополией мужчин, женское монашество существовало наравне с мужским с момента его зарождения в III столетии. Точно сказать, какой процент от всего женского населения составляли монахини, невозможно, поскольку он менялся в зависимости от периода и региона. Хотя число монахинь в средневековой Европе было значительным, оно всегда уступало количеству монахов-мужчин. Главных объяснений тому было два: во-первых, высокая смертность рожениц требовала большего количества открытых к деторождению женщин для воспроизводства населения, а во-вторых, мужским монашеским общинам было проще содержать себя, чем женским.
Принося монашеские обеты, женщина получала важное и неоспоримое преимущество: ей больше не грозила смерть в родах. Жизнь сестер была подчинена устойчивому распорядку, в котором чередовались молитва, отдых и различные послушания. Даже в неурожайные годы житницы монастыря позволяли его насельницам не испытывать голод. И хотя ни один монастырь не был застрахован от последствий войн, а также угроз, которые несли болезни и эпидемии, жизнь монахинь была весьма спокойной и сытой по сравнению с жизнью женщин в миру.
Монахини. Миниатюра из рукописи, ок. 1300–1310 гг.
The Walters Art Museum
Выбор девушкой монашеского пути считался достойным и одобряемым в средневековом обществе решением. Если в знатной семье было несколько сыновей и дочерей, родители предполагали, что кто-то из них обязательно будет подвизаться в Церкви. Таким образом семья получала собственного молитвенника или молитвенницу, но этим семейные ожидания не ограничивались. Если дочь или сын — благодаря происхождению или способностям — занимали высокие посты в поместной церкви (для женщин это означало стать настоятельницей монастыря), от них ожидали помощи в лоббировании интересов клана, ведь авторитет и статус особы духовного звания имели большой вес. Даже затворяя за собой двери обители, монах или монахиня оставались связанными узами родства с многочисленными родичами, и внутри общины всем было хорошо известно, из какого семейства происходила та или иная сестра. Для вступления в монастырь, так же как и для заключения брака, девушке требовалось приданое: это могли быть земли или другие ценности. Это приданое пополняло имущественную базу монастыря и должно было обеспечить жизнь сестры в течение всей ее жизни. И все же размер такого вклада в монастырь чаще всего был немного меньше приданого, причитавшегося знатной девушке при замужестве[11].
Каноническое право требовало, чтобы женщина принимала решение о постриге самостоятельно и свободно. На деле ситуации могли быть очень разными. Если бы в монастыри различных орденов не вступали братья и сестры, искренне стремившиеся жить по Евангелию, монашество давно бы прекратило свое существование. Однако значительная часть монастырских обитателей оказывалась там, не горя особенным религиозным пылом, а лишь исполняя возложенные семьей обязательства. Из них впоследствии могли получиться вполне достойные и благочестивые монахи и монахини; и можно предположить, что именно они составляли большинство в любой общине. Наконец, неизбежны были случаи, когда семья настаивала на постриге вопреки желаниям молодого человека или девушки. От подобного монашества по принуждению не выигрывала ни одна сторона: такой человек был глубоко несчастен, в общине становился источником неурядиц, а репутация семьи страдала. Случались и побеги из монастырей. При этом женщины сбегали гораздо реже, чем мужчины, и вовсе не потому, что женский монастырь было сложнее покинуть. Бежавшей монахине было невероятно сложно, почти невозможно найти новое место в жизни, поскольку семья отворачивалась от нее, а принесенные обеты отрезали путь к новому законному замужеству. Встречались и противоположные примеры, когда девушки, которых семья принуждала к замужеству, сбегали в монастырь. Очень часто в монастырь вступали вдовы, которые хотели избежать повторного брака или, вырастив детей, решались посвятить себя покаянию и молитве.
Монахиня-францисканка. Германия, 1765 г.
The Metropolitan Museum of Art
Вступить в монастырь могла не каждая женщина. В раннем Средневековье монашеская жизнь была доступна в основном для представительниц знати, в XIII веке ряды монахинь начинают пополнять дочери горожан. Кандидатки должны были не только обзавестись приданым, но и уметь (или быстро научиться) читать на латыни, чтобы полноценно участвовать в общинном богослужении. Девушек бедных или недостаточно знатных ждала менее завидная участь: c появлением в XIII веке женских ветвей нищенствующих орденов (францисканок, доминиканок и других), где сестрам предписывалось жить в строгом затворе, возник чин сестер-конверсок[12]. На их плечах лежали обязанности по коммуникации обители с внешним миром, а также большая часть тяжелых хозяйственных и домашних работ. Конверски были в основном неграмотными и не участвовали в общих молитвах. Несмотря на то что монашеская жизнь требовала не только бедности, но и равенства между сестрами, дочери самых знатных фамилий могли держать при себе служанку и пользоваться дорогостоящей утварью. Хотя эта практика не поощрялась, искоренить ее было невозможно.
Стены монастыря были символической границей, которая отделяла пространство посвященной Богу жизни от мирской суеты. Нередко прочность этих стен была залогом жизни и неприкосновенности их обитательниц, если в регионе разгорался военный конфликт. Но были ли эти стены тюремными для живших внутри женщин?
В связи с этим нужно помнить о том, что монахини, как и монахи, принадлежали к разным орденам и жили по орденским уставам, которые предписывали разную степень отделенности от мира. Конечно, монастырь был домом, в котором сестры должны были проводить большую часть своего времени в молитве и разнообразных послушаниях. Однако, например, в бенедиктинских монастырях было предусмотрено, что при необходимости сестры могут покидать стены обители с разрешения настоятельницы. То же касалось тех монастырей в Ирландии, Британии и Германии, которые придерживались традиций кельтского монашества. С XII века бегинки — благочестивые женщины, которые вели посвященную жизнь в общинах, но при этом не давали монашеских обетов, — активно участвовали в городской благотворительности, помогали бедным и несли служение в госпиталях.
Монахи и монахини ухаживают за больными. Франция, XVI в.
Wellcome Collection
Сестрам нищенствующих орденов, которые возникли в XIII веке, — францисканкам и доминиканкам — предписывался строгий затвор, который монахиня не должна была покидать до самой смерти. Передать письма или предметы из монашеского затвора (клаузуры) можно было через специальный вращающийся ящик (роту).
Решетки и занавес скрывали сестер от посторонних глаз даже в специальных комнатах, предназначенных для приема гостей или родственников. Для женщин, которые выбирали монашеский путь свободно, стены и решетки защищали их право вести ту жизнь, к которой они чувствовали призвание. Для тех, кто поступал в монастырь по принуждению, те же самые решетки символизировали несвободу и ограничения.
Монашеский затвор. Иллюстрация из журнала. Франция, 1869 г.
Morphart Creation / Shutterstock
Монастырь был единственным местом, где женщины могли получить образование, а также реализовать свои интеллектуальные и художественные таланты. Как уже отмечалось выше, грамотность была необходимым условием полноценной монашеской жизни: сестра должна была уметь прочесть псалмы на латыни, чтобы понимать слова мессы и Священного Писания. Во многих монастырях были собственные скриптории, где сестры переписывали и иллюминировали книги — как для внутреннего пользования, так и на продажу. В монастыри нередко отдавали для воспитания девочек из знатных семейств, чтобы те научились основам христианской веры, молитвам, чтению, пению, хорошим манерам, вышиванию и другим полезным для знатной дамы навыкам. Если воспитанницы проявляли достаточно способностей и интерес к обучению, к достижению брачного возраста они могли оказаться более образованными, чем их потенциальные мужья. Согласно распространенному в Средние века мнению, излишняя ученость размягчала сердце мужчины-воина и лишь вредила его боевым качествам. В этом смысле именно женщины могли позволить себе интеллектуальный досуг.
При этом считалось, что даже в монастырях женщинам не пристало заниматься тем, что сегодня мы бы назвали производством нового знания. Образованность монахинь поощрялась с одним условием: они должны были усваивать идеи и тексты, созданные и одобренные мужчинами. Однако творческие и смелые сердца обнаруживали себя в любых условиях и в любую эпоху. В X веке саксонская монахиня Хросвита (Росвита) называла себя «Громкий глагол гиндерсхаймский», претендуя на то, что ее пьесы принесут славу родной обители. Хросвита не ошиблась: она стала первой женщиной-драматургом в Европе, а ее поэма о Теофиле легла в основу знаменитой легенды о Фаусте.
Хильдегарда Бингенская и монах. Миниатюра из рукописи, ок. 1220 г.
Heidelberg University Library
Еще более знаменитой стала Хильдегарда Бингенская (XI век) — подлинный универсальный гений в монастырских стенах. Поэт, композитор, натурфилософ, богослов и мистик, любящая, хотя и довольно эксцентричная настоятельница для своих сестер — все это сочеталось в хрупкой женщине. Современники видели в Хильдегарде бесспорный духовный авторитет: на средневековых миниатюрах она часто изображается как наставница, поучающая сестер или мужчину — монаха, а ее корреспондентами были как светские князья и монархи (в том числе великий и ужасный Фридрих Барбаросса), так и римские папы.
В этой главе я познакомлю вас с двумя выдающимися женщинами: британской принцессой и итальянской горожанкой. Обе они почитаются святыми в католической церкви; обе были дочерями своего времени. Обе служили Церкви, и обе оставили в истории Церкви и культуры яркий след.
В раннем Средневековье Британия стала родиной целой плеяды святых женщин. В англосаксонском обществе дамы, принадлежавшие к королевскому клану и родовой знати, имели высокий статус и пользовались значительной самостоятельностью. После того как в конце VI века германские королевства Британии начинают принимать христианство, для женщин открылся еще один путь к влиянию — Церковь. Женщины сыграли уникальную роль в обращении острова, будучи верующими женами мужей-язычников, наставницами детей и родичей, монахинями, а чуть позже — миссионерками, которые отправлялись к языческим племенам континентальной Европы. Представительницы англосаксонских элит выделялись высоким уровнем грамотности и активно переписывались с клириками, обсуждая разнообразные духовные вопросы. Однако наибольший авторитет имели настоятельницы монастырей. Влияние аббатисы складывалось из нескольких элементов: она принадлежала к знатному роду и пользовалась поддержкой всего семейства; монастырь, которым она руководила, представлял собой внушительный хозяйственный комплекс, приносивший немалый доход; самые крупные обители основывали «дочерние» дома, таким образом расширяя связи с соседними регионами.
В церковной жизни раннесредневековой Британии была еще одна интересная особенность. Подавляющее большинство монашеских фундаций представляли собой так называемые двойные монастыри, в которых обитали и мужчины, и женщины. Братья и сестры жили, разумеется, в отдельных домах или в отделенных друг от друга стенами комплексах келий, встречаясь лишь в храме во время богослужений. Во главе таких двойных обителей, как правило, находилась женщина — аббатиса, управлявшая их религиозной и хозяйственной жизнью. Образцом мудрой и добродетельной настоятельницы и одновременно одной из самых могущественных женщин Британии стала Хильда (614–680), аббатиса монастыря в Уитби. Великий историк раннесредневековой Англии Беда Достопочтенный, включивший в свою «Церковную историю народа англов» рассказы о знаменитых женщинах, королевах и монахинях, посвятил ее жизни отдельную главу.
Хильда появилась на свет в семье правителей Дейры — королевства на северо-востоке современной Англии. Ее отец Херерик был племянником короля Дейры Эдвина, однако принадлежность к королевскому клану в раннесредневековой Британии не сулила спокойной и безопасной жизни. Хильда рано потеряла отца и вместе со своей старшей сестрой воспитывалась в доме дяди, который после успешных войн с соседями взошел на трон созданного им обширного королевства Нортумбрия.
В 627 году король Эдвин, вся его семья и окружение, включая тринадцатилетнюю Хильду, приняли крещение. Это событие состоялось благодаря браку Эдвина с христианкой — дочерью Этельберта Кентского, первого крещеного короля Британии. Сам Этельберт в свое время также принял христианство под влиянием жены. История о том, как властитель-язычник обращается ради жены-христианки, вообще часто встречается в средневековых нарративах. Вспомним хотя бы рассказ о крещении князя Владимира, который собирался взять в жены греческую принцессу Анну, или об обращении первого короля франков Хлодвига — мужа христианки Клотильды.
Повествуя о Хильде, Беда Достопочтенный отмечает, что ее жизнь разделилась ровно на две части: тридцать три года она прожила в миру и тридцать три — в монашестве. Не вполне ясно, почему решение о замужестве или постриге откладывалось до столь значительного по тем временам для женщины возраста. Некоторые исследователи осторожно предполагали, что Хильда побывала замужем и овдовела, но никаких доказательств тому не существует. Очевидно одно: за годы жизни в миру она познакомилась с двумя, как бы мы сказали сейчас, трендами британского христианства. Крещение нортумбрийского королевского дома совершил Паулин — миссионер, прибывший в Англию из Рима по поручению папы Григория I, однако в этом регионе действовали и другие проповедники Евангелия — братья из монастыря на острове Айона (Внутренние Гебриды — архипелаг, расположенный между Ирландией и современной Шотландией). Представители римской и, как ее принято называть, «кельтской» миссии проповедовали одно и то же Евангелие, однако придерживались специфических литургических обрядов, разница между которыми была очевидна пастве. Существенно различались между собой римская и так называемая кельтская духовность. Хильде, как и другим ее современникам, предстояло выбрать один из этих стилей церковной жизни, и противоречия между ними сыграли важную роль в ее судьбе.
Симпатии нашей героини склонились на сторону кельтского обряда — тем более что ее другом стал монах Айдан, основатель и первый аббат монастыря на острове Линдисфарн. Этот монастырь стал духовным центром Нортумбрии, а в его стенах руки переписчиков и миниатюристов создавали шедевры книжного искусства.
Евангелие из Линдисфарна, кон. VII — нач. VIII в.
The British Library
Сам Айдан был неутомимым путешественником, а главное — воспитателем нового поколения нортумбрийских интеллектуалов. За несколько десятилетий Нортумбрия из языческого королевства превратилась в «страну святых».
В 647 году под влиянием Айдана Хильда приняла решение начать полноценную посвященную Богу жизнь в духе кельтского монашества. У нее был выбор: отправиться в Галлию, где ее овдовевшая старшая сестра уже несколько лет была настоятельницей обители, или остаться в Британии. Уже через год Айдан поставил Хильду аббатисой монастыря в Хартлпуле. Если вы думаете, что от начинающей свой путь монахини королевская семья и общество ожидали лишь жизни в молчании и покорности, то рискуете ошибиться. Хартлпул располагался на самой границе между двумя конкурировавшими между собой частями Нортумбрии — бывшими королевствами Берницией и Дейрой. Хильде, происходившей из знатного дома и уже хорошо известной благодаря благочестивой жизни, предстояла миссия примирительницы и дипломата. Ее монастырь, как и многие другие, был местом важных встреч и переговоров, служил символом единства и мира внутри королевства. Это был двойной монастырь, в котором, по кельтскому обычаю, пребывали и братья, и сестры. Все члены общины принимали участие в миссии — навещали больных и бедных, беседовали с местными жителями, в том числе с крестьянами, и таким образом распространяли христианство. Айдан Айонский регулярно посещал Хартлпул и следил за поддержанием монашеской дисциплины.
Через десять лет после пострига, в возрасте сорока трех лет, Хильда начала дело своей жизни — строительство монастыря в Уитби (в те времена эта местность называлась Стренескальк). Будущая обитель должна была располагаться в живописном месте на берегу Северного моря, на скалах, с высоты которых насельники могли созерцать красоту и величие творения. Строительство аббатства в Уитби было исключительно амбициозным проектом: деньги и землю ему пожаловал король Нортумбрии Освиу (Осви). Это был не единственный дар короля: по обету, который он дал перед сражением с армией соседнего королевства Мерсия, его малолетняя дочь Эльфледа должна была стать монахиней. Освиу выиграл битву, и девочку отдали под покровительство Хильды. Таким образом, новый монашеский дом в Уитби был поистине королевским.
Короля Освиу тревожили не только воинственные соседи-мерсийцы. Он прекрасно понимал, какую поддержку власти может оказывать Церковь, и отсутствие единства между кельтской и римской партией его абсолютно не устраивало. Хильде снова отводилась роль примирительницы: несмотря на кельтский стиль жизни новой обители, церковь в ней была посвящена апостолу Петру — первому епископу Рима, а один из алтарей в ней — святому Григорию, тому самому папе, который отправил на Британские острова первых миссионеров и которого уже почитали в лике святых. Однако церковные нестроения[13] внутри Нортумбрии только усиливались и начали портить жизнь в самой королевской семье. Речь шла о том, что в римской и кельтской традициях использовались разные способы вычисления даты главного христианского праздника — Пасхи. Абсурдным образом Освиу, приверженец кельтского стиля, праздновал Воскресение Христово со своим окружением, а его жена Энфледа — со своими приближенными по римскому календарю. Возможно, именно королева настояла на том, чтобы созвать синод — ассамблею духовенства — для примирения церковных партий. Местом его проведения был избран монастырь Хильды в Уитби. Аббатиса не просто отвечала за организацию события, на которое съехались епископы и аббаты со всей Британии. Она была предстоятельницей на синоде, членами которого являлись исключительно мужчины, и именно она гарантировала легитимность всего процесса.
В 664 году синод в Уитби был созван, и после нескольких дней ожесточенных споров кельтская партия, к которой принадлежали король Освиу и сама Хильда, проиграла. Собор предписал праздновать Пасху по римскому календарю. Примечательно, что настоятельница приняла, вероятно, не близкое ей решение с полным послушанием ради мира и единства Церкви. Тем не менее благодаря синоду аббатство приобрело еще больший авторитет и известность во всей Британии.
Руины аббатства Уитби, 1898 г.
Rijksmuseum, Amsterdam
При Хильде молодое аббатство процветало. Рыбаки, селившиеся на его землях, обеспечивали обильный улов, а крестьяне — необходимые запасы продовольствия. Оно было удачно расположено на пересечении внутрибританских торговых путей, а близость к побережью давала возможность быстрой коммуникации с континентом. В своих стенах монастырь принимал гостей, в том числе короля и его свиту, странников и больных. Можно предположить, что Хильда, как многие ее современницы, вела обширную переписку, но, к сожалению, ни один из написанных ею текстов не сохранился. Она собрала обширную библиотеку и создала школу, где сама преподавала науки и Священное Писание как юношам, так и девушкам. На протяжении столетий аббатису Хильду считали первой и лучшей женщиной-наставницей в Британии.
Беда Достопочтенный так пишет о жизни в Уитби:
«Там она ввела то же правило жизни, что и в первом монастыре, научив всех строго блюсти добродетели праведности, благочестия и чистоты, равно как и другие добродетели, но превыше всего — то, что способствует миру и милосердию. По примеру древней церкви никто там не был богат и никто не нуждался, ибо они пользовались всем сообща и не имели ничего в собственности. Благоразумие ее было столь велико, что не только обычные люди, но и короли с правителями просили и получали ее совет в затруднительных обстоятельствах. Она побуждала своих подчиненных уделять так много времени изучению Святого Писания и творению добрых дел, что порой там было трудно найти кого-либо для выполнения церковных обязанностей, то есть для алтарного служения. Пять человек из этого монастыря впоследствии стали епископами, а именно Боза, Этла, Офтфор, Иоанн и Вилфрид, все мужи редкого благочестия и святости»[14].
Хильда почила в стенах своей обители в 680 году. Созданное ею аббатство Уитби процветало еще двести лет, после чего было полностью разрушено нападавшими на берега Нортумбрии викингами. В XIII веке на его месте был возведен новый монастырь в готическом стиле, руины которого можно видеть и по сей день. Стены могут рухнуть, но пример рачительной хозяйки, дипломата и наставницы останется с нами.
Жизнь Екатерины Сиенской (1347–1380) была полна парадоксов. Ее заслуженно считают одним из величайших христианских мистиков, но при этом она не была монахиней и не жила в монастыре. Не умела писать, но оставила огромное литературное наследие. Не принадлежала к знати, но являлась выдающимся политиком. Наконец, она была женщиной и проповедником, к голосу которого прислушивались мужчины, как миряне, так клирики — священники, кардиналы и сам папа.
Девушка с характером — именно так можно было бы описать нашу героиню. Она выросла в богатом купеческом городе Сиена в огромной итальянской семье. Ее родители, Якопо ди Бенинказа и Лапа ди Пьяченти, произвели на свет двадцать пять детей, из которых Екатерина была предпоследней! Семья была дружной, зажиточной и вполне благополучной: Екатерина была искренне привязана к старшим братьям и сестрам, а став взрослой, обожала своих многочисленных племянников и племянниц. Можно вообразить, какой шум и гам стоял в красильной мастерской, которой владел Якопо ди Бенинказа, и как носились вокруг семейного стола его многочисленные отпрыски. Думаю, именно в детские годы Екатерина приобрела важные навыки: умение твердо отстаивать свою точку зрения и разрешать конфликты.
Однако миловидная и жизнерадостная девочка хранила важный секрет: в возрасте шести или семи лет во время заурядной прогулки она удостоилась видения, в котором ей явился Христос, облеченный в царские одежды. Это событие произвело на Екатерину столь сильное впечатление, что она приняла решение посвятить свою жизнь Богу и более никогда не отступала от него. Семья узнала об этом обете чуть позже, когда родители стали планировать замужество дочери. Девушка наотрез отказалась выходить замуж, и в семье началось состязание в упрямстве (да, в любом столетии подросток в семье — нелегкое бремя!). Родители нагружали дочь самыми хлопотными домашними обязанностями — Екатерина находила время для уединенной молитвы. Сестры предлагали ей лучшие платья — Екатерина одевалась в бедную одежду, а потом и вовсе отрезала свои длинные волосы. В Средние века этот символический жест считался знаком религиозного посвящения. Наконец, сеньор Якопо и мона Лапа сдались и разрешили своей упрямой дочери жить так, как она считает нужным. Но как именно? Достойным вариантом было бы вступить в монастырь и жить в затворе, но Екатерина искала свой путь.
По совету святого Доминика, который явился ей в очередном видении, она присоединилась к общине так называемых мантеллаток — терциарок[15] доминиканского ордена, благо огромная церковь, где служили братья-проповедники, находилась в двух шагах от дома Бенинказа. Благочестивые матроны приняли молодую яркую девушку довольно холодно, поэтому большую часть времени Екатерина проводила в родительском доме, в отдельной комнате, которую обустроила как монашескую келью.
Переломный момент в жизни Екатерины Сиенской случился чуть позже, когда ей было около двадцати одного года. Рассказ Екатерины о мистическом обручении со Христом записал и включил в текст жития доминиканец Раймунд Капуанский (1330–1399). В дни карнавала[16] 1368 года, когда девушка, по обыкновению, молилась дома, ей явился Христос и обратился с такими словами:
«“Поскольку из любви ко Мне ты отвергла суету мира и презрела удовольствия плоти, устремив все желания своего сердца ко Мне, сейчас, когда все твои домашние празднуют и веселятся, Я намерен устроить брачный пир для твоей души и обручить тебя Себе в вере, как и обещал”.
Когда Он еще говорил, явилась Его Пречистая Дева Матерь с блаженным Иоанном Евангелистом, славным апостолом Павлом, святым Домиником, основателем ордена, и пророком Давидом, игравшим на арфе.
В то время как Давид перебирал струны арфы, Матерь Божья взяла руку Екатерины в свою святейшую руку и препоручила ее Сыну своему, прося обручить ее Ему в вере. Сын Божий, милостиво согласившись, протянул золотое кольцо с четырьмя жемчужинами, помещенными вокруг дивного бриллианта, и Своей святейшей десницей надел его на указательный палец девы, говоря: “Вот, Я обручаю тебя в вере Себе, твоему Создателю и Спасителю. Сохрани эту веру незапятнанной, пока не будешь со Мною на небесах праздновать супружество, которому не будет конца. С этого дня и впредь, дочь Моя, действуй решительно и уверенно во всем, о чем Я в Своем провидении попрошу тебя”»[17].
Послушная словам своего Жениха, Екатерина действительно стала «действовать решительно и уверенно». Она оставила домашний затвор и с полной самоотдачей посвятила себя тому, чем занимались многие ее благочестивые современницы: посещала больных и заключенных, раздавала милостыню. Очень скоро последовали чудеса исцеления.
Лишь в одном Екатерина не походила на остальных женщин: она проповедовала. Начиная с раннего Средневековья словесная проповедь, вне зависимости от того, произносилась ли она в храме или была обращена к язычникам, была привилегией клириков-мужчин. Обращаясь к уже знакомым ей мантеллаткам, к рядовым жителям Сиены, которых она встречала на улицах города и во время благотворительных дел, Екатерина создала уникальный прецедент женской проповеди, аналогов которому не было в средневековом обществе. Напомню, что она не была образованной, и ее проповеди, а впоследствии письма и сочинения на тосканском диалекте отличались ярким и непосредственным стилем. Она была полна жизни, энергии и очень скоро стала заметной в Сиене личностью. Вокруг нее образовался, как бы мы сказали сегодня, фан-клуб — круг мужчин и женщин, монахов, священников и мирян, которые стали назвать себя caterinati — «екатерининцы». До конца жизни Екатерины они оставались верны своей вдохновительнице, называли ее мамой, а себя — семьей. Впрочем, хватало и недоброжелателей: слухи о мистической жизни девушки у многих вызывали вопросы о том, от Бога ли этот опыт. Ее упрекали в тщеславии, в ложных чудесах и, конечно же, в том, что она переходит границы дозволенного порядочной женщине. Для того чтобы разобраться с необычной сиенской проповедницей, генеральный магистр Доминиканского ордена отрядил специального представителя — уже упоминавшегося выше Раймунда Капуанского. Ему предстояло провести расследование в отношении Екатерины и выяснить, не противоречат ли ее наставления учению Церкви. Раймунд отнесся к поручению ответственно, и в результате дознания Екатерина была полностью оправдана. Раймунд Капуанский и Екатерина Сиенская быстро стали близкими друзьями и сподвижниками: она проповедовала реформу Церкви, призывая к исправлению нравов священников и высших иерархов; он провел реформу доминиканского ордена, вдохновляясь идеями своей подруги. Раймунд был духовником Екатерины и автором ее первого жития. Их отношения были образцом «святой дружбы» — духовного общения и сподвижничества между посвященными Богу женщиной и мужчиной. Похожих примеров в эпоху Средневековья можно назвать множество: Иероним Стридонский и Паула Римская (IV век), аббатиса Леоба и Бонифаций (VIII век), Франциск и Клара Ассизские, Иордан Саксонский и Диана д’Андало (все — XIII век). В такой дружбе женщина не просто становилась равной своему другу и собеседнику, но и нередко оказывалась духовной наставницей мужчины.
Мистическое обручение Екатерины Сиенской. Джованни ди Паоло, XV в.
The Metropolitan Museum of Art
Раймунд Капуанский оценил и помог раскрыть, возможно, самое яркое призвание Екатерины Сиенской — призвание миротворца. Если в детстве ей приходилось мирить между собой братьев и сестер, то во взрослом возрасте она считала своим христианским долгом примирять враждующие семейства в родной Сиене, ведь в те времена кровная месть оставалась бичом итальянских городов. Но затем ее кругозор расширился. В видении Екатерины мир во всем христианском мире должен был установиться при политическом и духовном лидерстве Папского Престола, однако в 1370-х годах реальность была исключительно далека от этого идеала. С 1309 года римские папы находились в политической зависимости от королей Франции, а резиденция понтификов была перенесена из Рима — главного и неоспоримого центра западного христианства — во французский Авиньон. Престиж папской власти стремительно падал, и итальянские города пытались захватить оставшиеся папские владения в Италии. Нравы и уровень образования духовенства становились предметом насмешек со стороны верующих.
Сталкиваясь с несправедливостью в мире, с кризисами и нестроениями, мы часто говорим себе: я ничего не могу с этим сделать, нужно смириться. Как могла повлиять на политический и духовный упадок Европы простая горожанка Екатерина, за которой не стояли могущественные родственники, которая не имела земель, богатств или армии? «Действуй решительно и уверенно». Екатерина Сиенская становится дипломатом: она ездит по Италии, убеждая городские республики отказаться от антипапских альянсов, и достигает в этом успеха. Ей хватает смелости обращаться напрямую к папе Григорию XI (понтификат 1370–1378) с пламенными просьбами вернуться в святой город Рим, обновить Церковь и стать подлинным пастырем своим духовным чадам. Женщина, которая не просто служит Церкви, а считает своим христианским долгом эту Церковь защищать.
«Недостойная дочь Ваша Екатерина, слуга и раба слуг Христовых, пишет Вашему Святейшеству, желая видеть Вас обретшим мир и примирившимся, Вас и чад Ваших. Мира требует от Вас Бог, это Ему угодно, чтобы Вы сделали то, что можете. Погружаю душу мою в себя и Бога, всем сердцем желая нашего спасения и реформы Святой Церкви, и блага всему миру; похоже, Бог не указывает никакого другого средства, и я не вижу другого средства в Боге, кроме мира. Итак, мир, мир ради любви к распятому Христу!»[18]
Письма, в которых соединена проповедь мира, милосердия, любви и справедливости, она пишет, точнее, диктует Раймунду Капуанскому и другим помощникам. Екатерина адресовала эти письма самым разным людям — сильным мира сего, церковным иерархам, городским властям. И они возымели эффект! Григорий XI лично принял ее в Авиньоне в качестве посла города Флоренции и вскоре после этого начал процесс возвращения папской курии в Рим. В январе 1377 года папа торжественно вступил в пределы Вечного города.
Означало ли это событие, что все цели Екатерины Сиенской были достигнуты? Отнюдь нет. Следующие десятилетия принесли Церкви еще большее бедствие — схизму, войны не прекратились, а люди не перестали грешить. Тем не менее в письмах сиенской святой можно найти замечательные строки о смелости: «Не верьте дьяволу, который видит, что терпит поражение, и поэтому стремится ввести Вас в соблазн и заставить отложить дела, хочет, чтобы Вы утратили милосердие и любовь»[19].
В этом очерке мне хотелось показать, какой деятельной и самостоятельной была Екатерина Сиенская. «А как же мистика?» — спросите вы. Разве настоящий средневековый мистик, тем более женщина, не должен был затвориться в монастырских стенах, предаваясь лишь молитве и молчаливому созерцанию? И вообще, кто такой мистик?
Мистик — это прежде всего человек, у которого возникли совершенно особенные, глубоко личные отношения с Богом. Переживание такой непосредственной встречи может быть очень разным — и поэтому мистики, в том числе средневековые, не похожи друг на друга. Мистический опыт может быть частью жизни человека деятельного, такого как наша Екатерина; здравомыслящего и практичного, какой была, например, Тереза Авильская; или человека, действительно проводившего большую часть жизни в затворе, как Клара Ассизская. Мистический опыт необязательно предполагает видения Бога и святых, но в средневековой культуре большинство мистиков, как мужчин, так и женщин, были также визионерами.
На протяжении жизни Екатерина Сиенская многократно испытывала состояния мистического богообщения. Помимо уже описанного выше мистического обручения, во время одного из видений она ощутила, как Иисус забрал из ее груди сердце, а затем вложил Свое, пылающее любовью. Подобно Франциску Ассизскому, она получила стигматы — раны, подобные пяти ранам Христа; по просьбе Екатерины Бог оставил стигматы невидимыми для посторонних глаз. Во время молитвы она неоднократно испытывала экстатические состояния, во время которых как бы умирала для мира, а также подвергалась атакам демонов и могла видеть, как адские силы искушают людей. Свой опыт непосредственного общения с Богом она изложила в «Диалогах о Божественном Провидении» — книге, состоящей из бесед души со своим Творцом.
Екатерина Сиенская меняет свое сердце на сердце Христа. Джованни ди Паоло, XV в.
The Metropolitan Museum of Art
Отношение к мистикам и визионерам всегда было и остается неоднозначным. Многие склонны видеть в мистических переживаниях святых Средневековья исключительно признаки психического нездоровья, обусловленного суровыми условиями эпохи. Сами современники также относились к визионерам, а особенно к визионеркам-женщинам, с большой долей подозрений и стремились убедиться, от Бога ли происходит увиденное (о том, как совершалось исследование видений, можно прочитать в протоколах обвинительного процесса над Жанной д’Арк). Сами по себе видения не считались доказательством святости и тем более необходимым элементом святости визионерки. Для мистиков, подобных Екатерине Сиенской, Гертруде Хельфтской (1256–1302), Мехтильде Магдебургской (1207–1282/1294), Юлиане Нориджской (1342/43–?), они были лишь инструментом, помогавшим изменить себя и мир вокруг. «По плодам их узнаете их» (Мф. 7:16): образы, увиденные мистиком, должны были приближать людей к Богу, приводить их к покаянию, утешать и вдохновлять.
Екатерина Сиенская прожила яркую, насыщенную, но очень недолгую жизнь и умерла в 1380 году в возрасте всего тридцати трех лет. Совершенные ею чудеса и испытанные видения стали источником вдохновения для множества художников, а ее дела милосердия — образцом для подражания верующих. Она до сих пор уникальный и мотивирующий пример женщины в Церкви, которая, оставаясь полностью верной католическому вероучению, не боялась искать свой путь и говорить правду.