Когда исторические источники скупы и противоречивы, беспрерывно рождаются и усердно перекрикивают друг друга многочисленные научные и псевдонаучные гипотезы, предания и легенды. Такие интеллектуальные и мифотворческие бурления уже не одно столетие происходят вокруг имени Рюрика. Ведь что нам известно об основателе династии, правившей Россией более семи веков? Доподлинно — ничего. А гипотетически? Много.
По древнерусским летописям мы знаем Рюрика как предводителя варягов, призванного из-за моря в 862 году в Новгород со словами: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами»[553]. Возможно, этим варягом был даже Рорик Ютландский, датский конунг-викинг, известный своими набегами и службой у франкских королей[554]. Но антинорманисты (поверьте, они все еще существуют) обязательно начнут с вами спорить: забудьте о скандинавских корнях Рюрика, он, без сомнения, славянин! И поведают вам о том, что первый князь Руси был выходцем из славянских племен, живших на южном побережье Балтийского моря[555], или даже солеваром из соседнего города — Русы[556].
В легенде, воспроизведенной Иоакимовской летописью, акцент стоит на законности правления Рюрика в Новгороде. Согласно этому повествованию, старейшине ильменских словен Гостомыслу приснился сон: огромное дерево с плодами выросло из чрева его средней дочери Умилы и покрыло весь город Великий. Толкователи сновидений заверили Гостомысла, что его наследником будет сын Умилы, вышедшей замуж за одного из варяжских князей. И этим сыном оказался, конечно же, Рюрик. Так что никакой вам Рюрик не чужестранец, а свой, родной, новгородский! Да, с примесью варяжской крови, конечно, но все же не сбоку припека, а внук самого Гостомысла по материнской линии![557]
Есть и еще одна легенда о первом русском князе, зафиксированная в Никоновской летописи XVI века. Она повествует о том, что единоличное правление Рюрика вызвало недовольство среди местной элиты и уже через два года после его призвания часть новгородской знати во главе с Вадимом Храбрым подняла восстание со словами: «Как можно нам быть рабами и терпеть столько зла от Рюрика и его рода?» Но Рюрик жестоко подавил мятеж: Вадим Храбрый и многие другие новгородцы были убиты[558]. Вот вам и свой, родной.
Медаль с изображением Рюрика, 1908 г.
Numismaattiset kokoelmat. Helsingin yliopiston rahaja mitalikok ennen 1920. FINNA
О причинах смерти и месте захоронения Рюрика споров еще больше, чем о его происхождении. Возможно, он умер естественной смертью в Новгороде[559], а возможно, был убит в бою где-то под Корелой, современным Приозерском[560]. Помимо крепости Корела, мест возможного погребения Рюрика великое множество. Может быть, оно в Старой Ладоге, а может быть, в Новгороде: «Рюрик, говорят, похороненный. Кто говорит — вот здеся, кто говорит — в Новгороде»[561]. Но не исключено, что могила его в другом месте. Например, в непосредственной близости от Новгорода (в северном Поволховье, на Верхней Луге, в Пооредежье), — сегодня довольно популярны сказания о Рюрике в золотом гробу, погребенном в сопке[562].
«…И после войны уже ходили, вот Рюрика в золотом гробу искали. <…> Где зарыт? Вот на каких-то сопках между Новгородом и Лугой и вот где-то здесь в наших районах. <…> И наши деды, прадеды рассказывали, и папа… Но како место, никто не знает, похоронен. Что он похороненный в золотом гробу, золотые сапоги, с золотой саблей; весь, вот это, в каске золотой. Вощем, весь гроб из золота. Все из золота. <…> Вот называли Рюрик, а кто такой Рюрик? Какой-то был как вояка какой-то был главный… <…> Так он и ненайденый. Никто его не нашел. Потому что сопок здесь очень много»[563].
Одна из насыпей, расположенных на южном берегу реки Луги, в Батецком районе Новгородской области, отличается от всех прочих и своими внушительными размерами, и необычной конструкцией. Этот памятник высотой тринадцать с половиной метров и диаметром до семидесяти пяти метров по форме напоминает ярусную пирамиду[564]. В литературе эта сопка получила наименование Шум-гора. В сознании нынешних местных жителей это грандиозное сооружение прочно связывается с погребением Рюрика: «Это сопки, там Рюрик похоронен, да, Долгорукий, основатель вообще Новгородский губернии. Знаете, что ФСБ за ними смотрят. Там миллионеры ваши питерские, у них там дачи отстроены, и они наблюдают. То есть, если ты, допустим, метров пять-семь нарушишь территорию, ты будешь арестован. Сразу, да. Охранная зона восемьсот метров. Смотрите сами, хотите — идите»[565].
Рассказывают, что князь похоронен здесь якобы в золотом гробу, а с ним еще сорок бочонков серебряных монет[566]. Но только до сих пор ни Рюрика, ни золота, ни серебра найти не удалось.
Шум-гора. Батецкий район Новгородской области, 2018 г.
Фотография А. Бландова
Скорее всего, устные предания о Рюрике возникли довольно поздно: возможно, лишь в конце XIX века[567]. Интересно, что появление Рюрика в фольклорных текстах хронологически совпадает с установкой памятника Тысячелетию России в Новгороде и освещением этого события в тогдашней прессе[568]. Вероятнее всего, открытие в 1862 году монумента, где фигура Рюрика занимает центральное место, и стало тем мощным катализатором, который разбудил интерес жителей северо-запада к этой легендарной фигуре. Поэтому предания о князе — это не архаичный пласт народной памяти, а фольклорный отклик на официальную публицистику и историографию. Кстати, в том же XIX веке, всего за несколько десятилетий до установки памятника, новгородские историки-краеведы дали новое название бывшему укрепленному поселению в истоке Волхова, упоминавшемуся в летописях с XII века как Городище, — Рюриково городище[569].
Итак, мы не знаем, откуда точно пришел, как умер и где похоронен Рюрик, как и не знаем ответа на вопрос: а был ли Рюрик вообще? В конечном счете вопрос «Был ли Рюрик?» уступает по важности другому: «Почему нам так хочется в него верить?» Возможно, потому, что человеческое сознание испытывает непреодолимую потребность в некоем символическом фундаменте. И в этом смысле Рюрик, вне зависимости от своей исторической достоверности, оказался очень подходящей фигурой, заставляющей нас постоянно вглядываться в густой туман истоков Новгорода.
Не современник Рюрика, но тоже значимая личность, прибывшая «из-за моря» и выполнившая в Новгороде функцию «основателя-пришельца», — это Антоний Римлянин. Только основал он не княжескую династию, а один из главных новгородских монастырей. И без легенд вокруг его имени, разумеется, тоже не обошлось.
В «Житии Антония Великого»[570] сказано, что он родился в Риме в семье богатых родителей, которые держались восточного христианства, то есть православия. После их смерти он раздал имущество бедным и удалился в монастырь, где провел двадцать лет. Однажды, уединившись на приморской скале, он молился, но внезапно началась буря, и камень, на котором он стоял, откололся от скалы и оказался в море. А вместе с ним и Антоний. Камень нес молитвенника по морским и речным водам, пока не пристал к берегам Новгорода. На том самом месте в память о своем чудесном прибытии Антоний Римлянин построил сначала деревянную церковь, а вскоре основал монастырь и заложил в нем в 1117 году большой каменный собор в честь Рождества Богородицы[571].
Икона с изображением Антония Римлянина, кон. XIX — нач. XX в.
Частная коллекция Вячеслава Волхонского
Мотив «плавание святого на камне» широко представлен в народной традиции. Схожие устные предания о подвижниках, плывущих на камне к месту своего служения, до сих пор бытуют в разных уголках России[572]. Прочная привязка святого к камню родилась, по-видимому, на пересечении двух традиций: народной сакрализации больших валунов и христианского освящения, религиозного «прочтения» этих издавна почитаемых природных объектов[573].
В западном притворе собора Рождества Богородицы новгородского Антониева монастыря по сей день лежит тот самый молитвенный камень Антония Римлянина, на котором, согласно преданию, святой и совершил свое водное путешествие. Люди с развитой фантазией на этом большом сером валуне умудряются разглядеть след от стопы святого[574]. И конечно, как водится, с этим церковным камнем-следовиком связываются многочисленные исцеления[575].
Но, оказывается, «тот самый» камень не один. Жители деревни Пороги Ленинградской области были уверены, что камень Антония Римлянина расположен в низовьях Волхова возле их родной деревни. В начале порогов на берегу Волхова стоял каменный четырехконечный крест на постаменте из крупного булыжника, примерно два метра в высоту и три в ширину. Рассказывали, что это «тот самый камень, на котором приплыл преп. Антоний, продолжавший отсюда путь в Новгород берегом»[576]. Вот такая классическая народно-православная арифметика: если у Иоанна Крестителя по миру обнаруживается несколько «честных глав», то почему у Антония не может быть несколько «честных камней»?
Тем более что совсем недавно появился еще один камень Антония Римлянина. Уже третий по счету. Это огромный валун, расположенный на реке Волхов возле Парка 30-летия Октября в полутора километрах от Антониева монастыря. Предположу, что ассоциировать этот объект с камнем святого Антония стали лишь после того, как к нему присоединили большой деревянный восьмиконечный крест (приблизительно в 2022 году). По поводу внезапно появившегося креста в социальных сетях разгорелась дискуссия. Одной из возможных причин появления креста на камне было названо стремление обозначить, выделить древнюю святыню — камень святого, приплывшего на нем из Рима в Новгород[577]. Теперь камень с крестом фиксируется как городская достопримечательность с названием «Камень Антония Римлянина» на «Яндекс Картах» и, безусловно, обрастает новыми легендами. Например, говорят, что валун, обычно скрытый в темном Волхове, появляется из-под воды каждый год именно 16 августа — в День памяти преподобного Антония Римлянина[578].
С камнем связана судьба еще одной известнейшей личности — былинного купца и музыканта Садко. В жизни отчаявшегося новгородского гусляра камень становится своеобразной испытательной площадкой и началом поразительных изменений.
Согласно былинам, Садко был довольно талантливым, но бедным новгородским артистом. Карьера светского музыканта на пирах богатых купцов внезапно остановилась: он перестал получать приглашения на празднества. Тогда печальный Садко трижды совершает один и тот же ритуал: уходит к озеру Ильмень, садится с гуслями на «синь-горюч камень» и самозабвенно играет.
Первые два раза, когда вода «смущается», Садко в страхе убегает и тем самым не проходит испытание на смелость. Но на третий раз он остается на камне. Очевидно, именно эта настойчивость и готовность встретиться с неизвестным запускает маховик перемен в его жизни.
А й как тут над Садком топерь да случилосе,
Не зовут Садка уж целый день да на почестен пир,
А й не зовут как другой день на почестен пир,
А й как третий день не зовут да на почестен пир.
А й как Садку топерь да соскучилось,
А й пошел Садке да ко Ильмень он ко озеру,
А й садился он на синь на горюч камень,
А й как начал играть он во гусли во яровчаты,
А играл с утра как день топерь до вечера.
Своей игрой Садко привлекает внимание водяного царя, который в благодарность за понравившуюся ему музыку делится с ним одной действенной экономической стратегией: поспорить с купцами о существовании в озере «золотоперых рыб», поставив на кон свою «головушку». Садко рискует «буйной головой» и выигрывает, становясь частью купеческой элиты Новгорода и владельцем богатых лавок[580]. Так точкой принятия судьбоносного решения — довериться потустороннему покровителю — стал синь-горюч камень.
Интересно, что примерно в сорока километрах от Новгорода, на восточном берегу озера Ильмень, действительно существует объект под названием Синий камень — большой ледниковый валун из черного гранита. Самое любопытное, что лежит этот камень рядом с землями Сытинского погоста, откуда, по всей видимости, происходил известный по летописям Сод(т)ко Сытинич(ц)[581], построивший в центре Новгорода каменный собор Бориса и Глеба[582]. Некоторые авторы склонны видеть в этом новгородском богаче XII века реальный прототип былинного персонажа. Очень соблазнительно предполагать, что легендарный гусляр Садко играл, сидя на действительно существующем валуне у берегов своего «родного» погоста[583].
Оказывается, для современных новгородцев и сам Садко — не просто герой стародавних былин и летописей, а настоящий, «живой» агент городских преобразований! Летом 2020 года скульптуры бронзового фонтана «Садко», открытого в 1978 году в Кремлевском парке, получили новую окраску: фигура Садко стала золотой, а фигура его спутницы Волховы — серебряной. Преобразить заржавевший и заляпанный птичьим пометом фонтан в центре Новгорода решил Андрей Огнев — уличный художник и музыкант. Над своим проектом «Фонтан счастья» он работал четыре ночи. Но закончить его ему так и не удалось: на пятую ночь он был задержан сотрудниками полиции. Вскоре Андрею было предъявлено обвинение по статье «Вандализм». По словам художника, сподвиг его на такой рискованный поступок сам Садко: «Во сне мне явился Садко и сказал: „Хватит думать — действуй! Если сделаешь меня золотым, Великий Новгород превратится в город счастья”. Это было так реально и правдоподобно»[584].
Попробуем взглянуть на этот относительно недавний курьезный случай с точки зрения переосмысления известной былины. В классическом сюжете Садко, сидя на синем камне у Ильменя, получает от водяного царя важную информацию, которая ломает социальный порядок и делает его богачом. В современной версии роли поменялись: теперь сам Садко является во сне горожанину. Он не предлагает ему богатства, а дает экзистенциальное обещание сделать Новгород городом счастья. Здесь Садко — не покровитель личного процветания, а символ коллективного благополучия и преображения городской среды. Уголовное же дело по статье «Вандализм» становится современным аналогом испытания, через которое должен пройти герой, бросивший вызов системе.
История с фонтаном показывает, что в коллективном новгородском сознании Садко — это по-прежнему значимая личность. Он может прийти во сне с пророчеством, может спровоцировать на действие, заставить задуматься: как превратить Новгород в город счастья и готовы ли мы пойти на риск ради его преображения?
Если бы купец Садко был реальным персонажем, то он мог бы быть знаком с архиепископом Иоанном, чья биография больше напоминает сценарий мистического фэнтези, чем привычное житие святого. В ней есть место и финансовым кризисам, и чудесным победам в битвах, и даже полетам на бесе!
Став архиепископом, Иоанн тут же сталкивается с серьезным испытанием, которое нашло отражение в произведениях древнерусской литературы. К городу подступают суздальцы, а с ними муромчане, рязанцы, смоляне и другие: огромное объединенное войско «со всеми князьями всей земли Русской»! Новгородцы в скорби и панике. А что же Иоанн? А Иоанн молится. И получает указание свыше: идти в церковь Спаса на Ильине, взять там икону Знамения Божьей Матери и водрузить ее на стену города.
Наутро икону торжественно вынесли из храма и установили на крепости. «И полетели на город стрелы, словно дождь проливной». И вдруг случилось то, чего никто не ожидал: икона развернулась ликом к городу, а из глаз Божьей Матери потекли слезы. Потрясенный Иоанн стал вытирать слезы Богоматери своей фелонью. И тут уже настал черед нападавших бояться и метаться. На суздальцев будто напала тьма, их объял жуткий страх, в лагере начался хаос, воины бросались во все стороны и убивали друг друга. В этот момент новгородцы вышли за городские стены и кинулись в бой. Осада города была снята. «Так минула слава суздальская и честь, Новгород же избавлен был от беды молитвами святой Богородицы»[585]. В честь победы новгородцев Иоанн сразу учредил в Новгороде праздник Знамения Богородицы, который и сегодня торжественно отмечается, а Знаменская икона XII века до сих пор почитается как одна из главных новгородских святынь.
План осады Новгорода суздальской ратью в 1170 г. Приложение к Памятной книжке Новгородской губернии на 1891 год.
Частная коллекция Алексея Финикова
Спустя несколько лет после битвы Иоанн со своим братом Гавриилом решили построить в основанном ими новгородском Благовещенском монастыре каменную церковь. И вот когда большая часть храма уже возведена, возникает классическая проблема всех строителей: закончились деньги. Тогда братья начинают… что? Правильно! Усердно молиться. И конечно же, проверенной помощнице — Богородице. И происходит то, что любой современный предприниматель назвал бы божественным инвестированием: возле недостроенного храма появляется «конь необычайной красоты», по обеим сторонам седла которого висят два «чемоданца», наполненные доверху серебром и золотом. Ждали братья хозяина, не дождались. Взяли деньги — конь тут же исчез. И средств этой трансцендентной спонсорской помощи хватило, чтобы завершить строительство храма Благовещения и расписать его фресками[586].
Однако самое поразительное событие в жизни архиепископа — это, безусловно, путешествие в Иерусалим[587]. Можно надменно усмехнуться: тоже мне событие, как будто никто из новгородцев на Святую землю в Средневековье не ездил. Ездить-то ездили, но только в те времена дорога из Новгорода до Иерусалима занимала несколько месяцев, а Иоанн умудрился осуществить свою поездку всего за одну ночь!
Дело было так. Однажды ночью Иоанн застал в своем рукомойнике плескавшегося беса, который хотел напугать святого. Согласитесь, трудно не испугаться, когда в ночной тишине слышишь странные звуки, доносящиеся из умывальника. Но святой не растерялся и осенил крестным знамением принимавшего водные процедуры беса, тем самым заточив его в рукомойнике. Только подумайте, произошло нечто действительно неординарное: не бес захватил человека, а человек — беса!
Иоанн не только поймал нечистого, но и использовал его как инструмент для достижения одной своей цели, поставив, по сути, весьма могущественное духовное существо в положение бесплатного таксиста. Когда бес попросил его освободить, архиепископ выдвинул ему ультиматум: превратись в коня, отнеси меня в Иерусалим поклониться Гробу Господню и тотчас привези обратно. Бес соглашается, но ставит встречное условие: Иоанн не должен никому рассказывать о произошедшем[588].
И все же архиепископ не смог удержаться в своей проповеди от рассказа о том, какой унизительный контракт пришлось заключить бесу с человеком и как нечистый дух стал первым в истории перевозчиком из преисподней, взятым силой веры в аренду для благих целей. Правда, повествовал Иоанн об этом иерусалимском путешествии как о якобы совершенном не им самим, а его знакомым. Но бесу этого было достаточно, чтобы почувствовать себя посрамленным, и он начал мстить святителю: обернулся женщиной и вышел из кельи архиепископа у всех на глазах, оставив в его покоях женские предметы одежды и украшения. Новгородские священнослужители, бывшие у него в подчинении, коллегиально решили избавиться от такого «порочного» владыки: посадили его на плот и пустили по Волхову. Однако случилось то, чего никто не мог предвидеть: плот поплыл против течения, по направлению к Юрьеву монастырю. Тогда, согласно «Повести о путешествии Иоанна Новгородского на бесе», ошарашенные новгородцы осознали святость своего архипастыря, со слезами умоляли Иоанна вернуться на престол «и плакали о своем согрешении перед ним, прощения прося»[589].
Еще одним не сразу понятым новгородцами святым был блаженный Николай Кочанов, живший в Новгороде, по всей видимости, в XIV веке. О его биографии мы знаем благодаря «Чудесам Николы Кочанова», записанным в XV или XVI веке[590].
С юности Николай начал вести себя как-то странно[591]. Посудите сами: родился в знатной семье богатых новгородцев, но вместо того, чтобы пользоваться семейным благосостоянием, он, покинув отчий дом, облачился в рваную одежду и босым скитался по Новгороду. Летом и зимой. В метель и зной. Передвигался Николай тоже не как все люди: он не ходил, а скакал. А еще ругался неприличными словами.
Икона с изображением Николая Кочанова, кон. XIX — нач. XX в.
Фотография Н. Велицкого
Асоциальность, отчаянность, эпатажные реплики и специфическая двигательная активность — такие внешние проявления поведения Николая, с точки зрения психиатра нашего времени, могли бы стать поводом для обследования. Да и многие его современники считали полураздетого скачущего скитальца простецом, безумцем, дураком. Его осмеивали, бранили и били, а он даже не сопротивлялся. Впоследствии верующие люди поняли, что Николай принял на себя особенный подвиг, подвиг юродства — казаться безумным и выносить все поношения от людей. Его «безумие» — это добровольно выбранная маска, это инструмент смирить свою гордыню и обличить мир.
В этом смысле Николай больше похож на художника-акциониста. Его поведение как радикальный живой перформанс, цель которого — шок, провокация и глубокое послание. Подобно некоторым современным художникам, он использует свое тело, эпатирующие слова и жесты как инструменты для серьезного высказывания, а публичное пространство городских улиц — как холст для обращения к миру. Он жертвует личным комфортом и социальным статусом ради того, чтобы вывести зрителей, обычных горожан, из состояния привычного благополучия, заставить их увидеть ценность во внутренней свободе и отказаться от зла.
Самый яркий перформанс, который надежно закрепился в новгородской народной памяти, Николай исполнил вместе с Феодором — еще одним юродивым Новгорода. Николай жил на левом берегу Волхова — Софийской стороне, а Феодор — на правом берегу, Торговой стороне. Между двумя частями города тогда царила вражда, похожая на противостояние фанатов двух футбольных клубов: драки стенка на стенку были обычным делом. Столкновения обычно происходили на Волховском мосту[592].
Как только Николай замечал Феодора на «своей» Софийской стороне, он с бранью и пинками гнал его к мосту. Но стоило Николаю в пылу погони оказаться на Торговой стороне, роли мгновенно менялись: уже Феодор гнал его обратно. Однажды, застав Феодора на Софийской стороне, Николай начал его бить и упрекать: «Как ты осмелился явиться в чужую часть города?» Феодор побежал к себе, а Николай преследовал его до Волхова. Феодор, не попав на мост, бросился в реку и пошел по воде, как по суше. А Николай, чтобы не оставить своего врага без отмщения, вырвал кочан капусты из чьего-то огорода, находившегося на берегу реки, и с ним бросился за противником. И тоже бежал по воде, как по суше! Добежав до середины реки, он швырнул кочан в Феодора[593].
Народ глазел на этот динамичный, разгульный, удивительный спектакль и хохотал. А некоторые начинали осознавать, ведь поведение этих «дурачков» пародировало бесконечную вражду «умных», но вечно делящих мост новгородцев. Это была проповедь, которую не услышишь в церкви, — проповедь живая, «безумная», страстная и миротворческая; возможно, это действо было единственным, что могло заставить новгородцев по-настоящему поверить в бессмысленность их раздоров, распрей и ненависти.
После этого «капустного представления» блаженного Николая прозвали Кочановым. И обоих «артистов» впоследствии канонизировали. Сегодня Николай Кочанов, исполнитель «радикальных духовных перформансов», смотрит на нас с большой иконы церкви Апостола Филиппа и будто иронично грозит кочаном: «А вы не затеяли ли какую-нибудь очередную абсурдную ссору?»
В XV веке вольный Великий Новгород вступил в роковое противостояние с набиравшей силу Москвой. С легкой руки Николая Карамзина Марфа-посадница, вдова влиятельного новгородского посадника Исаака Борецкого, лидера антимосковской партии, стала героическим и трагическим символом гибели Новгородской республики[594]. Ее называют последней защитницей новгородской вольности, считают могущественной и гордой женщиной, пытавшейся отстоять независимость Новгорода от Москвы. Поражение Борецкой и ликвидация боярской республики в 1478 году стали концом целой эпохи, что и закрепило ее образ в легендах.
Самая известная из них, дошедшая до нас в составе летописи, рассказывает о том, как однажды Марфа позвала на свой пир игумена Соловецкого монастыря Зосиму. За столом, ломившимся от яств, Зосима внутренним духовным зрением увидел не веселье, а мрачное пиршество: шестеро знатных бояр, занимавших почетные места, сидели… без голов![595] Бояре во главе с Марфой, не ведая того, сидели на собственных «похоронах» — пиру перед крушением всего их мира. Видение сбылось: войско Ивана III разгромило новгородское ополчение, те шестеро гостей были обезглавлены[596], а сама Марфа в скором времени умерла. Правда, неизвестно как и неизвестно где. И эта неизвестность породила новые легенды о мятежной боярыне.
По одной из версий, Марфа была сослана в Нижегородский монастырь[597], откуда сбежала. Пробираясь в родной Новгород, она якобы заболела и умерла в селе Млеве на Мсте[598]. Но с какой стати в истории о новгородской боярыне вдруг возник этот маленький населенный пункт в Тверской земле? Дело в том, что в 1815 году на млевском кладбище при рытье могилы была случайно обнаружена старая надгробная плита с загадочной эпитафией некоей Марфе. Недолго думая, эту плиту связали с легендарной Марфой-посадницей[599].
Предполагаемая могила Марфы-посадницы. Удомельский район Тверской области, 2022 г.
Фотография А. Бландова
В 1906 году Млево посетил Николай Рерих и, то ли на основе народных преданий, то ли собственной фантазии, написал очерк «Марфа Посадница». По мнению Рериха, Марфа тайно прожила в млевском монастыре целых четырнадцать лет и скончалась там же. А со временем новгородская оппозиционерка стала почитаться в тех краях как святая! Когда сложился ее культ — неизвестно. Но Рерих утверждал, что священнослужители вели записи о помощи новгородской посадницы людям: «В старую книгу при млевской церкви иереи вписали длинный ряд чудес Марфы»[600].
«По Мcте, красивой, стоят городища. На Тверской стороне во Млеве был монастырь. Слышно, в нем скрывалась посадница Марфа. В нем жила четырнадцать лет. В нем и кончилась.
Есть могила Марфы во Млеве. Тайне ее там схоронили. Уложили в цветной кафельный склеп. Прятали от врагов. Так считают. Уже сто лет думают так, и склеп не открыт до сих пор.
Чудеса творятся у могилы Марфы. С разных концов Новгородской земли туда идет народ. Со всеми болезнями, со всеми печалями. И помогает Марфа.
Является посадница в черной одежде с белым платком на голове. Во сне является недугующим и посылает на могилу свою. Идут. Молятся. И выздоравливают.
Марфа-заступница! Марфа-помощница всем новгородцам! Лукавым, не исполнившим обещания, Марфа мстит. Насылает печаль еще горшую».
Николай Рерих, очерк «Марфа Посадница», 1906[601]
Однако, что характерно, новгородская посадница, получив неофициальный, но все же статус святости на Тверской земле, по мнению Рериха, помогала только своим, новгородцам: «С Тверской стороны не являются на могилу Марфы. Обаяние ее туда не проходит. К посаднице идут только от новгородских пятин. Идут, почему не знают. Служат молебны. Таинственный атавизм ведет новгородцев ко млевской могиле»[602]. Эмоциональный очерк «Марфа Посадница» заканчивается практически молитвенным обращением Рериха к новгородской боярыне: «Марфа, сильная духом, нам помоги…»[603]
Сегодня, в XXI веке, мало кто из новгородцев знает об этом надгробии, зато местными жителями могила активно почитается. На древнюю плиту, поросшую лишайником, приходят желающие излечиться от разных недугов. Говорят, что Марфа всегда оказывает помощь тому, кто, припав к плите, искренне ей молится[604]: «Вот это у нас могила, на каждом кладбище есть могила Марфы-посадницы, слышал такое? На каждом есть, но у нас самая настоящая. Когда она с купцами плыла, здесь же плыли вот купцы, тут торговали у нас купцы. И она, короче, здесь умерла, вот ее настоящая могила. Знаешь, сколько приезжают сюда к ней на эту могилу? И лечатся все. На самом деле помогает! <…> Я, например, со спиной легла, мужик у меня со спиной лег, вылечил якобы, сказал»[605].
Народная память о жестоком Новгородском походе, учиненном царем Иваном Грозным в 1570 году, породила несколько ярких сказаний и легенд, которые стали неотъемлемой частью локальной идентичности, ведь без них не обходятся ни экскурсии по Новгороду, ни путеводители[606], ни детская литература[607]. Дошедшие до нас в записях XIX века сказания о тех жутких шести неделях — это не просто фольклор, а способ осмысления истории, который продолжает формировать образ Новгорода и его особенное место в русской истории.
Согласно одному из сказаний, начал Иван Грозный с казни колокола[608]. Услышав, что в Великом Новгороде бунт, оставил царь Москву и отправился к бунтарям новгородским верхом на коне. Когда въехал он на Волховский мост, ударили в колокол у святой Софии. От неожиданного и мощного звона царский конь испугался и пал на колени. Почувствовав себя уязвленным оттого, что потерял контроль и оказался публично униженным в центре мятежного города, самодержец обрушивает ярость на своего пугливого коня: «Ай же ты мой конь, пеловой мешок (мякина), волчья ты сыть; не можешь ты царя держать — Грозного царя Ивана Васильевича». Но и после этого словесного потока гнева в царе оставалось еще предостаточно, поэтому он вымещает свою злобу на напугавшем бедное животное колоколе, проведя над ним полноценную казнь. Доехав до Софийского собора, царь приказывает отрубить все снасти у колокола, повалить его наземь и отрубить ему уши![609]
Портрет Ивана Грозного из «Титулярника», 1672 г.
The New York Public Library Digital Collections
Согласно летописной «Повести о походе Ивана IV на Новгород», затем царь принимается и за людей. Прежде всего он расправляется с арестованной элитой: владычными боярами, знатнейшими торговцами и чиновниками. Трагедия усугубилась тем, что казни подверглись все члены их семей, включая женщин и детей. Жертв истязали чудовищными пытками, после чего их сбрасывали с моста в реку, а слуги царя следили, чтобы никто не выжил[610]. Николай Костомаров в XIX веке писал: «В народе до сих пор осталось предание, что Иван Грозный запрудил убитыми новгородцами Волхов и с тех пор, как бы в память этого события, от обилия пролитой тогда человеческой крови, река никогда не замерзает около моста, как бы ни были велики морозы»[611]. Надо признать, что и в XXI веке некоторые новгородцы продолжают объяснять практически никогда полностью не замерзающий Волхов именно этим преданием[612].
«Нарыли народу на двенадцать верст; там народ остановился, нейдет дальше, нельзя Грозному народу больше рыть! Послал он посмотреть за двенадцать верст вершников — отчего мертвый народ вниз нейдет. Прибежали вершники назад, говорят царю: “Мертвый народ стеной стал”. — “Как тому быть! — закричал царь, — давай коня!” Подали царю коня; царь сел на коня и поскакал за двенадцать верст. Смотрит: мертвый народ стоит стеной, дальше нейдет. В то самое времечко стало царя огнем палить: стал огонь из земли кругом Грозного выступать. Поскакал царь Иван Васильевич прочь, огонь за ним; он скачет дальше, огонь все кругом!.. Царь соскочил с коня да на коленочки стал, Богу молиться: “Господи, прости мое согрешение”. Огонь и пропал. Приезжает царь в Новгород; там через сколько-то времени пришел к митрополиту обедать в постный день. Митрополит поставил на стол редьчину, а царю кажется — голова кобылья! “Чем ты меня потчуешь, митрополит? — говорит царь. — Теперь пост, а ты поставил мясо, да еще какое — кобылью голову, что есть и в скоромный день грех большой!” Митрополит усмехнулся да и говорит: “Есть кобылью голову грех, а народ губить — святое дело!” Благословил митрополит ту редьчину, царю и показалась редьчина редьчиной.
С тех пор Волхов и не мерзнет на том месте, где Грозный царь народ рыл: со дна Волхова тот народ пышет… А где народ становился за двенадцать верст, там Хутынский монастырь царь поставил…»
Среди методов давления и террора, применявшихся к новгородцам в эти поистине страшные дни, один выделяется особой изощренностью. Его описал Альберт Шлихтинг, служивший переводчиком у придворного врача Ивана IV. Целью стал Федор Сырков — богатейший человек Новгорода. Пытка началась с воды, когда Сыркова, туго опутанного веревкой, бросили в ледяные воды январского Волхова. Через некоторое время Иван Грозный повелел вытащить несчастного и сам спросил его, «не видал ли он чего-нибудь случайно в воде». Заметьте, вопрос был странный и зловещий: о зрительных впечатлениях жертвы под водой.
Ответ Сыркова стал вызовом, отчаянной попыткой переложить часть ужаса с себя на мучителя. Из холодной водной пучины Федор Сырков принес царю весть: видел злых духов, живущих на самой глубине, «и они вот-вот скоро будут здесь и возьмут душу из твоего тела». Но наложить мистическое табу на зверства царя Сыркову, увы, не удалось. За дерзкий ответ последовала страшная расправа — обваривание ног кипятком. Финал этой истории довершил символический ритуал уничтожения. Тело убитого не предали земле. Его расчленили и бросили в реку[614]. Так пытались стереть саму память о человеке, растворив ее в темных водах Волхова и навсегда сделав самого Федора Сыркова частью той мрачной мифологии, к которой он в отчаянии апеллировал.
Быть может, самая известная легенда Новгорода рассказывает о голубе, который спустился на вершину креста центральной главы Софийского собора и увидел жуткую кровавую катастрофу, учиненную Иваном Грозным и его опричниками. При взгляде на погибающих новгородцев сердце птицы, полное скорби и отчаяния, не выдержало, и голубь застыл от ужаса[615], навсегда вписавшись в силуэт города. Якобы с тех пор и пошла молва: пока голубь сидит на кресте — будет стоять Новгород, а как только слетит — городу наступит конец. Когда возникла эта легенда — неизвестно. Она появляется на страницах краеведческой литературы начала XX века и значится там как древнее предание[616].
Пророчество едва не свершилось в годы фашистской оккупации Новгорода: снаряд сорвал крест с его векового места. Он чудом не рухнул — повис на растяжках, да и сама судьба города висела на волоске. А потом крест пропал. Никто не знал, что он был увезен в далекую Испанию солдатами Голубой дивизии. Но легенды не умирают. Спустя долгие шесть десятилетий произошло невозможное: крест-странник вернулся домой и сегодня стоит у алтаря Софийского собора[617]. А под облаками на златой главе храма гордо парит его точная копия, которую венчает свинцовый голубь. Теперь у города двойная защита. А значит, Новгород стоял и будет стоять.