«Нас было две девочки. Отец помер, когда три года было мне. Дрова возил на зиму. Попил холодной воды и помер. “Ганька, Ганька, что ты будешь делать с двумя девочками одная, когда я умру?! Я заберу одну с собой”, — сказал отец мамке перед смертью. Через год в тот же день девочка и умерла»[419].
Таинственная, непредсказуемая, непостижимая. К ней готовятся, а она не приходит. О ней не помышляют, а она тут как тут. Иногда ее можно предугадать, но избежать невозможно. Она неотвратима, но, когда точно нагрянет, не дано знать никому. Она — конец, она же и начало. Она — лицо того света, иного мира, потусторонней реальности. Она — сама Смерть.
Смерть, смертка, смерётка, смерёдушка… Неумолимое, своенравное, злое существо, распоряжающееся судьбами людей, похищающее, отбирающее, уводящее самых любимых: «Ой, как от нас тебя смертка лютая, увела от нас родну мамыньку…»[420] Существо, которое иногда возможно увидеть: «Пришла врачиха да сделала укол. “Ох, тошнехонько, не такой укол-то мне сделала”, в окошко-то взглянул и закричал: “Ох, смерёдушка идет!” И повалился на подушку. Увидел в окошко, что смерёдушка идет»[421]. Существо страшное, от которого иногда можно избавиться, но лишь на время: «Маша-соседка говорит: лежу я ночью. Приходит в черном весь большущий мужичига, и на руках черные перчатки. И выташил меня с кровати. “Пойдем, — говорит, — пойдем”. А я дошла до Аннушкиной избы: “Не пойду (все упиралася) и не пойду!” Дернула, от ево вырвалась. “Ну, ладно, ешо годов 30 не приду”. 30 годов и не пришел. Пришел, она и умерла [через тридцать лет]»[422].
Похороны. Гравюра неизвестного художника, 1732 г.
The Rijksmuseum
В старину смерть на Новгородчине называли еще и приткой. Притка может представать в человекоподобном виде и развлекаться приводящим к гибели «сталкерингом»: «…выходит к нему [путнику] в белом мужчина. “Стой, — говорит, — постой!” Он как испугался!.. И до самого дома все бежал. Прибежал домой и говорит: “За мной кто-то гнался белый!” Ну и назавтра как слег — три месяца пролежал и умер. Смерть его гнала!.. А раньше притка называли… Ему надо было остановиться, и сказал бы: “Тьфу!.. Ты что за мной гонишь!” И всё. А он до самого дома бежал»[423].
Другая новгородская персонифицированная напасть, приносящая погибель, — это памха, или памжа. Облик этого существа неуловим, но ясно одно: когда памха придет, все сгинет и пропадет. «Эка, братец, памха пришла, что у нас было, все сплыло»[424]. Памха — сама смерть. Человеку, которому желали смерти, говорили: «Скоро ли на тебя памха придет!»[425] А когда было ясно, что человеку не жить: «Памжа ему пришла»[426]. В новгородских деревнях от старожилов и сегодня можно услышать поэтичный глагол памшиться: «Все памшились, одна я осталась»[427]. Это значит, все покрылись седым мхом[428] — умерли.
Памжи все равно никому не избежать, поэтому пусть уж она тогда хотя бы будет хорошей. Награда в виде хорошей смерти вас найдет, если вы вели праведный образ жизни и не занимались колдовскими практиками[429]: смерть будет легкой, быстрой и без мучений. «Умереть хорошо» — это умереть естественной смертью, «избыв свой жизненный век»[430], то есть не слишком рано и не слишком поздно. Многие хотели бы умереть в день Пасхи (сразу в рай отправишься), а некоторые, как один крестьянин Новгородской губернии, мечтали, чтобы их «грозой убило»[431]. Казалось бы, не самая естественная смерть. Но логика такова: если молния находит человека, значит, в нем укрылся черт. И Господь, гневной стрелой поражая нечисть, невольно может убить и человека. В такой ситуации «погибший от молнии воспринимался как безвинная жертва и как тот, чье тело оказалось очищенным от скверны»[432]. Правда, для своей супруги тот же крестьянин «заказал» не столь легкую смерть, как себе: он мечтал, чтобы жена «родами померла»[433]. Зато оба варианта кончины должны были, по народным представлениям, гарантировать стопроцентное попадание семьи в рай!
А вы уверены, что рай, местопребывание праведников, — это обязательно мир небесный? Например, среди новгородцев в XIV веке бытовало представление о том, что рай, созданный Богом для Адама и Евы, до сих пор находится на земле. Он был обнаружен Моиславом-новгородцем и его сыном Иаковом, которым посчастливилось даже потоптаться у входа в райскую обитель.
А дело было так. Где-то в северных морях два потерпевших крушение новгородских суденышка после долгих скитаний по водам наконец прибило к величественным скалам. На горе моряки увидели ослепительное изображение Деисуса, словно созданное рукою самого Бога. И хотя солнце еще не поднялось, было светло от изумительного «самосветящегося» горного света, а воздух наполнялся звуками пения и ликования. Моряки решили отправить на разведку одного из членов команды, но когда он взобрался на вершину, то вдруг радостно вскрикнул, шагнул в самое сердце чуда… и бесследно исчез. За ним был отправлен еще один смельчак, который, добравшись до вершины горы, «с великой радостью» бросился прочь от своих товарищей и тоже словно растворился.
Тогда охваченные тревогой мореходы отправили третьего, предусмотрительно привязав к его ноге веревку. Но тот так же восторженно всплеснул руками и ринулся в божественное сияние, забыв про привязь на своей ноге. С помощью веревки мореходы стащили товарища с горы, но увидели перед собой бездыханный труп с застывшей на лице блаженной улыбкой. Моислав и компания, потеряв троих членов экипажа, решили больше не рисковать и поспешили домой в Новгород, объяснив это тем, что, видимо, «нельзя им было дальше ни смотреть на это — на эту светлость неизреченную, ни слушать веселья и ликованья»[434].
Интересно, что это сказание как весомый аргумент в пользу существования земного рая использовался даже церковным иерархом! Известный новгородский архиепископ Василий Калика[435] в своем послании воодушевленно убеждает тверского коллегу епископа Феодора, что «рай на востоке, созданный Адама ради, не погиб»[436] и что живут там праведники-рахманы. Постойте, братец, ну какие сомнения могут быть в существовании земного рая? Да любой докажет! Да вот хотя бы новгородские мореходы: они же его своими глазами видели!
Бытовала даже ироническая пословица «Новгородский рай нашел», характеризующая весьма предприимчивых и в то же время самоуверенных новгородцев[437]. Хотя зачем иронизировать-то? Новгородцам с их смекалкой и энергичностью, судя по всему, откроются любые двери. Например, некоторые крестьяне Новгородской губернии заранее разрабатывали четкий план действий по попаданию в рай после смерти.
Белый клобук новгородского архиепископа Василия. Рисунок Ф. Солнцева, 1820–1869 г.
The New York Public Library Digital Collections
«Стану умирать, гроба не велю делать, велю завернуть меня в рогожку да зарыть помельче, с собой возьму денег да бутылку водки. Как затрубят в рожок, я из рогожки лишь вывернусь, раньше всех вскочу и пущусь к раю, прибегу первым. Если не будут пускать первым, кому пятку денег суну, кому рюмку водки — и пропустят. А как будут проверку делать, так за большими меня не увидят, а если попаду за маленьких, присяду будто маленький. Так в раю и останусь»[438].
Да что рай? Новгородцу можно присудить приз за самое скоростное в истории попадание в ад! И за способность оттуда выбраться. В соответствии со средневековой повестью, жил в Новгороде посадник Щил. Хорошо жил, богато. На проценты от кредитов другим людям возвел он церковь, но архиепископ осудил строителя-ростовщика и отказался ее освящать. Щилу же велел идти домой, устроить себе гроб и лечь в него. Так он и сделал. И когда посадника стали отпевать, вдруг на глазах у всех его гроб стремительно провалился под землю, в бездонную пропасть! Сын Щила страшно опечалился, что его отец угодил прямиком в ад. Тогда архиепископ приказал нарисовать ему на стене храма отца, объятого адской бездной, неустанно молиться и подавать милостыню. И, о чудо, через некоторое время картинка начала меняться: сначала из ада вышла голова Щила, потом он показался по пояс, а в конце концов появился и весь Щил целиком. А через 120 дней провалившийся гроб поднялся из ада![439]
Вообще, об аде порассуждать в народе любили. Ад — это «бесконечное мрачное пространство, обтянутое железной цепью»[440], это бескрайние «пещеры, наполненные бесами»[441], это территория, по которой протекает огненная река и где одно жуткое место для мучений грешников сменяется другим. Вот здесь, например, подрумянивают пятки плясунов: «Плясаньё — непрощонной грех, на том свете на каленой сковороды стоять заставя»[442]. А здесь непрерывно кипит работа по установлению дыб для душ болтунов и обманщиков: «Много врешь, да треплешься, да зря болтаешь — за язык повесят»[443].
Икона. Синодик, 1700-е гг.
© Новгородский музей-заповедник, Великий Новгород
Сама душа, бессмертная сущность человека, новгородцами описывалась по-разному. Например, душа могла походить на младенца, который помещается в голове и груди человека. Душа в виде маленького человечка покидает умершего человека через рот и улетает на небо[444]. А там ее подхватывает ангел и носит сорок дней по тщательно разработанным экскурсионным маршрутам. То они в райские обители с изящной архитектурой и диковинными цветами заглянут, то в пламенные чертоги завернут. Ну и гвоздем программы непременно должна стать подробная демонстрация адских мук, уготованных грешникам! По крайней мере, именно так на известном живописном четырехчастном синодике конца XVII — начала XVIII века из новгородской церкви Петра и Павла в Кожевниках[445] представлены посмертные странствия души, которая показана в руках ангела хрупким голеньким младенцем, экспрессивно открывающим для себя новую потустороннюю реальность.
Но, быть может, душа больше похожа на легкое дуновение ветра? Говорят, когда человек умирает, «душа не хочет оставаться в мертвом теле и выходит из него»[446] вместе с последним выдохом. Исходит она паром или дымком. Такое представление о душе зафиксировано в летописном своде XV века, составленном при Софийском соборе в Новгороде: «…дух его отшедше, аки дымец мал»[447]. Похожий взгляд на душу прослеживается и в рассуждениях современных жителей Новгородской области: «Он умирает, и душа изо рта выходит [собеседница в этот момент приоткрывает губы и выталкивает изо рта воздух]. Форточку открываешь, душа чтоб улетела»[448]. Или: «Душа вылетает. Вот моя сестра помирала, там был мужик ее. А моя племянница у ей пол мыла. А приходит в кухню, говорит: “Катя, иди, чего-то бабка головой завертела”. А Катенька только зашла, а она и… пшу! И все — и дух улетел. Все, говорит, дедушко, бабушка от нас улетела»[449].
Помимо того что душа крылата, она еще и материальна. До сороковины (сорочины, сорочинки, то есть сорокового дня после смерти) она ходит по родным и знакомым и может нуждаться в чем-то совершенно обыденном и человечном. Например, в водных процедурах: «Ставят сосуд с водой на окно и вешают рядом лоскуток холста, чтобы изшедшая из тела душа обмылась и обтерлась»[450]. Сосуд с водой для покойного держали в доме в течение сорока дней[451]. Для утирания на угол дома либо на сук дерева поблизости вешали полотенце: «Моя старшая сестра умерла в 47 лет. Когда она умерла, мама привязала полотенце на дерево, около дома, оно висело сорок дней — сестра будет приходить и умываться»[452]. Через 40 дней утиральники сжигали[453].
Более того, душа в первые сорок дней после выхода из тела нуждается в отдыхе. Еще бы: как не устать после хождений по домам и таких-то эмоциональных экскурсий по раю и аду! Поэтому «родственники умершего небольшую часть привязанного к полочке полотна втаркивают[454] на сорок дней в стену дома с наружной стороны для того, чтобы душа покойника имела место отдохнуть»[455]. Ну и конечно, душа нуждается в пище и питье: часто для нее в доме на окно или к иконам ставили рюмку водки, накрытую хлебом[456], [457].
Ты прими, да мать сыра земля,
Государя да все батюшко,
Ты с боков да теплешенька,
Ты со верху да легошенька.
Я пришла, да сиротиночка,
На погостишко широкое,
На кладбишшо да веселое,
На могилушку высокую.
Вы подуйте, да ветры буйные,
Рознесите да желты пески,
Ты откинься, да полотенечко,
Ты промолви да словечкошко,
Ты обрадуй да сердечкошко.
Попрошу да сиротиночка
Я у матушки сыры земли
Государя я да батюшка:
«О Господнем да о праздничке
Опусти, да мать сыра земля,
Государя да батюшка
Ко мне да дороги гости».
Как не опускает мать сыра земля.
Говорит да мать сыра земля:
«Попроси да ты, пожалуйста,
У Пресвятыя да Богородицы».
Попрошу, да сиротиночка,
У Пресвятые да Богородицы
Государя да я батюшка:
«Опусти, да Пресвятая да Богородица,
Государя-то да батюшка
На родимую сторонушку».
Отвечала да сиротиночке
Пресвятая Богородица:
«Не проси миня, пожалуйста,
Не отпушшу на родимую сторонушку
Я ко вам, да сиротиночке.
Вы живите, да пожалуйста,
Без государя да батюшка».
Некоторые считали, что души умерших людей (чаще после сорокового дня) приобретают облик птицы: «Вырыли яму мужики… И тут птичка! Летала птичка, никто такой не видел. И в яму прыгнет, так летала и летала, все были извидевши. А я-то и говорю: “Это, наверное, Галя: доченька папу встречает!” Я кидаю вот ей, так она склюет, выпрыгнет и опять на тую яму. Такого чуда мы еще не видели!»[459] Мотив ожидания покойного в образе птички и приглашения погостить часто встречается в похоронных причитаниях: «Дорога матушка, прилети ко мне в дороги гости любимые, сядь на косистое ты окошечко, я буду ждать тебя и поглядывать»[460]. Или: «Распусти сизы свои крылышки, да превратися ты в сизу пташечку, да погляди ты-то на свою родимую сторонушку…»[461]
Но одно дело — когда ты встречаешь душу покойного в виде птички: такое свидание приносит скорее умиление и желание увидеться вновь. Совсем другое — когда покойник приходит к тебе без приглашения и в облике, повторяющем свой прижизненный. Тем самым он размывает, разламывает границы между жизнью и смертью и серьезно мешает своим близким. «Ходят» покойники обычно до сорокового дня после смерти. Это тот самый период, когда они еще «не перешли безвозвратно в загробный мир»[462] и вольны как на экскурсию в рай слетать, так и по земле побродить, после чего уже окончательно «душа отрывается и на небеса уходит»[463].
Крестьянские похороны. Рисунок П. Бореля, 1869 г.
National Museum in Warsaw
Посещения покойника страшно боялись, ведь он мог навредить живым или даже увести их за собой. Поэтому-то живые всячески старались обезопасить себя от его негативного воздействия и его появления в доме после похорон с помощью самых разнообразных противопокойницких трюков! Действительно, крестьянами было разработано и апробировано великое множество приемов, которые помогали избежать и встречи с недавно усопшим, решившим навестить родных, и новых смертей в доме. Многие ритуалы были направлены не только на то, чтобы «заставить» покойника «лежать смирно» и не возвращаться домой, но также и на то, чтобы справиться со своим тяжелым эмоциональным состоянием.
Так, если человек умер с открытыми глазами, это считалось дурной приметой: покойник явно кого-то выглядывает, чтобы забрать с собой. Поэтому веки утяжеляли монетками, пятаками[464]. А мужику могли еще стянуть бороду — он тут же покорно закрывал глаза[465]. Но даже с закрытыми глазами покойник — это источник страхов, ведь, едва умерев, человек балансирует на грани двух миров: этого (земного) и того (потустороннего). Он все еще здесь, но уже и там. И вот страшное неизведанное «там» — тот другой мир — приоткрывает себя через некоторые элементы быта рядовой деревенской избы. В доме, где находился покойник, завешивали все окна и зеркала, ведь в них отражается иной мир[466], да и сам «умерший человек может остаться в зеркале»[467] и продолжать оттуда высматривать кого-нибудь из родных, чтобы утянуть за собой[468].
И если отражающие предметы намеренно закрывали, то темные и глубокие помещения, символизировавшие вход в потусторонний мир[469], напротив, открывали. При выносе гроба остающимся дома детям нужно смотреть в печку, полностью засунув в нее голову. Провожавшие покойника близкие, вернувшись с кладбища, тоже обязательно заглядывали в открытое устье печи и в подполье со словами: «Ух, нету!»[470] Или: «Был, и не надо»[471]. Такие словесные формулы, конечно, не столько описывают действительность (был человек — нет человека), сколько стремятся ее сформировать: это попытка договориться с тем миром о том, чтобы покойник не возвращался. Ну и безусловно, это было хорошим средством самоуспокоения.
Существовало и еще несколько верных способов справиться со своим страхом перед покойником. Например, подержаться за пятку умершего[472], ведь пятка — это та часть тела, которая, как считается, отсутствует у представителей нечистой силы[473]. Кроме того, широко практиковались мебельные «перевертыши»: «табуретки отковыряют, чтобы кверху ножками»[474]. Переворачиванием скамеек, табуреток, на которых стоял гроб с покойником, усопшему «помогали» переместиться в другой, «перевернутый» мир, в потустороннюю реальность[475]. Выносили тело умершего из дома чаще всего ногами вперед[476], чтобы после погребения он не смог вернуться назад[477]. А в некоторых местностях, когда проходили улицу, гроб разворачивали ногами к дому и начинали его качать, поднимая трижды[478], видимо желая запутать покойника, чтобы он забыл дорогу к дому.
Чтобы завершить все дела-отношения с почившим, во время погребения в могилу кидали монеты, говоря ему при этом: «Вот тебе твоя доля, не проси боле»[479] (вариант: «Вот твоя доля, не ходи ко мне боле»). А иначе чем он заплатит за переправу через реку или озеро на том свете?[480] Перед уходом с кладбища не забывали еще раз напомнить своему умершему родственничку, что его возвращения не ждут, но сами, конечно, обещали его навещать: «Ты ко мне не ходи, а я к тебе буду ходить»[481].
Заговор от ходячего покойника.
Архив лаборатории фольклора ФГБОУ НовГУ / Фотография Э. Гептинг
Наделение покойного его долей происходило не только посредством слов или денег, но и посредством еды. На поминках под упревшую пшеничную или рисовую кутью и пышные опекиши[482], мясные щи и жирный холодец, пироги-«поминальнички»[483] и гущу[484], под густой кисель[485] и горькое вино[486] велись добрые разговоры о покойном. После поминальной трапезы все, что не влезло в животы гостей и оставалось на столе, выносилось на возвышенное место и «преподносилось» покойнику со словами: «Это твое, а что осталось в доме — мое. И дальше чтобы твоего духа в доме не было»[487]. А на следующий день покойному на место его новой и теперь уже постоянной прописки — на кладбище — обязательно несли завтрак или обед[488]. Помимо разнообразной еды[489], на мужской могиле обычно оставляли еще и рюмку водки, накрытую хлебом, которая должна была простоять там сорок дней[490]. Продолжали пышно поминать умершего и на девятый, и на двадцатый день после кончины[491] (полусорочины), и, конечно, на сороковой день.
Это неуемное ритуальное «закармливание» усопшего должно было обеспечить его сытое и довольное существование на первое время пребывания в потусторонней реальности. Нельзя было скупиться на поминальную снедь, в противном случае покойник мог вернуться «за добавкой». О важности поминок сообщает нам новгородка Мария, жившая в XV веке. На смертном одре она написала берестяное завещание, в котором передавала все, что у нее оставалось, родственнику Максиму: «Пусть он на это наследство совершит по мне поминки»[492].
А не справить поминки — это обречь умершего на голодную жизнь после смерти: «Вот было, снится женщине сон, что приходит к ней мальчик, маленький такой, говорит ей: “Вот умер я столько-то лет”, ну, скоко, не помню я, и трясет денюжкой и говорит ей, мол, мать похоронила его, только денюжку дала, а поминки-то не справила, а он кушать хочет. Ну, женщина потом и спроси его: “А где твоя мать живет?” Ну, он ей сказал. Ну, она пошла и мать нашла, ей сказала. Ну, мать заплакала, запричитала и справила поминки. И не являлся ей больше»[493], [494].
Кутья — обрядовое поминальное кушанье, сладкая каша с изюмом.
Oleg Vinnichenko / Shutterstock
Родственника, отошедшего в мир иной, нужно было снабдить не только провиантом, но и одеждой и обувью. Одежда на покойнике должна быть новой[495], чтобы «там он выглядел хорошо»[496], и светлой, ведь если явится туда в темных вещах, то его «там стирать заставят»[497]. Отправлять покойного на тот свет нужно исключительно в удобной обуви, чтобы он там не спотыкался[498]. Конечно, необязательно набивать гроб вещами на все случаи жизни смертного путешествия. Достаточно одеть любого нуждающегося живого, чтобы «там» покойнику было тепло и он не приходил жаловаться: «Милостыньку не подашь — будет сниться во сне. Если голой, босой — надо одежу подать. Здесь подашь, а там его обуют, оденут»[499].
О недостающих на том свете вещах покойник обязательно напомнит во сне и попросит передать через другого новопреставленного: «Умерла вот в Старой Руссе девочка. Этой девочке было девять лет. А они девочку-то нарядили, платье цветное, туфельки-то ей хорошенькие надели. И вдруг приснилася матери и говорит: “Матушка, сходи ты, на той улицы девочка, и пришли ты по ей [с ней] и мне тапки, нихто тут не ходит в туфлях, все в тапках. И вот ты низачем одела мне цветное платье. Вот все ходят в белых платьицах-та, а ты мне цветное одела”. Вот мать-то, как она рассказала, пошла, тапки купила, как во сне-то приснилося. Пошла в тот дом, где она сказала, — а ведь не знала эту улицу — и приходит в этот дом, говорит: “Сюда я попала аль не сюда?” Бабка старая ее встречает, говорит: “Да сюда, сюда, родная моя”. И лежит там тоже девочка померши, а етой двенадцать лет, и в гробу. Бабка матери той говорит: “Положьте”. Положила мать в гроб тапочки, и сниться перестала»[500].
Претензии покойников могли касаться и их нового «местожительства». Некоторых не устраивало расположение гроба по сторонам света. Свои жалобы они высказывали родным, как правило, в сновидениях: «Я жену свою, Якимовну, семь раз видал. Приходит во сне. Говорит, что гроб не так положили, не на восток, а на северо-запад. Надо передвинуть»[501]. Другие же снились, чтобы, наоборот, похвалить свои кладбищенские апартаменты за хорошее освещение и отопление и даже рекомендовать их к подселению родственникам: «Она [мама] мне снитцы на второй день: сестру Маню тоже здесь хороните — здесь солнышко светит и земелька тепленька»[502].
Увы, не все покойники отличаются деликатностью, чтобы скромно и ненавязчиво являться лишь во снах. Многие из них приходят в дом и показываются своим близким или же дают знать о своем присутствии звуками. Проникают покойники чаще через дверь, но иногда и через окно. Поэтому-то все проемы нужно было обязательно обезопасить. В первую очередь перекрестить («как умрет человек, нужно все окна перекрестить, чтобы он не пришел, — меня мамушка учила, чтобы все было крестом»[503]), зааминить[504] (осенить крестным знамением, произнося «аминь») и залить[505] (окропить святой водой). А для того чтобы усилить эффект защиты, крест делали видимым, рисуя его углем на окнах: «Мать стукала до сорочины. Взяла уголь из печки и пошла кресты на каждом окне крестить. Накрестила крестов — на второй день стуканья меньше было, только на чердаке»[506].
Похороны ребенка в России. Рисунок Э. Барлака, 1906–1907 гг.
National Gallery of Art
Ну а если и крест со святой водой не помогали, то в ход шло холодное оружие! На порог клали нож лезвием во двор[507] или вставляли топор[508]. Кроме порога, невидимую преграду для ходячих мертвецов, желающих навредить живым, создавала матица, главная потолочная балка избы. Она же спасала и от враждебной нечистой силы, принимающей облик недавно почивших. Все сорок дней после смерти близкого категорически не рекомендовалось спать у двери, но обязательно — за матицей[509].
«40 дней. Я легла по ту сторону, к двери. Топ-топ-топ, кто-то идет по коридору. Слышу: дверь в избу скрип! И тут прямо вот до самых петляков раскрылась дверь, что петляки даже затрещали! А я спросонья говорю: кто это меня пугает-то? Кто? Заходи. Никого нету. Я понемела маленько. Думаю, какой парень пришел или что. Я зажгла лампу, прошла туда-сюда, нет никого. Ой, я говорю, ой, еще пугать стали! Я-то дверь хлоп, закрыла. Батюшка говорит, что это нечистая сила была: если бы ты легла за матицу, ничего не было. Ей не перейти, матица помешает. А так бы могла мать твоя прийти и тебя, говорит, задавить»[510].
Судя по всему, покойники не отличались сговорчивостью и уступчивостью: иногда даже после всех скрупулезно выполненных ритуалов и многочисленных к ним просьб оставаться в могиле они продолжали наведываться к родным. Только представьте: в печку и в подполье давно «ухнуто», монеты в могилу брошены, с поминального стола на горочку все вынесено до крошки, табуретки и скамейки перевернуты, тщательно зааминенные окна пестрят угольными крестами, о топор и ножи на пороге спотыкаются уже и коты, и дети, но покойник «все равно стукает в окно!»[511] или беспрепятственно проникает в дом.
Кажется, умершему иногда нужно было просто отходить ровно сорок положенных для хождения дней, а потом он успокаивался: «Вот, у моей двоюродной сестры сначала умер брат мужа. И все ходит и ходит, она ему: “Вась, когда ты кончишь ходить-то?” — “Скоро кончу”. Сорок дней прошло — и все, ходить кончил»[512]. А некоторые покойные, может, и лежали бы себе в гробу смирно, но неутешное горе и незаканчивающиеся слезы родных заставляли их возвращаться и возвращаться. Ведь от слез близких сам покойник ужасно страдает — это тот самый случай, когда земля ему бывает вовсе не пухом, а тяжелой водой! И со временем этой соленой слезной воды может стать так много, что он утонет: «Плакала одна горазд по мужику. Мужик умер, осталось трое детей. Так плакала! Приснился в воде по этых пор [по шею]. Как будто тонет. И она перестала плакать»[513].
Очевидно, слезы «притягивали» покойников: умершие чаще всего являлись тем, кто слишком сильно скорбел по усопшему: «…сын свалился с мотоцикла, помёр. Мать плакала. Разве ето хорошо?! Ей и видится: как раньше сын приходить, рубашку вешаеть на стул. Как раньше приходил!»[514] И надо сказать, многие в их появлении видели единственное утешение в горе, не препятствовали их приходу и даже сами настойчиво приглашали. Ведь даже спустя долгое время после ухода близких родным порой очень хочется снова ощутить их присутствие, приветить, обогреть, разделить с ними повседневные моменты жизни, почувствовать это забытое «как раньше». Так одна пожилая женщина из Мошенского района каждый раз, когда пекла олашки (оладушки), смотрела на иконы и звала мужа: «Желанный, садись со мной»[515].
Однако такое гостеприимство, оказываемое покойникам, бывает очень опасным. Ведь мы помним, что под видом умершего родственника может явиться нечистая сила. А нечисть способна прикончить не только ваши блины, но и вас. Об этом совершенно не думала радушная вдова из Любытинского района, довольная тем, что может накормить блинчиками своего покойного супруга.
«У одной женщины умер муж. Он к ней ходил. Она егo блинами кормила. Она печет блины до полуночи. Печет, печет, а блины все исчезают. А молодуха уронила ножик, специально. Стала подымать и видит… ноги мохнатые. Она говорит: “Господи помилуй!” Он и исчез. А потом голос его слышит: “Догадалась”, мол, а так была бы она задушена»[516].
Невозможность смириться с потерей и невообразимая тоска по утонувшему супругу побуждали одну молодую женщину постоянно плакать и навязчиво желать его появления: «Хосподи, хоть бы ен ко мне приходил!» Так и случилось: каждую ночь покойный муж стал к ней являться. А она начала сильно сохнуть. Ее нездоровая худоба была замечена односельчанами, которым после долгих расспросов несчастная вдова рассказала, что к ней по ночам приходит погибший супруг и они продолжают жить «как муж с женой».
Довольно быстро было разработано коллегиальное решение проблемы: следующей ночью женщина должна была встречать своего ненаглядного не в постели, а на полу, причем лежа «ногами к Богу» (к иконам). И только она так легла, как он открыл дверь, да с таким шумом и тряской, что телеги, стоявшие во дворе дома, перевернулись вверх дном! А покойник произнес только одно: «Ага! Сегодня догадалася!» И с тех пор перестал к ней являться[517].
Но не только упоминание имени Бога и обращение к иконам имели противопокойницкую силу. Отвадить ходячего мертвеца могло и крепкое матерное слово: «Мать умерла, а дочка осталась одна. И вот эта мать пришла с кладбища в той же одежде, что жила здесь. Как живая! Пришла и растворяет хлеб на кухне. А она, дочь, все видит и слышит. Лежит и боится. Потом рассказала соседке, так соседка пришла к ей ночевать. И при ей опять пришла мать растворять тесто. И соседка тут же понесла ее по кочкам матюгам! И она больше не приходила. Значит, мата они боятся»[518].
Увы, женщинам и после смерти нет покоя — видимо, по привычке у них продолжает болеть сердце за своих близких. Даже окончив свой земной путь, они продолжают к ним приходить, чтобы помочь и поддержать. Так, в одной деревне женщина родила ребенка, а сама умерла. Муж все плакал: «Как я буду с ним?»[519] Заметьте, не по молодой жене убивался, а переживал, что не справится с малышом. Ну и что жене оставалось делать? Надо было выручать, а то как ребенка на неопытного и беспомощного папашу оставить? Конечно, официально-то она уже была отстранена от всех земных дел, но кто же покойнику может запретить сорок дней ходить?
Вдова. Картина П. Федотова, 1851 г.
National Museum in Warsaw
«И вот жена сказала мужу (по всей видимости, во сне): “Не плачь, я буду ходить кормить его”. Ну что ж, похоронили ее. Он остался один дома с ребенком, ребенок дурнушкой орет. Открывается дверь. Смотрит: женка входит, достает она ребенка, грудью покормила и положила. Он уснул и спал хорошо. Ночь прошла, другая прошла, на третью он мужикам и говорит: “Мужики, ко мне женка ходит”. — “Да брось ты, как она оттуда пришла?” — “А вот придите ко мне”. Мужики пришли, на пол завалились и лежали. А опереди ей (перед ее приходом) опять ребенок дурнушкой ревет, никак не успокоить. Дверь открывается, мужики смотрят и вправду видят: достала ребенка, перевернула, покормила. А мужики говорят: “Ой, правда, что она к тебе ходит. Ты знаешь, не жди хорошего. Старуху ищи, а то она может и тебя туда убрать”». Горе-отец, наверное, долго отговаривал себя, прежде чем пойти к знающей: «Да как жена мне сможет навредить? Покормит, успокоит ребенка и уйдет восвояси. Вон три ночи же ходила, и ничего!» Но страх «туда убраться» все же, видимо, пересилил. К старухе он сходил, и покойница бросила ходить[520].
Но были и те, кто так и не смогли отказаться от гостей-покойников, продолжая их привечать, невзирая на предупреждения об опасности такого общения. И тогда покойнику удавалось увести за собой живого. Чаще всего представители старшего поколения уводили представителей младшего[521]. Одна такая печальная история произошла в Боровичах.
После смерти матери взрослый сын остался один. Словно предчувствуя возвращение в дом покойницы, его родная тетка, живущая поблизости, предложила ему ходить ночевать к ней. Но он наотрез отказался. Тетушка держала ухо востро и решила в первую же ночь проконтролировать ситуацию. Около полуночи она подошла к окну племянника и слышит его голос: «Пей, мама, пей. Самовар согрелсы». Утром тетя снова уговаривает ночевать у нее, но он ссылается на то, что нужно маму чаем поить. «Мать одну ночь пришла. Вторую пришла. На третью ночь пришла, его и задавила». Тетка утром стучалась, но дверь не открыли. Обошла дом и через окно увидела, что племянник лежит на кровати, не шевелится. Тогда вместе с мужем они выставили раму в кухне «и вошли: он лежит мертвый, весь перецопанный[522]»[523].
И все же, чтобы отправиться вслед за покойником, необязательно с ним распивать чаи и вести задушевные беседы. Иногда бывает достаточным его увидеть: «Нынче поехали мы в Новгород на машине. Вот, едем мимо кладбища, я говорю, не знаю, зайтить али не зайтить. Но не зашла. Вот, приехали туда, легла спать. Мне не уснуть было. Лежала, лежала, позадремала. Вдруг как в раму забарабанило. Я только кричу [родным]: не подходите к окну! Думаю, только чтобы они не подошли к окну. Потому что мне одна знакомая, Валя, рассказывала: ей застучало в раму. Я, говорит, подошла к рамы-то, я не спала. Подошла к окну-то, вижу: мать. С клюкухой пошла к калитке и на дорогу. Мать умёрши у ей была. И Валя эта вскоре умерла. Мать увидела и умерла! Это она за ней приходила. Лучше не подходить, потому что не дай Бог сам да уйдешь туда… Так я вот думаю, что это Володькина душа. Наверное, это он барабанил, потому что на кладбище мы не зашли»[524].
К смерти могли привести не только сами встречи с покойным, но и вода, которой его обмывали, подготавливая к переходу в иной мир. Поскольку вода, соприкасавшаяся с телом мертвеца, считалась опасной, ее после ритуала обмывания покойника выливали в такое место, где люди не ходят[525]: на «пережний» (передний) угол дома[526] или «куда помои льешь»[527]. Но тот, кто занимался вредоносной магией, старался во что бы то ни стало разжиться мертвой водой — действенной магической субстанцией для наведения на человека смертельной болезни.
Одна молодая женщина готовилась к родам, но ее муж нашел к этому времени другую и решил сжить жену со свету. Договорившись с матерью, которая, по всей видимости, была из тех, кто «знала на плохое», он уехал к своей любовнице. А мать должна была сделать так, чтобы невестка в родах умерла. Роды были долгими и мучительными, но все же женщина родила дочь и сама выжила. Тогда для изведения бедняжки была подключена мертвая вода под видом белого вина: «Она мне сует в рот: на, выпей. Я взяла с ейной руки-то, понюхала, вином не пахнет. Я глотнула, гляжу: вода, я взяла эту воду-то, выпила, а это вода-то, что покойников моют, — смерётная! Это хозяин мне дал, чтоб я померла и девчонка померла»[528]. Но, как вы, наверное, догадались, «смерётная» вода не сработала: натерпевшаяся от этой колдовской семейки женщина в итоге прожила долгую жизнь, родив шестерых детей (надеюсь, не от этого мужа, но об этом архив умалчивает).
В отличие от мертвой воды, использующейся во вредоносной магии, мыло, которым обмывали покойника, наоборот, применяли в благотворных целях. Верили, что, натирая покойницким мылом больные места[529], болезнь замирает так же, как умирает человек[530]. Логично? Еще как логично! В той же логике действовали уставшие от побоев мужей женщины. Мыло, которым натирали покойника, они давали мужьям в баню. Протягивая мыло, приговаривали: «Как покойник тот ни рукой, ни ногой, так и ты, чтоб никогда меня не бил»[531].
«Помогал» покойник и в деле избавления от заполонивших дом насекомых, он мог «увести» их на тот свет. Для этого нужно было незаметно для других подкинуть ему в гроб тараканов и сказать: «Как этот человек умер и больше ему не живать, так в моем доме никакой пакости не бывать! Засохните, завяньте, пропадите!»[532]
Как ни удивительно, но и современные жители Новгородской области нередко рассчитывают на помощь от покойников. Тех покойников, которые похоронены на особенных кладбищах, называемых жальниками. Жальник (от древнерусского «жаль» — гробница[533]) — это новгородское название древнего грунтового могильника[534]. Хотя иногда жальниками могут именовать вообще любые погребальные археологические памятники, в том числе сопки. Возникновение этих могильников в сознании местных жителей нередко связывается с «ранними» людьми, погибшими в ходе иноземного нашествия[535]. Кроме этого, верили, что на жальниках похоронены умершие от заразных заболеваний[536] и вообще «нечистые» покойники: по крайней мере, в XIX–XX веках на многих средневековых жальниках хоронили некрещеных младенцев: «На жальниках хоронили некрещеных детей и вообще нехристей. Оттого, что их было жалко, пошло название “жальники”»[537].
Жальник деревни Заделье Новгородской области. Современная фотография.
Фотографии Э. Гептинг
Кстати, к «нечистым» покойникам помимо «нехристей» и детей, которых не успели окрестить, относили людей, умерших насильственной смертью или от несчастного случая. «Нечистые» покойники — это погибшие «не своей» смертью: самоубийцы, утопленники, опустившиеся пьяницы, то есть те, кто не изжил свой жизненный срок. Как ни странно, в народной традиции круг «неправильных» покойников был значительно шире, чем в традиции церковной[538].
По «нечистым» покойникам не справляли поминок, их «не провожали»[539] и избегали хоронить на общих кладбищах[540]. Их тела погребали на месте гибели, на границах деревень или обочинах дорог: «У соседки моей сын повесился… его похоронили в центре нашего кладбища, и что вы думаете? Там такой начался ураган: венки летали! Потому что их надо хоронить с краю, отдельно, за оградой»[541].
Некоторые жальники считались могилами «забыдущих родителей»[542], то есть забытых предков — тех мертвых, которых некому поминать. В 1903 году Н. К. Рерих писал о том, что на жальниках Боровичского уезда в определенные дни совершается панихида по «забыдущим родителям»[543]. На таких древних могильниках нередко возводились часовни. Но и в конце XX века в поминальные дни на жальники люди продолжали «ходить молиться». Оставляли там монетки, конфеты, «свечечку ставили», крошили яичко и не забывали произнести слова «молитвы»: «Забудущие родители, помогите нам»[544].
Так все же жальники — это опасное или священное место? Похороненные там покойники вредят или помогают живым? По-видимому, и то и другое.
Одно из таких страшных и в то же время священных мест Новгородчины — жальник деревни Заделье Хвойнинского района. Его невозможно не заметить. За деревней открывается густотравное поле, через которое ведет широкая проселочная дорога. И вдруг на ее обочине вырастает небольшое всхолмление с леском из двух дюжин высоченных кривоватых сосен — это и есть Задельский жальник. Его появление связывают то с литовским разорением[545], то с захоронениями некрещеных младенцев[546] и больных чумой[547]. Местные жители часто наблюдают там мистические видения: «…мы увидели прямо в жальнике какие-то огонечки, как будто синий, красный и разные огоньки… мы побежали туда, нам стало интересно. А нам же нельзя туда ходить, страшно. И в итоге мы дошли до половины пути: у нас собака вперед бежала, и просто стало ей плохо. И мы настолько испугались, что нам нельзя туда идти, и убежали назад. Но огоньки быстро прошли… Мы так и не можем понять, что это светилось»[548].
Жальник деревни Заделье Новгородской области. Современная фотография.
Фотографии Э. Гептинг
Но парадокс заключается в том, что тот же самый пугающий местных жителей жальник функционирует в Заделье как местная святыня. С незапамятных времен туда приходят на молитву в праздничные и воскресные дни: «Там стоят иконки. Туда бабушки старенькие ходят молиться, ложат денежки, носят пирожки. И там вот как священное место»[549]. К жальнику приурочены обетные практики: «А иконку повесят — дак и завещались все. Ужо повешу я… для здоровья, для чего»[550]. И в наши дни старые сосны Задельского жальника бросаются в глаза множеством приделанных к ним иконок, возле которых на прибитых полочках оставлены монеты, пластиковые цветы, свечи и конфеты.
Да и в самом жальнике жители видят особенное место, связывающее два мира — свой и иной, через который они получают блага исцеления и избавления от смерти[551]. «Много лет назад, да мы вообще молоденькие были, мы попали в аварию, и нас унесло в этот жальник. И я даже не понимаю, как мы там оказались. Понимаете, мы от жальника еще были очень далеко, но мы ехали, ехали, крутили, крутили, и нашу машину унесло туда, прямо в этот жальник. Хотя мы могли просто уехать в канаву, там с одной стороны канава и с другой стороны канава. А мы вот прямо вот в этот жальник, боком, и машина обняла дерево. И у нас машина не подлежит ремонту, а мы выжили. Была такая авария, что там невозможно было [выжить]. И после аварии принесли на это дерево иконку, игрушечку — какое-то спасибо, что все-таки жальник нам дал, наверное, выжить. Люди считают, что это священное место и как будто нас спас кто-то. Вот это место нас спасло, и мы не погибли»[552].