Мое раннее детство проходило в крошечном городке Новгородской области — Малой Вишере. Мы жили на улице Лесной в кирпичной пятиэтажке. Когда я болела, а родители не могли взять больничный, они оставляли меня в такой же, только четырехэтажной хрущевке напротив, у одинокой бабы Тани.
Однокомнатная квартира бабы Тани запомнилась мне ткаными половиками, старыми пыльными шкафами, большой кроватью с подушками, поставленными горкой и покрытыми сверху расшитой цветами накидкой. Но поражена я была только одним: баба Таня держала крысу. Нет, не ручную белую крыску-малышку, а настоящую большую уличную серую крысу! Грызунья не находилась в квартире круглосуточно, а наносила хозяйке еженощные визиты. Я узнала об этом, когда поинтересовалась, для кого на кухонном полу стоит блюдце с молоком, ведь котенка-то у бабы Тани не было. Тогда она рассказала, что каждую ночь к ней в квартиру (расположенную на четвертом этаже!) приходит крыса. И что крыса эта не простая, а волшебная. Ругать и прогонять ее нельзя, а, наоборот, нужно подкармливать и ласково с ней разговаривать.
Только спустя много лет, после своей первой деревенской экспедиции, я поняла, что эта крыса для бабы Тани была тем самым домовым, о котором нужно заботиться, чтобы не встретиться с разного рода неприятностями в своем же доме. На самом деле представления о существовании «волшебных» крыс, ласк, ужей и жаб, в облике которых предстает «хозяин» дома или двора, были повсеместно распространены на Новгородчине и до сих пор весьма устойчивы.
Однако не только домовые и дворовые, но и разные иные потусторонние существа — важная часть традиционного народного сознания. Многие жители Новгородской области и сегодня верят в их обитание в банях, в лесах, в полях и в водоемах. И не сомневаются в способности этих сущностей оказывать влияние на человеческие жизни и судьбы.
Ассортимент новгородской нечистой силы весьма широк. Это черти (или худяки, шишки, нядобрики), баенники, лешие, водяные, полевые, русалки, пастены — несть им числа! Как правило, у каждого бытового и природного пространства — свой «управляющий», свой «хозяин». Но, несмотря на то что духи могут различаться функционалом и местом пребывания, они порой смешиваются и называются одинаково. Например, домовым часто именуют и дворового[265], а иногда — и банного «хозяина»[266]. А шишком нередко называют и баенника, и лешего, и вообще любого нечистого духа[267].
Из страха вызвать нечистую силу одним словом «черт» в народе предпочитали использовать и другие всем понятные «чертозаменители»: «рогатый», «сам»[268], «Он»[269], «не наш»[270] и т. д.
Нечистая сила поистине вездесуща, всечасна и, конечно, многозвучна: утром и днем она в лесу окликает[271] и хлопает в ладоши[272], «укает» на болоте[273], вечером на сенокосе «ляскает»[274], в полночь щелкает и визжит в бане[275], ночами шуршит в доме[276], шепчется в печке[277], «стукочет» на чердаке[278] и т. д. Нечисть не только пугает разнообразными жутковатыми звуками, но и сбивает человека с пути, заставляя часами, а иногда сутками блуждать по лесу. В воде она способна утянуть на дно, а на дворе — больно ударить. Ночью нечистая сила может ворваться в дом и задушить спящего.
Чтобы навредить человеку, нечистые духи обычно используют свою уникальную способность принимать облик и воспроизводить голос родственников и знакомых. Да-да, еще задолго до появления искусственного интеллекта нечистая сила умела создавать качественные дипфейки. Поэтому всегда нужно быть начеку: не сразу верить ушам и глазам своим, а перепроверять информацию. Возможно, мать, зовущая тебя в баню, — это вовсе и не мать[279], а злобный шишок, ищущий твоей погибели.
Одним словом, нечистые духи — это источник многих проблем и несчастий человека. И все же редкий мифологический персонаж может похвастаться своей тотально демонической сущностью. Как правило, каждый из них имеет весьма противоречивый, эклектичный характер.
Есть ли в вашей жизни тот, кто ждет от вас правильного поведения и особенного отношения к себе, тот, кому вам приходится постоянно угождать и преподносить подарки? Тот, кто не выпускает вас из поля зрения, тот, кто может капризничать, озоровать, пакостить?
Кто-то сейчас, возможно, представил ребенка в очередном кризисном периоде, а кто-то — стареющего родственника с психическим расстройством. Однако сейчас речь не о людях, усложняющих нам жизнь, а о духах. Ведь и среди нас есть те, кто всю жизнь живет с осознанием незримо присутствующих в его доме существ, с которыми очень непросто выстроить отношения. Но этим неявным участникам каждодневной человеческой действительности быть вредными и несносными вполне себе позволяется, потому что они хранители дома и двора. Домовой и дворовой.
На Новгородчине говорили: «У любого должен быть домовой в доме, дворовой в хлеве»[280]. Но часто, по крайней мере на современном этапе, домового и дворового не различают: обычно эти два существа соединяются в одного персонажа — патрона, оберегающего дом, участвующего в жизни семьи, помогающего по хозяйству, заботящегося о домашней скотинке. Ласково его называли домовушко, соседушко, домоседушко, а чаще просто хозяин.
Как может выглядеть «хозяин» дома или двора? Совершенно по-разному. С домовым часто ассоциировали появляющихся во дворе дома диких животных и пресмыкающихся: «Домовой хозяин есть. Он бывает и крысой большой, и гадом. Говорили, если домового хозяина убьешь, то скота не будет. И лаской показывается, и в разных показывается видах. Домовой живет под пологом, из-под пола он выползает»[281]. Однако иногда трудно определить, в образе какого именно животного показывается «хозяин»: «Я его видела, дворового. Он большой такой, черный, как зверюга такая черная, наподобие гада, только он толстый»[282].
Домовой-дворовой может представать и в человеческом обличье: в образе умершего предка по мужской линии[283], покойного мужа[284] или здравствующего старшего члена семейства. Порой в дворовом можно увидеть самого себя! В одной деревне Новгородского района мужик находил своего жеребенка каждое утро мокрым. Пошел он к колдуну, а колдун ему и говорит: «Ляг во дворе ночью и посмотри, что там происходит». Вот вынул мужик в хозяйственном дворе половицу, лег и ожидает. Пришла полночь, смотрит вниз: жеребенка кнутом стегает кто-то. Пригляделся мужик — а это он сам![285]
Фигурка антропоморфная (домовой), XI в.
© Новгородский музей-заповедник, Великий Новгород
А еще домовой бессмертен, но его внешний вид периодически меняется — например, после смерти главы семьи он может принять облик нового хозяина дома[286]. Такой вот своеобразный «мифологизированный предок-покровитель», который в символической форме олицетворяет идею рода, связь поколений и нерушимость семейного очага[287].
И все же некоторые рассказчики убеждены, что дворовой-домовой невидим: «Дворового не видит никто. Ни где-то в конюшне, ни дома. Так это просто называют дворовым. А никто не видит»[288]. Или: «Дворового не увидишь. Дворовой, если угождаешь ему, не показывается»[289]. Но даже когда он невидим, он слышим: скрытый от взора «соседушко» всегда давал о себе знать шуршанием, постукиванием, звуками шагов, шептанием.
Выходить во двор можно было строго до полуночи, и всякий раз требовалось вежливо предупредить о своем появлении дворового легким покашливанием, дабы не застать его врасплох[290]. А при нарушении человеком негласно установленного этикета этот незримый, но шумный сожитель мог и руки распускать: «Я пошла в 12 на двор, а после 12 на двор ходить нельзя, так как дворовой не любит. А вот я пошла поздно, и меня кто-то прутом ударил! Я так испугалась и говорю: “Ой, я больше не пойду, прости ты меня, хозяин дворовой, я тебе помешала”. Извинилась и пошла домой»[291].
Однако обычно «хозяин» двора проявлял свое недовольство, отыгрываясь на домашнем скоте. Животные могли становиться неуправляемыми: «У меня было не угождено [дворовому], мне было летом не загнать скотину во двор»[292]. Или же бывало, что бедное животное обнаруживали каждое утро мокрым[293], «в мыле»[294], «в пене»[295]. Все понимали: это точно проказы дворового, это он «мает», гоняет всю ночь скотинку.
Разные неприятности происходили и в случае, если скотина дворовому просто не приглянулась, «не ко (по) двору пришлась», например была «не той масти»: считалось, что «у кошки и коровушки должна быть одинакового цвета шерсть»[296] или масть скотины должна соответствовать цвету волос хозяина[297]. «Дворовик во дворе. <…> …Такой пестренький теленок новый был. Пришел: ноги связаны соломой и под изгородь затолкан. Так и не ужил, не по двору пришелся»[298]. В общем, болезни или падеж скота чаще всего связывали с местью домового-дворового[299].
Поэтому-то новгородцы относились к домашнему духу с особым почтением и опаской. Члены семьи старались выполнять все пункты негласного договора между ними и «хозяином»: держать двор в чистоте и спать поперек печки (оставляя место для ее традиционного обитателя — домовушки)[300], не ругаться и не чертыхаться[301], ласково и уважительно к нему обращаться, задаривать подарками и деньгами, а также щедро угощать.
Нет, только вообразите: вы живете в деревне, трудитесь не покладая рук, содержите огромную семью, еле-еле сводите концы с концами, но при этом должны еще думать о том, как там поживает этот капризный «хозяин» и его семья! Да-да, смиритесь с тем, что в вашем жилище домовой обитает не один, а со всем своим семейством — женушкой и детками. Их тоже ни в коем случае нельзя обидеть.
Оцените, какие затраты были у тех, кто желал во всем угодить этой невидимой, но очень влиятельной семье. Для домовых под полом нужно было оставлять медные, «желтенькие», монетки[302]. А сверху на дверном косяке — монетку серебряную[303]. Но лишь деньгами не задобришь «домоседушек». Если хотели по-настоящему угодить семейному кругу дворового-домового, то не скупились, особенно в праздники Покрова и Егория: «В Покров день идешь во двор, возьмешь в стопочке винца и хлебца — это хозяину дворовому, в один уголок. А хозяйке возьмешь тряпочку новенькую — это на платьице ей, в другой уголок. А деткам их конфеток кинешь в третий уголок. А потом денежек на все расходы в четвертый уголок»[304]. Деньги, тряпки, вино, закуски — согласитесь, неплохо устроились милые «соседушки»!
Въезжая в чужой дом, нужно было прежде всего договориться с дворовым и его семьей. Помимо преподнесения им даров, их ласково просили: «Дворовой батюшка, дворовая матушка, примите мою семейку вместе с вам, будем с вам жить и будем вам служить»[305].
Великий Новгород. Монета Банка России из серии «Древние города России», 2009 г.
Wikimedia Commons
Новую скотину тоже всегда согласовывали с дворовым «хозяином». В этом важнейшем деле нельзя было обойтись без его дозволения. Для этого обращались к дворовому с надеждой на то, что масть нового домашнего животного ему угодит и они поладят: «Дворовой, дворовой, прими мою скотинку [такого-то] цвета»[306]. Но этого было недостаточно: дорогой дворовой-взяточник требовал заплатить и за само место в хлеву для новой скотинки. Ему во двор кидали монетку и произносили: «Хозяин, хозяин, полюби нашу скотину, продай ей местечко»[307].
При переселении в новый дом обязательно приглашали «домовушку» с собой. Хозяин, приготовив в подполье нового дома хлеб и водку для домового, ночью, без шапки, в одной рубахе приглашал его переселиться на новое место, повторяя эти слова трижды: «Кланяюсь тебе, хозяин батюшко, и прошу тебя пожаловать к нам в новые хоромы, там для тебя и местечко тепленькое, и угощеньице маленькое сделаны». Если не пригласить домового в новое жилье, то он, оставаясь на старом месте, будет каждую ночь плакать[308]. Или же явится сам, но обязательно навредит: «Сама доила, да домовой скамеечкой треснул, а коровушка-то закачалась и упала. Я сама-то в глаза его не видела, ну а скамеечка прямо по корове. Корова закачалась, закачалась, я от нее токо отскочить успела, а она и упала. Не успели мы в новый дом хозяина позвать, верно, и обиделся он»[309].
Однако некоторые неприятные выходки домового объясняли не его мстительностью, а видели в них предвестников неотвратимых перемен. Такую прогностическую функцию нес, например, ночной кошмар удушения. Если человек ночью испытывает чувство тяжести, стеснение дыхания в области грудной клетки, считается, что это наваливается, «тискает», душит домовой. Такого до жути пугающего домового называли пастен. Пастен может предстать в образе огромного мужчины до потолка или большущей черной собаки[310]. В случае нападения пастена надо пошевелить мизинцем руки или ноги и спросить: «К худу или к добру?»[311] Если услышишь «кху, кху», то к худу — жди несчастье.
Обычно такое ночное нападение интерпретировали как действие по выживанию человека из дома, как предупреждение, что человек вскоре покинет это место жительства: «…с подпола кто-то вылез и мяня ташшить с кровати. <…> Ну, и тот год я вышла замуж: мяня выташшили из этого дома!»[312]
Но в целом от домового-дворового каких-то больших несчастий не ожидали. Невидимому «хозяину» вообще нечасто приписывался демонический характер, и с нечистой силой ассоциировался он довольно редко. Наоборот, обычно с ним неплохо уживались и люди, и скотина. Ведь он сторожит двор, кормит и поит лошадей, подкладывает сена, заплетает им косички — спасибо, соседушко!
Полномочия дворового в отношении скотины двором и ограничивались. За пределами домашнего хозяйства корова или лошадь подпадали под влияние уже других духов-управляющих. На полях, на сенокосных угодьях «хозяином» скота был полевой. Его называли еще полевиком, полевым (травяным) батюшкой, полевым царем, полевым хозяином. Выгоняя пастись домашнюю скотину, ее поручали попечению полевого и его семьи: «Полевой, травяной батюшка, полевая матушка, вы мой скот примите, напоите, накормите, ко времени домой пригоните»[313]. Или: «Выгоню скотину и первым долгом прошу полевого, ведь в поле-то он хозяин: “Полевой батюшко, полевая матушка, со своим малым детушкам, спасибо, что сохранили мою корову!”»[314]
На Новгородчине полевой «хозяин» по своему внешнему виду и функционалу сливается с лешим (у которого тоже было множество вариантов имен: лешак, лесовик, лесной или лесовой хозяин). Возможно, такое смешение образов связано с тем, что пастбища (по-новгородски «ухожи») часто располагались в лесах.
Итак, сначала о внешности: как полевой, так и лесовой могли принимать разные обличья. Конечно, они очень похожи на людей, но ряд некоторых диковинных черт выдавал в них потусторонних существ. По одним рассказам, тело у полевого черное, как земля, глаза — разноцветные, вместо волос — длинная зеленая трава. А по другим, наоборот, «кто-то весь в белом, да так и дует, так и дует, да еще и свищет»[315]. Леший может показаться то маленьким старичком из-под корня, то большим человеком, полностью белым[316], а то и сопящим страшилищем, покрытым мхом![317]
Но все же иногда хозяев поля и леса было не отличить от обычного человека, если бы не их фирменные фокусы — неожиданно появляться и внезапно исчезать: «Дед говорил, что поехал в Руссу, а там отлучина така, раньше ведь поля свои огорожены были. Видит: на воротах сидит человек. Дед мой ему и говорит: “Открой вороты”, а он не открывает, он второй раз сказал, не открывает. Тогда дед крикнул: “Ну и хрен с тобой, я и сам открою!” — и как размахнулся, чтобы дать ему по холке, а человека уж нет»[318].
Что касается функций лешего, то он, как и полевой, бережет скот, и к нему обращаются, когда выгоняют скотину на выпас: «Лесовой хозяин, возьми мою скотинушку и храни ею»[319]. Иногда в одной задабривающей «молитве» звучало обращение сразу к обоим хозяевам (ну и хозяйку тоже не забывали на всякий случай): «Лесной батюшка, полевой батюшка и полевая матушка…»[320]
Если в деревне летом пропадала корова, никто не сомневался: она попала «на худой след», то есть на след лешего, но вину за пропажу животных хозяева часто брали на себя, теряясь в догадках, какое именно их действие могло спровоцировать несчастье: «Наверное, не в тако время выпустишь, не так рукой махнешь или чего там… попадет “на худой след”»[321].
Картина Н. Брута на обложке журнала «Леший», № 1, 1906 г.
Сатирический журнал «Леший» (№ 1, 1906) / Wikimedia Commons
Чтобы коровы домой все-таки возвращались, хозяевам поля и леса нужно было носить подарки[322]. Каких же подношений они ожидали? По сравнению с дворовым управляющие в полях и лесах, по всей видимости, были не очень крупными взяточниками. Они довольствовались хлебом и медной копейкой! Но хлеб обязательно должен быть с коркой, «отрезан на левую сторону», посыпан солью. С этим правильно подготовленным хлебом и монеткой нужно было идти в лес и трижды приговаривать: «Хозяин лесовой, наделяю тебя хлебом, и солью, и золотой казной, а ты отпусти мою коровушку домой. По сей день. По сей час. По мой приговор. Аминь». Затем необходимо было положить хлеб с денежкой под куст и идти домой дожидаться скотинку[323]. Порой духов ублажали не хлебом, а куриными яйцами. Вечером нужно было выйти в поле и левой рукой бросить яйцо под куст после такого приговора: «Полевой царь и полевая царица с малыми детками, здравствуйте! Я к вам пришла, малый подарок принесла. Малый примите, за большой сочтите, отдайте мою корову, выгоняйте на чистое поле, на зеленые луга, на шелковую траву»[324].
Но самым важным традиционным деревенским ритуалом, оберегавшим скот, был так называемый обход. Обход совершали во время первого выгона скота на пастбище, обычно в Егорьев день (6 мая). Начальник процессии трижды проходил вокруг скота с иконой, произнося обязательные сакральные слова, а за ним тянулись остальные участники действа — хозяева коров. Они могли нести в руках другие ритуальные предметы: решето, свечку, пасхальное яйцо, освященную вербу и пр.[325]
Эта ритуальная практика должна была создавать вокруг скота своеобразный пояс защиты, способствуя его ограждению от негативного воздействия извне, животные с этого момента находились под охраной[326]: «…обход — чтобы скотинка никуда не потерялася. А одна корова не попала в обход (не выгнали эту корову), и она потом ушла, пропала. <…> …Завязше была в куче»[327]. Кажется, что возглавлять такое жизненно важное торжественное «молитвенное» шествие должен был священнослужитель, но батюшку на совершение магических ритуалов обычно не приглашали![328] Ключевой фигурой обхода был пастух!
О пастух! Почитаемый в деревне человек — человек, безусловно, наделенный сверхъестественными способностями! Каждый в деревне понимал, что он знающий[329], он носитель некоего тайного знания, которое передавалось «только своим»[330]: «…пастух знал что-то, что помогало ему в выпасе скота, чтобы все животные возвращались домой»[331]. В основе сакрализации пастушества лежит сходство ролей пастуха и лешака; каждый из них властвовал над скотом, но в разных мирах: один — в реальности, другой — в потусторонних сферах[332].
Многие знали, что пастух общается с полевым (лешим), который, к слову, практически однозначно соотносился с нечистой силой, поэтому иногда именовался чертом или попросту шишком. Был у пастуха контакт и с прочей нечистой силой (например, у него могли быть невидимые помощники — «худенькие»[333]), которая содействовала ему в деле выпаса скота. Иногда пастух мог заключить с лешим «плохой» договор, согласно которому он обязался отдать ему одну из коров, за что «хозяин» леса гарантировал ему сохранность стада: «Вот в Серганихе был такой пастух, что даже корову сдавал чертям… она и сдохнет. Пастухи бывают, которые пасут с чертями или без. Обход бывает божественный или такой, что обязательно надо сдать корову чертям»[334]. Или: «…раньше… пастух шишкам отдаст: уйдет корова с поля, пойдут искать, а она у их завалена между елей пузом вздувше»[335]. От таких «небожественных», недобросовестных пастухов, которые приносили лешему в качестве жертвы коров, в деревне могли даже отказаться.
Знающего пастуха животные всегда слушаются, у него не пропадает скотина, а дикий зверь, оказавшийся в стаде, ходит среди коров, не нанося им ущерба, возможно даже не видя их. Однажды в обход пастуха попал медведь. Этот медведь ходил ежедневно вместе с коровами до осени. Никакого вреда от него не было. Но деревенские мужики, опасаясь за свою скотину, вздумали убить медведя. Однако пастух им запретил, пригрозив, что тогда не будет больше пасти[336].
Большое значение для обеспечения сохранности животных имели предметы, которые брал с собой пастух на выпас скота. Проведем обзор пастушьей сумки. Итак, прежде всего в ней находилась берестяная дудочка или рожок, а у некоторых пастухов с собой была длинная труба из дерева и бересты[337], чтобы созывать скот: «…бывало, коровушек выпустит, догонит, сам сядет у ворот. Когда там надо идтить, у него была свирелка — такая труба из бересты. Он, бывало, три раза трубит, и оны, коровы, все кишкой домой»[338]. Возможно, так своей «свирелкой» пастух «подавал сигнал» лешему гнать коров из леса[339].
Кроме музыкального инструмента, в пастушьей сумке можно было обнаружить камешки. Но лежали они там совсем недолго. В Великий четверг нужно было собрать по одному камушку с трех полей. Эти камни пастух обязательно берет с собой на обход скотины. После обхода он должен их зарыть в сыром месте. И всё — овец ни один волк не тронет: ему они будут казаться камнями[340]. А еще сумка пастуха обязательно пахла едой, ведь каждая хозяйка в Егорьев день несла пастуху подарок — большую кокорку (или колобушку[341]) с картошкой да пару яиц крашеных[342]. Кроме того, в течение лета пастуха кормили по очереди и давали ему обед с собой.
Несмотря на дипломатические и магические сверхспособности пастуха в деле задабривания нечистых духов, договариваться с ними было действительно непросто, а воспрепятствовать некоторым проказам лешего попросту невозможно. Одна из самых скверных его проделок — это вождение, или увод, людей. Часто можно было услышать: «Не ходите туда, там водит»[343]. Выражение «в лесу водит» означает, что в нем живет лешак, который сбивает людей с дороги. Кстати, водкой на Новгородчине называли не только крепкий горячительный напиток, но и лесового — за то, что водил, то есть заставлял подолгу блуждать по лесу[344]. А причиной увода людей считали вхождение в лес без обращения к «хозяину», ругань в его владениях, уход из дома не в «ту часину»[345].
Когда человека водит нечистая сила, это похоже на помрачение сознания: он не помнит, как попал в то или иное место, не способен сойти с невидимых троп, по которым его ведут, теряет всякую ориентацию. «Бабушка тоже потерялась и сказала, что ее дедка в лес завел и положил на подушку. Когда нашли ее, она лежала на дереве. А кто знает, какой старик, кто ее водил?»[346] Или: «Бывало, по лесу водят, меня саму водили. Я девчонкой была, мама меня рано разбудила, надо было в лес за лошадью идти. Босиком побежала в лес, услышала, где-то брякает, туда и пошла, а лошадь стоит у толстушного пня. Я ее взяла и повела прямо на дорогу. Иду, иду и к этому пню ее снова привела. Опять взяла и пошла. Шла, шла и опять к этому пню пришла! Только на третий раз вышла на дорогу вся расстроенная и заплаканная. Лошади, видно, тоже было от пня не отойти»[347].
Обмануть «уводящего» лешего, избавиться от него можно, произнеся матерное слово или, наоборот, молитву. Иногда бывает достаточно одного восклицания с упоминанием Бога. Как-то раз шишок в обличье соседки Наташи водил одного мужика по лесу, пообещав показать ему самое ягодное место, а в итоге завел его в болото. Когда мужик обнаружил, что ягод в лесу не становится больше, а идти становится все тяжелее, он воскликнул: «Хосподи, куда мы зашли!» И тут же соседки не стало! Рассказчик уверен, что, «не сказал бы “Хосподи…”, ен бы и завел бы нявесть бы куды. И никогда б не вышел»[348].
Если путающего тропинки и пугающего в лесу лешего, как правило, боятся, то встретить полулешего-получеловека, наоборот, мечтают! Говорят, что в маловишерских лесах обитают человекообразные мохнатые существа больше двух метров ростом — авдошки. Произошли они от союза лесного человека и деревенской женщины Авдотьи, жившей в деревне Селище. Нрава Авдотья была крутого, с людьми не ладила. И решила она уйти жить в лес, чтобы ни с кем не общаться. Спустя годы охотники говорили, что видели ее в лесу с огромным мохнатым человеком. Потом Авдотья пропала, зато деревенские жители периодически стали сталкиваться с ее потомством. Прозвали этих мохнатых полулюдей авдошками, «потому что очень на нее лицом были похожи»[349].
Интересно, что этот криптозоологический нарратив имеет книжное происхождение и стал распространяться лишь в 1990-е годы благодаря книге местного поэта и «очевидца» встреч с маловишерским «снежным человеком» Олега Иванова[350]. Сюжет об авдошках, безусловно, не мог остаться незамеченным исследователями, занимающимися изучением и сбором доказательств существования мифологических существ[351].
И вот уже почти тридцать лет авдошки не дают покоя криптозоологам и уфологам из разных городов и стран, которые для поисков необычных лесных существ снаряжают многодневные лесные экспедиции по Новгородчине[352]. Да и современные туристические буклеты заманивают гостей в этот не самый известный и богатый на достопримечательности район как раз потенциальной встречей с загадочными обитателями вишерских лесов! А на центральной площади города даже установлена внушительных размеров скульптура мохнатого полулешего. Ну что, поедете искать авдошек?
Думаете, если удалось выбраться из лесной чащи, избавившись от чар лешака, то можно дышать спокойно? Нет-нет, расслабляться нельзя. Лучше сразу же начинать готовиться к встрече с новыми опасностями. А они, уж поверьте, всюду — буквально в каждом пространстве, в каждом уголке новгородской вселенной. И особенную угрозу, без сомнения, представляет вода.
Как же много быличек связано именно с водой — такой необходимой, но такой непредсказуемой стихией! А непредсказуемостью своей она, кроме прочего, обязана капризному и страшному «хозяину» — духу, в ней обитающему, которого зовут то водяной, то водяной царь, а чаще водяник.
Внешне новгородского водяного описывают как обычного человека, только с очень длинными и растрепанными волосами («мохнатый как метла», «лохматый-прелохматый»[353]) или с зелеными волосами и густой растительностью на лице, чаще всего тоже зеленого цвета: «А водяной? <…> Он, верно, зеленый весь. Ну, так всегда в воды, так как же! С бородой, да. Говорит, как человек, только зеленый весь»[354]. Одним словом, в городе он вполне сошел бы за своего парня и среди рокеров, и среди припанкованных хипстеров.
Вид на озеро Ильмень из деревни Коростынь Новгородской области. Современная фотография.
Lyudmila Sh / Shutterstock
Еще одно из излюбленных обличий водяника — это образ рыбы. Только рыбы необычной. Водяной может показаться большущим язем[355], огромной щукой ростом с человека[356] или щукой с моховым покровом, «которая держит морду по воде»[357]. Но иногда от описаний водяного становится по-настоящему жутко, ибо он предстает аморфным бесформенным существом, которого даже остерегаются называть по имени: «В Вишере мы ловили раз рыбу; поймали ее много; пудов тридцать одних щук буди. Вдруг сделалось холодно, а мы и потянули нивод, да вдруг вытащили что-то тяжелое; думали, стирва, — ан что-то черное, да так и ворочается, а от него холод. Да еще прежде в лису откликивалось, ажно нас страх взял. Мы, вишь ты, как его вытащили, так вси и убижали на гору да ну хреститься. Один догадался: накинул на ниго питлю, что на щук накидывается. С полчаса лежал он на земли, а как только солнце стало подыматься, он давай поворачиваться, да окунываться, да окунываться, да с бродцом-то в воду вниз и ушел. Мы до солнца и не вытаскивали бродца, а потом как вытащили, то уж ничего и не было, а только холод пошел от бродца, а вода стала горячая»[358].
Повезло вишерским рыбакам — они отделались только испугом! Ведь известно, что водяной, как и любой другой дух места, способен и навредить. Самое безобидное из того, что можно ожидать от водяного, — это оказаться у него в дураках. Водяной зло разыгрывает тех рыболовов, которые вздумали разболтать кому-нибудь о своем желании идти ловить рыбу на глухое малодоступное озеро: «Идущий туда на рыбную ловлю тайком, неведомо никому возвращается с добычей. Но чуть скажет прежде о своем намерении, труды целого дня бывают напрасны. Рыболовные снаряды приносят одну траву. Почему и говорят, дедушка водяной любит шутить»[359].
Однако репутация новгородского водяного сильно подмочена не столько подобными розыгрышами, сколько его опасностью для жизни. Водянику часто приписывают гибель людей на воде: «Раньше у этого моста водяник жил, много люду погибло»[360]. Считалось, что после захода солнца купаться нельзя, — это «время водяного»: «…он либо помнет тебя, либо к себе за ногу утащит»[361].
На тех, кто входит в воду «не в тот час» и без умасливающих его слов, он насылает тяжелые болезни: «Из воды все вышли, одеются, а мне не выйтить. Не в час в озеро вошла. Так я три месяца прохворала. Вот как купаться надо, ведь с боженькой идтить. Так и приговор к водице, что ли, сказать. А я же неграмотная! Не знаю, может, спопыху вошла да и осталась-то в воды. Меня на руках домой принесли. И на лошади привезли. Вошла в воду купаться жива-здорова, а оттуда не выйтить»[362].
Рисунок П. Староносова к очеркам А. Озерского «В лесах новгородских».
Журнал «Безбожник», № 9, 1928. Российская национальная библиотека
Но, конечно, у новгородцев были свои проверенные средства, применяемые для задабривания злого духа воды. Для отведения его гнева, с расчетом на его благосклонность водяному приносились умилостивительные дары: «Вот апрель, так надо ему подарки нести, бросать в реку, чтоб не трогал никого этим летом. Может, тогда и не утащит. <…> Четырнадцатого апреля носили подарки водяному: “Храни, спасай нашу семью”. Прямо в речку бросали муку»[363]. Рыбаки Новгородской губернии перед ловом кидали в воду краюху хлеба со словами: «Батюшка хозяин, позволь половить рыбки»[364]. Без подкупа подводного «хозяина» разве можно было рассчитывать на хороший улов? А ватаманы (руководители рыболовецких артелей) в Ильменском Поозерье и вовсе слыли колдунами за то, что они якобы знаются с «хозяином», то есть заключили с водяным особый союз и теперь «черти им рыбу в кнею загоняют»[365].
Договор с водяным «хозяином» заключали и мельники: они жертвовали водяному не только муку и хлеб, но и водку, головы петухов и черепа лошадей, только чтобы тот не снес водой мельницу. Крестьяне боялись последствий сделки мельника с водяным, ведь, чтобы мельница работала исправно, водянику нужно было «отсулить» еще и людей, и мельник якобы хитростью заманивал прохожих к омуту, чтобы утопить их[366].
Вообще говоря, мотив обязательных приношений водяному стар как мир. Как новгородский мир. Помните самого достопочтенного и знаменитого новгородского водяного? Конечно же, это морской царь из былины о Садко. На благосклонность подводного владыки можно было рассчитывать только в случае приношения ему регулярных жертв. И Садко оказывается на дне Славенского моря, то есть озера Ильмень, как раз потому, что, сколько «по морю да не хаживал, а, видно, морскому царю дани я не плацивал. Видно, что дань с меня требуется»[367].
Помимо легендарного озера Ильмень, на новгородских территориях тысяча озер, множество сотен рек, а ручьев и ручейков вообще не сосчитать — и у каждого водоема свой покровитель, свой «хозяин», свой водяной. Но главным в этой большой новгородской семье водяных считался все же Ильменский водяник. Подтверждением тому является быличка, опубликованная в «Новгородских ведомостях» в конце XIX века.
Богобоязненный водяной озера Ильмень
На Черном ручье, впадающем в Ильмень, поставили мельницу. Водяной этого ручья, оскорбившись таким самовластием жителей, решился разрушить ее. Но для этого он должен был спросить позволения у Ильменского водяного. Как это сделать?
Водяник и обратился к мужичку, ловившему рыбу в этом ручье: «Слышь, ты, дружок, сходи-ка, пожалуйста, в это воскресенье в город, а я тебе уж за то заплачу. Да поди в Софийский собор к обедне и стой у главных ворот. Как запоют Херувимскую, так из церкви-то и выйдет старик в синем армяке с оборками. Ты его останови да и скажи: “Батюшка Ильмень-озеро, тебе Черный ручей челобитье прислал да велел сказать, что на нем мельницу поставили, а прежде этого не бывало”. Так что он тебе на это скажет, ты передай мне».
Мужик действительно исполнил поручение и во время Херувимской, увидав выходящего из церкви старика в синем армяке, сообщил ему послание Черного ручья. Старик, приняв важный вид, сказал: «Скажи Черному ручью, коли не было, так и не надо».
Мужик сообщил Черному ручью резолюцию Ильменя, и плотина мельницы была прорвана бурей в ту же ночь. С тех пор уже более и не строили мельницы на Черном ручье, несмотря на удобство ее постройки[368].
Согласитесь, по-настоящему изумляет то, что водяной оказывается практикующим верующим! Разве не диво: водяной — воцерковленный христианин?!
Хотя, что характерно, водяной не остается на всю службу, а покидает Софийский собор во время Херувимской песни, предваряющей самую важную часть литургии — евхаристию, то есть он не претендует на причащение святыми дарами, а значит, и на полноценное участие в церковной жизни. Водяник все-таки не человек, а причастие предназначено исключительно для людей. Так или иначе, будучи разумным, но существом другого порядка, он осознаёт себя частью вселенской иерархии, в которой за христианским Богом закреплено главенствующее положение. И этого главного Бога Ильменский водяной все же боится. Возможно, боится тем же идолопоклонническим страхом, каким боятся его самого маловерные (или, пожалуй, много-каким-духам-верные) новгородцы. И своим хождением в главный храм Новгородской земли по воскресеньям у этого главного Бога главный новгородский водяной пытается снискать расположение и милость. Действительно, не все ли под одним Богом ходим?
На старой мельнице Климовщины. Картина Н. Ионина, 1930–1940-е гг.
© Новгородский музей-заповедник, Великий Новгород
Было бы, наверное, странно, если в пару к водяному не подобрался бы женский образ. И он действительно есть! Водяница, водяная женщина, водяная баба или русалка. Только, в отличие от «дворовых хозяек» и «полевых матушек», которые играли роль бесплатного приложения к своим мужьям-патронам, водяная женщина — это вполне самостоятельный мифологический персонаж, обладающий способностью принимать решения и оказывать влияние на окружающих. Несмотря на то что иногда водяницу называют женой водяного и в функционале эти духи частично совпадают, они никогда не появляются вместе. И хотя от новгородцев можно было услышать о водяной бабе, которая показывается как раз на том самом месте, где мельник «отдал головы людей», посулив их водяному[369], все же русалка самодостаточна и действует в одиночку, без привязки к водянику.
Вероятно, при упоминании русалки воображение мгновенно рисует вам девушку с мощным рыбьим хвостом — настолько привычный уже для нас образ, сложившийся под влиянием европейской культуры. Однако в новгородской традиции хвост у водяной женщины практически никогда не отмечается, хотя в редких свидетельствах русалка может описываться полурыбой-получеловеком: «Хвост длинный такой, а голова человеческая, волосатая»[370], а ее образ порой сливается с образом фантастических гибридных существ, которых могли называть фараонами и фараонками. Верили, что такие особенного рода животные с человечьей головой, но туловищем и хвостом рыбы образовались из потонувшего в море войска фараона, когда Моисей выводил евреев из Египта: «Случается, что в ясную погоду они выскакивают из моря и кричат: “Царь-фараон на воде потонул!”»[371]. История о гибели фараона, скорее всего, заимствована устной традицией из книжной культуры, она не раз встречается в памятниках древнерусской литературы, в том числе в новгородском «Слове о знамении святой Богородицы», где с фараоном сравниваются князья, напавшие на Новгород[372].
И все же чаще всего в рассказах новгородцев русалка предстает совершенно антропоморфным существом. Обычно это красивая девушка с длинными распущенными черными (иногда золотыми) волосами: «Оны как человек, волосы длинные, распущены. <…> И груди есть. В глыбких местах живут. Выходит утром и вечером. И попка, как у человека. Красивая, груди стоят, как у женщины»[373]. Она показывалась обнаженной, сидящей в реке или на берегу: «Раньше чудилось. Мама шла с гостей, которые жили в деревне Сорокино, переходила мост и в реке увидала голую бабу с долгими волосьями. Это была водяница, русалка»[374].
Традиционными занятиями, за которыми заставали русалок, были мытье тела и расчесывание волос: «В озере вода чистая-чистая, гладкая. Говоря, сядут [русалки], есть такие кочки али что, волосы чешут, а волосы то долгущие-долгущие»[375]. Завидев или услышав человека, русалка тут же бросалась в воду: «Раньше русалка-то была в озере, да. <…> …Эта русалка, растрепавшая, сидит. Говорят, только подойдешь, она — раз в реку!..»[376]
Кто такие новгородские русалки? Чаще всего это утопленницы и проклятые матерями девицы: «Проклинаться через ребенка нельзя, а то умрет, русалкой будет»[377]. Обращаясь в русалок, такие девушки продолжают свое существование в воде, периодически показываясь людям. Интересно, что внешне они практически не меняются, остаются такими же, какими были при жизни: «Русалки были до войны в деревне. Рассказывали, что в этой деревне мать очень рассердилась на дочку и говорит: “Да будь ты проклята!” А девушка побежала и утопилась в реке. И вот потом летом начала на берег выходить. А когда начинают подходить к ней, она опять в воду. И осталась она такой, какой и была, не изменилась. Только волосы длиннее и распущены»[378].
Верили, правда, что подвергшихся родительским проклятиям девиц, ставших русалками, можно вернуть в человеческий мир: «Русалки — это проклянутые люди. Но их можно отколдовать»[379]. Одним из известных способов было накидывание на них нательного креста[380]. «Русалка с крестом» снова становится человеком, и на ней даже можно жениться[381].
Обычаи русских девушек. Рисунок Ж.-Б. Лепренса из «Коллекции нарядов разных народов…», 1764 г.
The New York Public Library Digital Collections
Но, судя по всему, русалки не горели желанием возвращаться к обычной человеческой жизни: возможно, им куда интереснее было проявлять себя решительными, хитрыми и мстительными. Поэтому они весьма успешно пугали, завлекали, обманывали и топили. Чаще всего их жертвами оказывались мужчины. Почему? Не исключено, что своими действиями русалки могли наказывать молодых людей за обиды, нанесенные им во время их земной жизни. Ведь не секрет, что утопленницами часто становились обесчещенные мужчинами девушки, отверженные семьей и обществом.
Появление у воды расчесывающейся русалки часто предвещало беду: ее видели там, где в дальнейшем тонул человек. В одном новгородском рассказе русалка с длинными черными волосами сидит на прибрежном камне и причитает: «Ох, как долго нету!» — после чего скрывается в реке. В скором времени туда приходит местный учитель, решает искупаться и тонет[382]. Мы не знаем предыстории, но вполне возможно, этот учитель когда-то согрешил против девушки, которая, став русалкой, утянула его на дно.
Иногда на Новгородчине русалками становились и девушки, умершие перед самой свадьбой. В старорусской быличке рассказывается о том, как одна женщина потеряла сына: он утонул в реке, хотя и хорошо плавал. Местные были уверены, что его утащил водяной. Но оказалось, что не водяной, а водяница. Однажды женщина пошла стирать на реку и увидела красивую голую девушку, которая расчесывала черные волосы. Женщина испугалась, а русалка сказала: «Твоему сыну хорошо, иди домой и не ходи больше сюда» — и исчезла, оставив гребень. Тело сына так и не нашли. Рассказчица утверждала, что русалка — это девушка, умершая перед свадьбой: «Они вот и томятся всю жизнь, и людям жить мешают»[383].
А мешать жить русалки умели. Так, русалка могла завести пьяного на большой камень, убедив его в том, что это печка, а он, раздевшись, замерзал: «Камень был на повороте у речки. С города шел пьяненький, лег на этот камень, разделся и замерз. Вот и отец рассказывал, что выходила якобы русалка на этот камень. <…> Рассказывали много, и как она заманивает»[384]. А однажды русалка зимой выманила мужика в чем мать родила из бани. Через какое-то время его нашли дрожащим от холода на камне посреди широкой и глубоководной реки. Потом пришлось на веревке его тащить оттуда[385]. Не поддаться на русалочьи заманивания, как и на хитрости других представителей нечистой силы, можно было с помощью бранных слов: «Брат мой ее отматюгал, она за собой звала»[386].
Не исключено, что русалкам, кроме всего прочего, надоело и фривольное обращение мужчин с ними и своими действиями они мстили за себя, а еще заодно и за всех женщин, которым постоянно приходится отбиваться от ужасно некрасивых мужских приставаний. Например, вот таких: «У меня папа был, он даже сам видел русалку. Он любитель был рыбу ловить. Раньше были не сетки, а ветеря. Идет он ветеря смотреть утром рано. Она на берегу, говорит, сидит и моется. Не в озере, а прямо на берегу. А он ее созоровал. То есть почем он знал, что русалка? Да, красивая, говорит, волосы длинные. А он и думал, что какая-то там тетка. Так он идет, она не видит его, она своим делом занимается. Он идет, голая баба сидит. Так ну что? Что он скажет? Ему как-то знак-то надо дать, что он подходит-то. Он: “Тетушка, помой там это самое место-то”. А она, говорит, бульк в воду, и все, и потерялась»[387].
А как вам такое проявление харассмента по отношению к водяным девам? «Священник Заболотской церкви отец Андрей шел ночью через плотину к больному. Увидел женщину, чесавшую золотые волосы. Хлопнул ее по заду. Она сказала: “Хорошо, что на тебе сумочка, а то я бы тебя утащила”»[388]. По всей видимости, русалка, осознавая святость несомых в наперсной сумочке даров больному для причащения, не рискнула потопить их вместе с поправшим все святое слугой Божьим.
Да, некоторым мужчинам, привыкшим к непристойному поведению с женщинами, действительно везло: они отделывались только легким испугом и испорченным костюмом. «Приехавши был дядя из Москвы. Пьяный пошел на речку. В костюме, одевши как следует. Ему показалась, привиделась девушка красивая. Он приобнять хотел, руками вот так сделал — и нырнул в речку. Пришел, льет с него, а в хорошем костюме был»[389]. Возможно, после таких ошарашивающих встреч с русалкой спеси у этих ловеласов поубавилось.
Но, конечно, русалки могли вредить не только мужчинам. Они хватали за ноги и топили тех, кто заходил в воду без креста[390], оставляя на теле жертвы темные следы. «Девушка утонула, она и схоронена, купались они. Так вот, пятна темные оставши: говорили, что русалка схватила»[391]. И напротив, тем, кто хотели наложить на себя руки, но призывали Божье благословение, водяница не помогала: «А то было, пошла женщина топиться и говорит: “Господи, благослови!” А из воды голос. Женщина встала, такая же, как она, и говорит: “Топиться идешь, а крестишься”»[392].
Страшные истории о способности русалок быстро утаскивать людей под воду становились хорошим инструментом для запугивания детей — «…скажут, что русалка вас ждет, а мы забоимся»[393], — благодаря которому родители могли контролировать своих чад. «Да вот нас маленькими пугали, что какая-то женщина выходит на берег, волосы у нее черные, она их расчесывает. Пугали-то нас, чтоб на речку купаться не ходили»[394].
Страх перед русалками невольно способствовал и приучению отроков к труду: «А я туда ходила, у нас покос там. А у меня Ленушка и Дениска были. Они запросятся домой, а мне косить надо, сено загребать. Я им и говорю: “Как вы домой пойдете, под мостом ведь русалка живет!” Так они замолчат. Говорят: “Ладно уж, бабушка, давай мы эти кучи накладем, а потом вместе пойдем, мы боимся”. Я иду, а они оба за меня уцепятся»[395].
В русской бане. Картина В. Тихова, 1916 г.
Private collection / Wikimedia Commons
Но, наверное, больше, чем все топкие места и омуты, глухие озера и запруды, на новгородцев наводила ужас… баня. Да, разумеется, там мылись, парились, лечились, рожали… Но и там же гадали, проводили магические обряды, колдовали и обучали колдовству. «Баня — это святое», — скажут вам ее сверхъестественные обитатели, злые духи, например новгородские водяные. Они с удовольствием собирались в деревенской баньке попариться, погреться и обменяться новостями[396]. Туда же наведывалось множество маленьких и больших чертенят. А где еще, как не в бане, нечистая сила чувствует себя как дома?
И этим чертовским клубом заправлял «хозяин» бани, дух каменки и очага — банник, баенник, перебаенник, баенный, баешник, баешный, баенщик, байниш(щ)ник. «В байне тоже живет баенник. Это хозяина бани так зовут, он охраняет байню от пожара, от разрухи»[397].
Несмотря на то что черт и баенщик — это, казалось бы, разные мифологические персонажи, последнего часто называли чертом, а еще шишком, шишкарем, не(я)добриком, подчеркивая отношение к нему как к явной нечистой силе. Пожалуй, баенник действительно самый опасный и коварный из всей нечистой новгородской братии.
Банного «хозяина» описывали «страшным и шерстнатым»[398]. Кажется, он и правда выглядел не очень симпатично: «…банник — маленький такой, страшный зверек, чертенок. Есть молодые и старые»[399]. Однако баешник был способен принимать самые разные обличья, например обернуться «большонной собакой»[400] или знакомым человеком[401]. Но чаще баенник оставался невидимым «чудом»: «И в бане хозяин есть. Видать-то не видали, а раньше-то были чуда»[402]. И давал он знать о себе шумом: щелкает, визжит, кидается камнями — так «хозяин» бани выживает из своего пространства людей, показывает, что ему мешают.
После захода солнца — время нечистой силы. Вечером и ночью по программе у банных нядобриков разгул, веселье и водные процедуры: «Нет ничего хуже, чем шишкари в бане. А в баню поздно и ходить нельзя, как солнце садится. Потому что нечистая там будет мыться»[403]. И нечисть в это время в своих владениях присутствия человека не потерпит: «Все, оны уже пошли гулять, а ты там полошишься, им мяшаишь. Ну, от оны там табе дадуть!»[404] А дадут шишки, конечно, камнем в лоб или пустят в ход банную утварь: «Вымылись вси в 9, в 10 часов, а пошел мыться в 12 или в первом часу — лучше не ходи. Тех, кто не во время идет мыться, может шайком зарыть»[405].
Баенник и вправду умел пугать настолько злодейски и мастерски, что многие взяли себе за правило мыться всегда засветло: «Федора… в сумерках уже не ходила, баенника гораз боялась, все ей грезилось, что он за каменкой возится, мохнатую руку протягивает»[406]. Не только заходить в баню, но и проходить мимо в поздний час было страшно: «…там байня стоит — там чудится! Так мимо этой байни бегали бегом ночью. Кто-то выходит, какой-то человек. Боялись в байню после двенадцати, черти там…»[407]
Еще один важный запрет — не мыться в бане в «третий пар», то есть после того, как в бане уже побывали две смены людей. Третий пар нужно обязательно оставлять для нечистого «хозяина» и для членов его банного клуба: «Одна женщина пошла в третий пар мыться. И не помылась. Пришла в байну, а там крик, визг! Открыла дверь, а там дерутся! Нечистая сила! Она убежала домой голая — белье оставила»[408].
Ответом на нарушение этих важных правил были коварные проделки банника и его сотоварищей. Они могли закрыть тягу в трубе и не позволить выйти человеку из бани, закидать его грязью и каменьями, написать на голову, защекотать до смерти… Да что и говорить, изощренно издеваться черти умели: «Говорили, старуху в бане банники в бочку пустую затолкали, живая еле осталась»[409].
Но самое страшное, что мог сделать баешник, — это украсть ребенка. Родители должны были быть предельно внимательными и ни в коем случае не передавать ребенка через порог бани: «А в бане шишок живет. В бане нельзя давать что-либо через порог. Нужно выносить и отдавать. А одная у нас ребеночка помыла и через порог отдала батьке. А домой вернулась, а ребенка-то и нет. Отмаливать могла только крестная мама. Вот только тогда черт ребеночка родителям вернет»[410]. А если передачу ребенка через порог усилить чертыханием, то и на крестную мать надежды мало — будет у родителей вместо дитятки полешко: «Пришел мужик в байню за ребенком, а жена дала ему мальчонку через порог, да и говорит: “На, черт, неси!” Ну черт и унес, а мужик домой полено принес»[411].
Чтобы избежать многих бед, учиняемых злыми духами, новгородцы иногда вспоминали, что во вселенской иерархии у банника положение все же не самое высокое, и рассчитывали на помощь христианского Бога: «В баню надо всегда идти благословясь и выходить перекрестившись, и двери перекрестить»[412]. Но при этом все равно старались четко следовать негласным правилам, установленным опасным баенником, и всегда ему угождать: «…построенную баню первый раз топят для того, кто там живет, и угощение ему ставят»[413]. При обращении к банному «хозяину» использовались формы исключительно вежливого, верноподданнического характера:
Байный господин,
баенная госпожа,
возьми свою нечисть,
отдай мне свою чистоту[414].
Как видим, в приговорах банную «хозяйку» тоже не забывали упомянуть. Видимо, на всякий случай: ну а вдруг окажется, что у их банника женка есть? Не вспомнят ее — «хозяин» еще обидится, накажет. Но настолько обходительными новгородцы показывали себя только в бане. Между собой банную нечистую силу женского пола (сходную по описаниям с банником) они величали дурой баенной: «Дура баенная вроде безобразной бабы»[415]. И использовали это выражение как ругательство: «Ой ты дура баенная!»[416]
Итак, баенных духов жутко боялись и делали все, чтобы с ними контакт минимизировать. Однако один раз в год, 14 января, в Васильев вечер, самые смелые девицы отбрасывали все предосторожности и сами искали встречи с банным «хозяином». Ибо верили: в этот день они смогут узнать всю правду о будущем муже: «…ходили в баенну… придут, берут платье, [поднимают] и в окошечко задик [выставляют]. А черт возьмет да и погладит. Если гладкая рука, значит, хороший будет парень, а если не гладкой рукой, шерстной, значит — худой, сердитый»[417]. Ну и аналогичная процедура проводилась с целью увидеть ближайшее будущее на 365 дней: «Если гладкой рукой, то значит, впереди хороший будет год для девушки, а если шершавой, то ничего хорошего не будет»[418]. Уверяли, что рука баенника выдавала всегда безошибочный прогноз!
Проблема была в том, что рука, гладящая девичьи зады, выставленные в банное оконце, не всегда принадлежала банному «хозяину». Деревенские хулиганы, узнав, что девчонки будут гадать, могли заранее спрятаться в бане и ради смеха пройтись по нежной коже щеткой для чесания льна! А инструмент этот во много крат шершавее и «шерстнее» любой самой грубой руки. Вот уж воистину не знаешь, чьи козни иногда страшнее: нечистой силы или дурного соседа.