Жизнь мужчин и женщин Средневековья была немыслима вне семьи. «Нехорошо быть человеку одному» (Быт. 2:18) — под этой библейской фразой с уверенностью подписались бы люди, выросшие в любой традиционной культуре. В отличие от современной нуклеарной семьи (родители и их дети), расширенная многопоколенная семья Средних веков была не ячейкой, а подлинной основой общества, его главной структурой, устойчивой к любым потрясениям и кризисам. Семья помогала выжить в мире, полном опасностей и невзгод; семья воспитывала и обучала, диктовала нормы поведения, определяла жизненный путь и сохраняла память в следующих поколениях. Хорошие отношения с родичами были залогом успеха и процветания, а в решающую минуту могли даже спасти жизнь. Добрая или, наоборот, дурная репутация не была личным делом, но отражалась на всех членах семейства, в том числе и на будущих поколениях. Вражда между родственниками считалась худшим из возможных зол и неминуемо приводила к упадку рода. Одиночество для человека Средневековья было синонимом несчастья, а изгнание из лона семьи — страшной карой. Семья была образцом для построения всех прочих сообществ: рыцарских орденов, монашеских общин, купеческих и торговых гильдий.
В Средневековье семья диктовала судьбу человека в гораздо большей степени, чем сейчас. Статус семьи (принадлежность к знати, горожанам или крестьянству) уже при рождении определял круг доступных занятий и пределы социальных возможностей. Нередко можно столкнуться с мнением, что Средние века были эпохой максимальной несвободы для женщин. Это не совсем верно. Конечно, поведение дочерей, сестер и жен находилось под особо пристальным вниманием близких и дальних родственников. Но не стоит забывать, что представления о чести и репутации семьи, сословные и групповые нормы, религиозная мораль в равной степени жестко регулировали поведение как женщин, так и мужчин.
Жители деревни направляются в церковь. Симон Бенинг, ок. 1550 г.
The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. 50 (93.MS.19), recto
Общественное положение семьи определяло тот небольшой круг жизненных сценариев, которым могли следовать мужчина или женщина. Любому современному человеку невозможность самостоятельно выбирать жизненный путь — профессию, спутника жизни, стиль одежды и увлечения — покажется вопиющим ограничением личной свободы. Однако мировоззрение Средневековья было иным. Средневековый человек обитал в иерархической и упорядоченной вселенной, где Бог уготовил надлежащее место каждому творению. Это заранее определенное место и соответствующий Божий план виделись единственным и благим путем, которому предстояло следовать.
Предназначение женщины в средневековом обществе было простым. Ей предстояло выйти замуж и родить детей. Этому сценарию следовали женщины всех сословий и состояний. Даже монахини, которые не заключали брачный союз с мужчиной, вступали в символический брак со Христом. Одинокая женщина, лишенная мужской защиты, имела минимальные шансы на выживание в глубоко патриархальном обществе.
Средневековые представления о браке питались двумя источниками: германскими языческими традициями и христианским вероучением.
В раннесредневековом германском обществе брак воспринимался прежде всего как взаимовыгодный контракт между двумя семействами. Нормы, регулировавшие процесс заключения брака, занимали важное место в раннесредневековом законодательстве — так называемых варварских правдах[1]. В них оговаривалось, например, в течение какого времени нужно заключить брак после помолвки, как поступать, если девушку похитят с целью замужества, что делать женщине, которая вышла замуж без согласия родичей, или женщине, которая скрыла помолвку и вышла замуж за другого. В большинстве перечисленных случаев проблема разрешалась уплатой штрафов. В эдикте короля лангобардов Ротари также было указано, что в случае дурного обращения жена имела право вернуться в родительский дом. Предусматривались и довольно экзотические ситуации:
«Если после того, как девушка или женщина будут обручены, окажется, что они больны проказой или охвачены дурным духом — безумием, или обнаружится, что у нее выколоты оба глаза, пусть тогда жених заберет свои вещи и не принуждается взять ее против своей воли в жены, а также не будет обвинен по этой причине, так как он не бросает ту на произвол судьбы, а по причине ее явной погрешности и перенесенной болезни»[2].
Такой брак-контракт мог быть расторгнут, если одну из сторон переставали устраивать его условия. Речь, конечно, шла не о чувствах супругов, а о материальных и политических соображениях, которыми руководствовались представители элит.
Понимание христианского брака было иным. Представление о браке как об одном из семи таинств, которые признают сегодня католическая и православная церкви, возникло довольно поздно, после 1100 года. До этого момента вопросы семейной жизни не слишком занимали христианских мыслителей. Следуя наставлениям апостола Павла, раннесредневековые моралисты сходились во мнении, что для христианина жизнь в браке менее похвальна, чем жизнь в безбрачии. Те, кто предпочел брак священству или монашеству, уступили велениям плоти, избрав легкий, но менее угодный Богу путь. Тем не менее сам по себе брак считался благом, поскольку его целью было рождение детей. Полигамия осуждалась, супругам предписывалось хранить друг другу верность, а жене — подчиняться мужу (впрочем, не нужно забывать, что даже столь суровый по отношению к женщинам Павел возлагал обязательства любви в равной степени и на мужчин): «Жены, повинуйтесь своим мужьям, как Господу, потому что муж есть глава жены, как и Христос глава Церкви. Мужья, любите своих жен, как и Христос возлюбил Церковь и предал Себя за нее» (Еф. 5:22, 25).
В XII столетии европейские богословы по-новому открыли для себя и своей паствы поистине сакральный смысл брачного союза. Брак мужчины и женщины начали воспринимать как земной образ божественной реальности — вечного союза Христа и невесты, Церкви. Земное супружество, таким образом, должно было говорить верующим о любви и верности Бога, а значит, такой брак следовало заключать единожды и навсегда. Благодаря этому новому измерению, в котором брак был видимым знаком невидимой реальности, он и стал одним из семи церковных таинств.
Мужчина со своей невестой. Миниатюра из рукописи, ок. 1170–1180 гг.
The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. Ludwig XIV 2 (83.MQ.163), fol. 225
В брачных церемониях Средневековья смешивались языческие (германские и римские) и христианские элементы.
Подготовка к браку была длительной. В аристократических семействах и среди состоятельных горожан поиск пары для отпрысков мог начинаться уже в первые годы их жизни. Браку обязательно предшествовала помолвка: в этот момент семьям следовало договориться о размере приданого, так называемой вдовьей доли (часть имущества мужа, которая должна была перейти лично вдове в случае его смерти), и урегулировать все материальные условия будущей женитьбы. Публично объявленная помолвка воспринималась обществом как начало материально-хозяйственной стороны брака, и ее отмена был крайне нежелательной: бесчестье ложилось на ту сторону, которая инициировала разрыв. На практике чем ниже был социальный статус семейств, тем короче был период между помолвкой и заключением брака.
В основе брачной церемонии лежал общий для германской и римской культур архаичный обряд передачи невесты из ее родного дома в семью жениха. Празднества и веселье, сопровождавшие женитьбу, продолжались несколько дней и собирали родню с обеих сторон, в случае знати — вассалов и союзников, на свадьбах простолюдинов также гуляла вся округа. Торжества проходили в доме жениха, куда въезжала невеста с ее родичами. Семьи жениха и невесты вручали друг другу дары, и на свадебном пиру молодые обменивались клятвами в верности и подарками, в числе которых могли быть кольца[3]. Клятва скреплялась поцелуем, гости запевали свадебную песнь, и молодая пара становилась мужем и женой. Вечером, под конец брачного пира, молодых провожали на брачное ложе с громкими песнями и прибаутками, носившими вполне откровенный характер. Наутро жена получала от мужа «утренний дар» (Morgengabe) — ценности, деньги или земли. Утренний дар, как и вдовья доля, считался личным имуществом женщины, которое должно было обеспечить ей и ее детям безбедное существование в случае вдовства. Как уже было отмечено выше, брачный пир длился несколько дней и был удачным местом для смотрин следующего поколения женихов и невест.
Церковная составляющая брачной церемонии формировалась довольно медленно и до конца Средневековья не была главным элементом празднеств. Учение Церкви гласило: брак заключают сами молодожены, священник был лишь свидетелем, благословляющим союз. До XII века далеко не все пары даже в аристократической среде включали в брачную церемонию поездку в храм. В раннее Средневековье в Италии и южной Франции молодым супругам давали благословение на воскресной мессе, а в Северной Европе и Британии священник благословлял молодоженов в том доме, где проводился пир. Затем ситуация меняется: Церковь все настойчивее требовала, чтобы супружеский союз заключался в храме в присутствии священнослужителя.
Свадебный пир святой Цецилии. Миниатюра из рукописи, XIII в.
The Walters Art Museum
Средневековая церковная церемония отличалась от современной. Действо совершалось не внутри церкви, а на паперти перед входом в храм, так, чтобы физическую полноценность и обоюдное согласие сторон могло лицезреть и тем самым засвидетельствовать как можно большее количество наблюдателей. Жених и невеста приносили друг другу клятвы, а священник обматывал их соединенные руки столой[4] и благословлял. Могли использоваться кольца, при этом надевал перстень только жених невесте в знак ее подчинения[5]. После обряда на паперти пара могла присутствовать на мессе в храме. Лишь в Новое время таинство брака начнут совершать внутри церквей перед алтарем.
Брак обязательно должен был быть консумирован. Без физической близости между мужем и женой супружеский союз не считался завершенным и действительным. Общество ожидало от невесты сохранения девственности, однако ее отсутствие, хоть и оставляло пятно на репутации девушки, не влияло на действительность брака. После того как христианский брак получил статус церковного таинства, развод стал абсолютно невозможным и в католической церкви остается таковым по сей день.
Муж, бьющий жену. Миниатюра из рукописи, ок. 1405 г. (слева). Блюдо с изображением жены, избивающей мужа. Нидерланды, ок. 1480 г. (справа).
The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. Ludwig XV 7 (83.MR.177), fol. 54 (слева); The Metropolitan Museum of Art (справа)
Брак мог быть аннулирован, то есть объявлен никогда не существовавшим, при нескольких условиях. Первым было уже упомянутое отсутствие консумации. Второй частой причиной было сокрытие одной из сторон физического изъяна, который делал полноценные супружеские отношения невозможными. Это могла быть полная импотенция мужчины, физическое уродство, препятствовавшее соитию, проказа (проказой могли называть вообще любые серьезные кожные заболевания) или безумие. Наконец, одна из сторон могла скрыть ранее заключенный брак или помолвку, и в этом случае второй союз объявлялся недействительным. Для того чтобы избежать таких неловких ситуаций, о помолвках объявляли публично и заранее.
Если же брак был легально и полноценно заключен, но супруги отчаянно не ладили между собой, они могли жить в сепарации, то есть — с разрешения Церкви — вести раздельное хозяйство. Решение о сепарации принималось в случае, если женщина, к примеру, официально подавала жалобу на жестокость и насилие со стороны мужа. Впрочем, большинство феодалов и так могли позволить себе проживать в разных резиденциях, а простолюдины, не имевшие средств и возможностей обратиться в церковный суд, были вынуждены терпеть друг друга до конца жизни. Ситуации, когда муж поколачивал жену, воспринимались как нечто обыденное. Бывало и иначе: до нас дошло немало сатирических изображений, в которых жена колотит мужа палкой.
Общепринятая мудрость гласила: в брак лучше всего вступать с ровней. Успешным считался тот брак, в котором царил мир и взаимоуважение супругов. Его было проще достичь, если жених и невеста происходили из одного и того же круга, привыкли к одинаковому образу жизни и получили схожее воспитание. Если семья девушки или, что еще хуже, мужчины была существенно беднее или менее знатной, это грозило упреками и неуважением со стороны более статусных родичей. Бедных родственников невесты или жениха подозревали в стремлении нажиться на состоянии и положении более успешного семейства или получить доступ к власти.
Решение о женитьбе следовало принимать, руководствуясь не чувствами или плотской страстью, а здравым смыслом и добрым советом старших. Анонимный автор поэмы «Руодлиб», созданной в XI веке в Германии, давал юношам такой совет:
Если задумаешь взять жену из хорошего рода,
Чтобы она родила для тебя детей вселюбезных, —
Женщину отыщи, какую достаточно знаешь,
И ничего не решай, пока мать об этом не спросишь.
А как получишь совет, будь учтив и почтителен с нею,
Кроток и нежен будь, но помни, что ты ей хозяин,
Чтобы она никогда затевать не думала споров:
Ибо хуже нет порока между мужьями,
Чем в подчинении быть, когда господствовать должен.
Пусть она с тобой во всем на свете согласна —
Но до конца никогда не делись с ней своими делами:
Чтобы, если потом заслужить ей придется побранку,
То не могла бы она ни в чем тебе поперечить,
И уваженье у вас и любовь осталась бы прежней[6].
Конечно же, в браке рождались дети. Рождение и воспитание детей считались основными обязанностями женщины. Чем большим количеством наследников удавалось обзавестись супругам, тем большим уважением они пользовались в обществе. Дети были главным богатством семьи: у простолюдинов каждый новый ребенок давал надежду на новую пару рабочих рук, в семьях аристократов — на приобретение новых земель и титулов, которые принесут будущие браки. Вообще брачная дипломатия, то есть устроение семейных союзов детей, в Средневековье была основой всей внешней политики.
Рождение Исава и Иакова. Миниатюра из рукописи, ок. 1360–1370 гг.
The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. 1, v1 (84.MA.40.1), fol. 29v
Дети были главной радостью любой женщины, но беременность и роды представляли для нее в буквальном смысле смертельную опасность. Надежных средств контрацепции не существовало, поэтому беременности наступали часто, подрывая физические возможности организма. Однако самой страшной угрозой были роды. Многие женщины, готовясь к появлению младенца на свет, составляли завещания и исповедовались, чтобы быть готовыми к смерти. Смертность в родах была крайне высокой, как и смертность младенческая. Смерть подстерегала детей в первые годы жизни, поэтому нередко историки не могут сказать, сколько детей родилось у той или иной пары. Имена умерших в раннем возрасте часто нигде не фиксировались, а их тела не хоронили в отдельных могилах. Бывали случаи, когда даже сама женщина не помнила, сколько детей она произвела на свет.
Все эти препятствия не мешали людям Средневековья находить пары и строить семьи. В этой главе мы встретимся с женщиной, чья супружеская жизнь была счастливой, долгой и довольно типичной. Знакомьтесь: Матильда Фландрская!
Средневековая культура давала замужним женщинам не так уж много образцов для подражания. Главным жанром назидательной литературы были жития, героини которых либо хранили девство, либо оставались вдовами и посвящали себя аскезе. В средневековой Церкви мы встречаем лишь единичные примеры супруг и матерей, почитавшихся святыми: это святая Моника, святая Радегунда, святая Рита Кашийская, а позднее — святая Елизавета Тюрингская и святая Франциска Римская. Впрочем, их семейная жизнь была настолько далека от идеала, полна трудностей и печалей, что обычной девушке едва ли хотелось повторить подобный опыт.
Матильда Фландрская. Иллюстрация из книги Агнес Стрикланд «Королевы Англии», 1894 г.
Strickland, A., Strickland, E., Kaufman, R. Agnes Strickland’s Queens of England. Boston: Estes & Lauriat. 1894 / University of California Libraries
Однако в истории средневековой Европы мы также видим женщин, которые, не будучи святыми, считались если не идеалами, то исключительно достойными примерами того, какой должна быть добродетельная жена. Один из этих примеров — Матильда Фландрская (ок. 1031–1083), супруга Вильгельма Завоевателя. Авторитет и популярность этой женщины были таковы, что скоро ее именем стали называть знатных девушек по всей Европе.
Около 1048 года молодой герцог Нормандии Вильгельм II находился в активном поиске жены. Он был завидным женихом: к двадцати годам стал полновластным господином своего герцогства, снискал славу смелого и удачливого воина, был здоров и амбициозен. Оставалось произвести на свет наследников, ведь именно это делало средневекового мужчину полностью состоявшимся в жизни. Кроме того, с помощью брака Вильгельм, для которого войны с соседями были любимым развлечением, рассчитывал найти постоянного союзника. Поэтому сватовство к Матильде, дочери графа Фландрии Балдуина V, было дальновидным шагом. Их семьи уже находились в родстве, так как мать Матильды, Адела, дочь короля западных франков Роберта II, в первом браке была супругой или по крайней мере нареченной невестой дяди Вильгельма, Ричарда III Нормандского. У Вильгельма и Матильды был и общий предок — жена Балдуина IV Элеонора, дочь Ричарда II Нормандского. Эта сложная семейная история была довольно обыденна для тогдашней европейской знати. Стремление заключать браки по стратегическим соображениям постоянно порождало ситуации, в которых жених и невеста были родичами, а Церковь запрещала брачные союзы до седьмого колена родства. С этим препятствием столкнулись также Вильгельм и Матильда. Для того чтобы их брак признали законным, требовалось получить диспенсацию — специальное разрешение папы римского.
Мы можем предположить, что молодой герцог встретился с отцом избранницы в 1048 году в городке Санлис, где оба поставили свидетельские подписи на королевской хартии. Граф Балдуин отнесся к сватовству благосклонно. Нормандские рыцари Вильгельма были лучшими воинами в Европе и могли принести пользу Фландрии в ее соперничестве с германскими императорами. Вильгельму же было выгодно породниться с девушкой из знаменитого семейства, находившегося в родстве с королями Франции.
Быстрое сватовство Вильгельма породило миф, который приобрел популярность в позднем Средневековье. Согласно легенде, когда Матильда услышала о том, кто попросил ее руки, она заявила, что никогда не выйдет замуж за бастарда. Конечно, слух о заносчивости девушки достиг ушей герцога, и он решил проучить гордячку. Когда Матильда выходила из церкви в городе Брюгге — столичном городе Фландрии, — Вильгельм напал на нее, повалил на землю и оттаскал за косы. Согласно другому варианту этой легенды, Вильгельм подстерег свою потенциальную невесту на охоте и сбросил с коня. В итоге дочь герцога передумала и заявила, что не выйдет замуж ни за кого, кроме герцога Нормандии.
Легенда о грубом сватовстве впервые зафиксирована в тексте Турской хроники, написанной спустя почти двести лет после описываемых событий. Современному человеку она покажется в высшей мере странной. Во-первых, такое поведение по отношению к девушке, отец которой был едва ли не самым могущественным феодалом в регионе, в лучшем случае привело бы к отказу от брачных планов, а в худшем — к войне. Во-вторых, анахронизмом выглядит упрек Матильды в незаконнорожденности жениха. Чтобы понять отношение современников к происхождению герцога, нам придется вернуться на несколько столетий назад, в те годы, когда на жителей Европы наводили ужас набеги прямых предков Вильгельма — викингов.
В 911 году отряд скандинавов под предводительством Роллона Датского захватил часть побережья королевства франков — ту самую, которая войдет в историю под названием Нормандия («земля людей с Севера»). В отличие от других отрядов, которые захватывали добычу и уходили, люди Роллона прочно закрепились на франкской территории.
Возникла уникальная ситуация: территорию будущего герцогства Нормандии заселили мужчины, жены и семьи которых оставались в Дании и Норвегии. Обосновавшись на новом месте, скандинавы брали себе наложниц из местных женщин. Конкубинат (то есть наличие одной или нескольких наложниц, помимо супруги) был широко распространен в раннесредневековых германских королевствах, а в Скандинавии и Нормандии это явление сохранялось гораздо дольше. После рождения детей конкубина, как правило, получала собственный дом и надел, которые позволяли воспитывать потомство до той поры, пока сыновей не забирал к себе отец. Родичи нормандских наложниц извлекали выгоду из сложившихся союзов, поскольку это позволяло породниться с новыми господами своей земли, а статус и репутация таких женщин практически ничем не отличались от положения жены. Многие конкубины впоследствии удачно выходили замуж вторично — именно так поступила Герлева, наложница герцога Роберта I Великолепного, мать герцога Вильгельма. Герлева и ее второй супруг, рыцарь Эрлуин де Контвиль, неизменно находились в числе приближенных будущего Завоевателя. Их сыновья Одон и Роберт стали ближайшими и самыми верными сподвижниками герцога Вильгельма: Одон — на епископской кафедре города Байе, а Роберт, получивший титул графа Мортена, — в бою.
Итак, большая часть знатных нормандских семей происходила именно от союзов викингов и их конкубин. Понятие законнорожденности станет в полной мере значимым для средневекового общества только тогда, когда в этом обществе прочно утвердится представление о единственном и нерасторжимом христианском браке. Это произойдет, как уже отмечалось выше, лишь в конце XII века, то есть через сотню лет после смерти Вильгельма Завоевателя. К слову, никто из современников не осмеливался назвать его бастардом: это прозвище появится в более поздних исторических текстах.
Единственное, что мы достоверно знаем о сватовстве герцога Нормандии к дочери графа Фландрии, — жених и отец невесты ударили по рукам. Молодые вступили в брак в 1051 году без позволения римского престола. Этого позволения они добились лишь несколько лет спустя. Невеста не принесла с собой приданого в виде земель, но благодаря ей потомок викингов смог на равных вести политические игры с древними семействами, возводившими род к самому Карлу Великому.
Вероятно, со стороны эта пара смотрелась забавно: широкоплечий Вильгельм даже по современным меркам выделялся исключительно высоким ростом (около двух метров), и рядом с ним Матильда выглядела малюткой (152 сантиметра). Оба находились в лучшем по средневековым меркам возрасте: ему исполнилось двадцать три, ей — около двадцати. Сразу стало ясно, что молодые герцог и герцогиня сошлись характерами. Обоих отличала решительность, твердая воля, энергичность и при всем этом — глубокая и искренняя религиозность. В браке родилось девять или десять детей, восемь из которых дожили до зрелого возраста. Внебрачных детей у будущего Завоевателя не было — исключительная редкость для Средневековья. Супруги были сильно привязаны друг другу, а кроме того, сознательно придерживались новой по тем временам концепции единственного и нерасторжимого церковного брака. Забегая вперед, замечу, что своим сыновьям родители не смогли привить добродетель супружеской верности.
Первенцем пары стал Роберт, впоследствии прозванный Кургёзом. Как старший сын, он должен был унаследовать отцовский лен[7] — Нормандию. Дальше родились еще мальчики — Ричард, Вильгельм и Генрих. Все они получили имена в честь предков отца — графов и герцогов Нормандии. Девочки — Сесилия, Аделиза, Констанция, Матильда и Адела — были названы в честь женщин из рода матери. Можно предположить, что имена сыновей выбирал Вильгельм, а имена дочерей — Матильда.
Младших дочерей ждало достойное будущее: Констанция стала женой графа Алана Бретонского, а Аделу сосватали за графа Блуа. Родители выбрали для них партии с умом, так как и Бретань, и Блуа были соседними с Нормандией территориями. Эти браки станут основой для невероятного могущества всего клана потомков Вильгельма и Матильды уже в следующем, XII столетии.
Судьба Сесилии — вероятно, старшей из дочерей герцогской четы — отличалась от жребия сестер. Полученная Вильгельмом и Матильдой диспенсация на брак предписывала им совершить покаяние, которое в случае с герцогской четой заключалось в строительстве монастырей. Матильда основала в городе Кан женский монастырь Святой Троицы («Аббатство дам»), а ее супруг возвел в том же городе мужской монастырь Святого Стефана («Аббатство мужей»). Матильда лично позаботилась о выборе лучших сестер и настоятельницы для своей обители. В 1066 году в стены этого монастыря вступила десятилетняя Сесилия. Это был скорее знаковый жест, так как девочка была еще слишком мала для принятия монашеских обетов. В последующие годы Сесилия жила при дворе своей матери и получила блестящее по тем временам образование под руководством выдающегося интеллектуала Арнульфа Коншского[8]. При этом девушка обожала дорогие наряды и развлечения. Семье пришлось уговаривать ее вернуться в монастырь. Там, после некоторых усилий и новых увещеваний, она смогла привыкнуть к новому стилю жизни и стать образцовой аббатисой.
Как ни странно, нам практически ничего не известно о жизни еще двух дочерей герцогской четы — Аделизы и Матильды. Имя Аделизы появляется в источниках лишь однажды — в 1113 году в поминальной книге «Аббатства дам». Умерла ли она ребенком, или причина молчания крылась в чем-то другом? Имя Матильды фигурирует в нескольких дарственных, и снова — никаких фактов о ее жизни. Случай двух сестер показывает, что жизнь даже столь родовитых женщин могла бесследно исчезнуть со страниц истории.
Иллюстрация из книги Ч. А. Стотарда «Гобелен из Байе», 1823 г.
Ingalls Library, The Cleveland Museum of Art
Появление на свет здоровых ребятишек означало, что миссия герцогини Матильды как жены выполнена. Подданные Вильгельма любили и уважали ее. Очень быстро она стала влиятельным советником и значимой опорой для мужа в управлении Нормандией. Можно предположить, что Матильда была спокойным голосом разума рядом с гневливым и нередко жестоким супругом. Благодаря этому она часто выступала в качестве судьи и решала споры между нормандскими феодалами.
Герцогиня оказалась рачительной хозяйкой. После свадьбы Матильда получила в качестве дара от мужа всего лишь несколько поместий в не самой богатой части Нормандии. Однако в дальнейшем ее владения неуклонно расширялись за счет пожалований от супруга. Постепенно она начала полностью контролировать полуостров Контенен — ближайшую к Англии и потому стратегически важную нормандскую территорию. Матильда извлекала из своих земель материальную выгоду, пользуясь тем, что муж освободил от таможенных сборов тамошних торговцев и рыбаков.
Близкое родство жены с французским королевским домом означало, что герцогу Вильгельму уже не нужно было тратить силы на сдерживание главного конкурента Нормандского герцогства — Франции. Освободившийся ресурс он направил на основное дело своей жизни — завоевание короны Англии. В 1066 году после смерти бездетного Эдуарда Исповедника герцог Вильгельм предъявил права на английский трон, но, чтобы отстоять их, требовалось отправиться в Британию и пересечь с армией Ла-Манш. Герцогиня Матильда лично участвовала в подготовке военной экспедиции мужа. «Мора» — самый большой корабль, на котором через пролив должен был переправиться сам Вильгельм, его ближайшее окружение и дружина, — был выстроен и снаряжен на личные деньги Матильды. Более того, она осталась в Нормандии в качестве регента и впоследствии неоднократно исполняла эту роль в те периоды, когда ее муж был занят управлением островом.
Долгое время считалось, что по заказу или даже при личном участии Матильды был создан главный документ, из которого мы в деталях узнаём историю подготовки и сам ход завоевания Англии. Речь идет о знаменитом гобелене из Байе. В XIX столетии и Викторианскую эпоху Матильду часто изображали как скромную вышивальщицу, покорно ожидавшую мужа за рукоделием в окружении придворных дам. В реальности гобелен, по-видимому, заказал местным мастерицам епископ Одон, сводный брат герцога. Матильда же была слишком занята делами и разъездами. Ее главной задачей было не допустить мятежей или заговоров, и с этой задачей она успешно справилась. Нельзя забывать, что в год завоевания Матильда оказалась в очередной раз беременна и, очевидно, поэтому не решилась сопровождать мужа в его военной авантюре[9].
Матильда Фландрская за работой над гобеленом. Иллюстрация из книги «Картины английской истории: с древнейших времен до наших дней», 1868 г.
Toronto Public Library
Экспедиция Вильгельма закончилась успешно: победив в битве при Гастингсе, он стал королем Англии, за что и получил прозвище Завоеватель. Спустя два года, когда остров был приведен к повиновению, Матильда получила достойное вознаграждение за верность и поддержку. На праздник Пятидесятницы в 1068 году состоялась ее коронация. Хронист Ордерик Виталий (1075–1142) писал так: «Теперь королева Матильда стала могущественной правительницей, в распоряжении которой были огромные средства»[10]. Не каждый король удостаивал свою супругу коронации. Коронация означала, что женщина теперь не просто жена короля, а Божья помазанница, обладательница качественно новых полномочий в королевстве.
Заняв трон королевы Англии, Матильда продолжала преданно поддерживать мужа, ведь теперь им приходилось управлять одновременно королевством на острове и герцогством на континенте. В 1068–1070 годах королевская чета вместе отправилась в поход для усмирения восстания на севере Англии. Король Вильгельм был авторитарным и жестоким государем, которого боялись и знатные подданные, и простолюдины. Матильда же быстро завоевала всеобщее уважение и в своих новых владениях — Английском королевстве. Как и в Нормандии, она справедливо вершила королевский суд, покровительствовала церквям и монастырям, поддерживала церковную реформу в Англии. Свидетельством доверия, которым пользовалась новая королева, служит один интересный документ эпохи. В нем не названная по имени жительница Англии отдает собственное поместье под защиту Матильды, рассчитывая, что королева будет управлять им лучше, чем она сама.
Сила королевы Матильды заключалась в многочисленности и сплоченности ее семьи. Но если в ее жизни случались неприятности, их источником тоже была семья.
Дети подрастали. Старший сын, Роберт, родился в 1051 году, то есть в первый же год брака Вильгельма и Матильды, и на момент завоевания Англии ему было около пятнадцати лет. Второй сын, Ричард, был на три года младше. Вильгельм стал последним сыном, которого в 1057 году Матильда произвела на свет в Нормандии. Младший сын, Генрих, родился уже в Англии в 1068 году. Трое старших сыновей резким и жестоким нравом пошли в отца, и лишь младший, Генрих, унаследовал управленческие таланты родителей.
Любая знатная, а тем более королевская семья Средневековья сталкивалась со сложностью, касавшейся количества детей мужского пола. С одной стороны, высокая детская смертность побуждала зачинать как можно чаще, чтобы хоть один из сыновей дожил до взрослого возраста. Ни простолюдины, ни знать не были застрахованы от несчастных случаев, болезней или убийств, которые могли настичь даже здорового ребенка или мужчину. Но как только сыновья подрастали, они неизбежно начинали конкурировать за власть с отцом. В королевской семье получить полноту власти можно было только двумя способами: дождаться смерти отца или свергнуть его. Сохранить добрые отношения отцу и взрослому наследнику было очень непросто. Бунты сыновей против отцов были подлинной бедой средневековой знати. Матерям при этом отводилась неблагодарная роль семейного дипломата, разводившего по углам конфликтующих мужчин. Из-за соперничества с отцом многие молодые феодалы поддерживали более доверительные отношения с матерью.
Подобная ситуация не миновала и сыновей Матильды. Больше всего хлопот доставил родителям первенец Роберт. Его отношения с отцом не ладились с детства: именно Вильгельм придумал для сына обидное прозвище — Кургёз, или Короткие Чулки, примерно в том смысле, в котором мы говорим «нос не дорос». В 1077 году трое младших братьев неудачно разыграли старшего — вылили ему на голову ночной горшок. Роберт пожаловался отцу, но тот лишь посмеялся. Этот глупый семейный эпизод за несколько лет перерос в настоящую войну. Матильде дважды удалось примирить отца и старшего сына, но и для нее эта вражда не прошла бесследно. Единственный раз она серьезно поссорилась с мужем, когда тот узнал, что королева втайне от него посылает сыну деньги. Однако любовь и верность неизменно побуждали ее снова и снова вставать по правую руку мужа, как, например, в 1082 году, когда Вильгельм заключил в тюрьму своего сводного брата, епископа Одона.
Осенью 1083 года Матильда заболела, слегла и, как подобало доброй христианке, стала готовиться к смерти. Ей было около пятидесяти двух лет — возраст, не считавшийся старостью даже по средневековым меркам. Можно предположить, что большое количество беременностей и хрупкое телосложение, а также неурядицы последних лет подорвали ее силы.
Возможность достойно приготовиться к собственной кончине люди Средневековья считали Божьим даром, и королева его, несомненно, заслужила. Она успела составить и подписать хартии, по которым ее скипетр и кольцо отходили аббатству Святой Троицы в Кане, равно как и остальное движимое имущество. Грозный король Вильгельм неотлучно находился рядом с женой вплоть до ее кончины. Ее смерть сильно повлияла на эмоциональное состояние короля, который лишился привычной опоры и поддержки.
Королеву Матильду похоронили в Нормандии, в стенах ее любимого детища, «Аббатства дам». Для своих современниц она стала примером добродетельной и благочестивой жены, матери семейства, умелой правительницы, рачительной хозяйки. Но самой удивительной мне кажется очень необычная для Средневековья и трогательная история искренней любви огромного, громогласного воителя Вильгельма Завоевателя и маленькой, но решительной Матильды Фландрской.