Волхв. От этого короткого слова веет и двухтысячелетней библейской историей, и древнерусской летописной стариной. Волхв — человек со сверхъестественными способностями и обширными знаниями. Он — свершитель разнообразных магических действий, умеющий насылать беды и порчу, и в то же время исцелять и снимать колдовские чары. Он — провидец, знающий прошлое и будущее. Хранитель тайных знаний. Тот, кого боятся и уважают, от кого огораживаются и к кому прибегают с мольбой о помощи в самых сложных ситуациях.
В древнерусской традиции многофункциональные волхвы были «колдунами особого ранга, влиявшими на государственный и общинный быт»[160]. Они объясняли и искореняли источники несчастий, врачевали, предсказывали будущее и предписывали, как себя вести. Даже после Крещения Руси волхвы сохраняли значительное влияние в народе. Показателен эпизод новгородской истории конца XI века, повествующий о городском восстании, возглавляемом волхвом, который одними только «разглагольствованиями» о потенциальных «чудесах великих» смог переманить на свою сторону поверивших ему практически всех новгородцев[161].
А ведь Новгород к тому моменту уже почти сто лет как принял христианство! Да что там сто лет: доверие колдунам и творимому ими волшебству даже в рациональный и прагматичный век Просвещения оставалось значимой частью мировоззрения человека[162]. И можем ли мы сегодня с уверенностью сказать, что вера в магическое, волшебное не свойственна современному человеку?
Очевидно, что христианизированный Новгород и в вопросах здравоохранения довольно долго продолжал уповать на колдунов. Ситуация оставалась практически неизменной вплоть до второй половины XIX века. Но разве у людей были другие варианты? Врачебная помощь отличалась малодоступностью, а странствование по монастырям с целью вымолить здоровье — непозволительная роскошь для того, у кого хозяйство и дюжина детей. Поэтому шли к тому, кто «знал» и лечил причудливым соединением трав, магических заговоров и ритуалов, иногда приправленных православными молитвами. Однако с церковной точки зрения обращение к волшебным целителям за помощью считалось грехом и каралось отлучением от причастия. Такое правило закреплено в знаменитом «Вопрошании» Кирика Новгородца к епископу Нифонту XII века: «Если ради детей, когда те заболеют, женщины совершают что-либо [непотребное] или несут к волхвам, а не к попу на молитву — за то епитимия шесть недель или три, если будут [матери] молоды»[163].
Интересно, что в исходном славянском тексте слово «волхв» употреблено в женском роде — «волхва»[164]. Возможно, уже в XII веке целительством с помощью магии занимались преимущественно женщины. Мы и сейчас в бытовом общении широко используем выражения «к бабке не ходи», «бабка надвое сказала», конечно подразумевая под бабкой ворожею, ведунью, «знающую». Согласитесь, фразеологизмы о «знающем дедке» припомнить сложно.
Однако примеров чародейства, совершаемого мужчинами, отнюдь не меньше. По мнению Александра Лаврова, русский колдун в XVIII веке — это преимущественно мужчина[165]. Кроме того, в корпусе мифологических рассказов Ольги Черепановой, собранных в 1970–1990-х годах и посвященных магии и колдовству, большую часть составляют былички с участием именно колдунов-мужчин[166], которых, кстати, еще в конце XX века на Новгородчине нередко продолжали именовать волхвами. А вот волхвой колдующую женщину в этот период уже не называли, но использовали такие феминитивы, как волховинка[167] и волховитка[168].
Валдайская баба. Рисунок Г. И. Готтлиба, 1799 г.
The New York Public Library Digital Collections
Итак, на Новгородской земле волховали и женщины, и мужчины. А наименований для таких людей было множество: чернокнижники и чернокнижницы, колдуны и колдуньи, чародеи и чародейки, ворожеи и ворожейки, ворожбиты и ворожбихи, ведуны и ведуньи, ведьмаки и ведьмы, знахари и знахарки, лиходеи и лиходейки и пр. И даже если большинство из этих слов сегодня вышло из употребления, это вовсе не означает, что время колдунов прошло и у вас нет шансов на встречу с ними: чародей вполне может оказаться вашим соседом по деревенской улице или по лестничной клетке в многоэтажном доме.
Колдун — это чаще всего обычный с виду человек. Он, как и вы, скорее всего, имеет семью, ходит на работу, занимается хозяйственными делами, болтает с вами при встрече о житейском. О женщине-колдунье, занимавшей должность фельдшера в одной из районных больниц и умершей в 2024 году, говорили: «…на колдунью она была вообще не похожа: она была предельно общительной и доброжелательной женщиной»[169]. О деревенских колдунах рассказывали так: «Они… жили, как нормальные люди. Они не выделялись среди людей. Но просто вот что-то знали»[170].
Знающие — это в большинстве случаев люди преклонного возраста (бабушка, бабка или дед), иногда люди с физическими недостатками (глухонемые или слепые)[171] или, наоборот, с необычным для пожилого возраста преимуществом: «Дед Ваня, чародей, жил 115 лет, и все зубы у него были»[172]. Часто колдовскими способностями наделялись разные иные — представители требующих особенных знаний и навыков профессий: пастухи, кузнецы, печники, мельники и т. д.[173] Но, как правило, понять, что перед тобой колдун, было попросту невозможно[174].
Среди колдунов были те, кто «знали на плохое», и те, кто «знали на хорошее». Первые, как считали крестьяне, причиняли вред человеку. Они могли навести порчу как на людей, так и на скотину, испортить свадьбу, сделать так, что человек заболеет или даже умрет, — на поприще злых дел сильных «плохих» колдунов почитали практически всемогущими! Напротив, вторые устраняли действия злых чар и всячески помогали людям. Они умели найти потерявшуюся скотинку, вылечить от сглаза, исцелить от болезни. Стало быть, одни специалисты по колдовству могли человеку «сделать» (то есть заколдовать его, навести на него порчу), а к другим профессиональным ведунам обращались, чтобы они «отделали» (отколдовали, сняли порчу).
А были и те, кто успешно проявлял себя в двух колдовских ипостасях (они могли и навредить, и помочь). Встречаться с такими людьми остерегались, но в безвыходных ситуациях они воспринимались как последняя надежда: «У нас была такая бабушка, называли ее К-ха. Вот она знала и на плохое, и на хорошее. Почему я это знаю? Потому что обходили стороной ее дом и саму ее старались [обходить]. А вот на хорошее. У нас была корова. И вдруг корова не пришла с пастбища. День коровы нет. И пастух искал, и из деревни люди помогали, искали. Как вот сквозь землю провалилась. Никаких следов нет и нет. Ну что делать? Пошла мама к этой бабушке К-хе. <…> И бабка сказала, куда идти. <…> Идут, мама все время кричала: “Марта! Марта! Марта!” И вдруг, говорит, она подала голос. Вы, говорит, не представляете, вот если взять эту корову и направить туда, где она была, она не пройдет там. Там такая, говорит, была чаща, как будто ее вот с воздуха туда поставили, что вывести ее оттуда было невозможно. Мужчины разрубали дорогу топором, чтобы оттуда корову забрать»[175].
Действительно, роль всеведущего человека, к которому обращались за разгадкой причин разных событий, для растолкования настоящего и предсказания будущего, сохранилась за колдуном со Средневековья. В XX веке к колдуну продолжали приходить люди с мучившими вопросами о настоящем и грядущем. Жива ли заблудившаяся скотинка? Где искать пропавшую корову? А где — пропавшего мужа? Кто навел порчу? Поправится ли ребенок? И чаще всего никто без ответа не уходил.
Наряду с даром прозорливости колдуны и колдовки обладали и другими сверхспособностями. В арсенале колдунов было немало магических словесных формул, наговоров, заклинаний и проклятий. Недаром в некоторых уголках Новгородской области колдунов называли проклёнами, клёнами, кленовыми[176]: они могли «проклёнуть» (проклясть[177]). В проклятиях речь становилась действием, произнесение слова и было совершением дела[178]. В Батецком районе Новгородской области в начале XXI века вспоминали пожилую вдову-колдунью, которая словом однажды «отсушила» руку своему соседу, посадившему картошку на клочке ее земли. Во время ссоры она произнесла страшное: «Чтоб у тебя рука отсохла!» И рука соседа навсегда повисла как плеть[179].
Видимо, «отсушение» руки в Новгороде во все времена считалось действенным проклятием. Им, кстати, пользовались не только колдуны: обычные новгородцы тоже употребляли эту формулу, но скорее в целях вразумления и устрашения. В XII веке кто-то нацарапал на стене Софийского собора пространный фольклорный текст о перепелках в дубравах и пирогах в печи. А кто-то перечеркнул его и подписал: «Оусохните ти роуке»[180] («Да отсохнут у написавшего это руки»). И в XXI веке новгородцы для увещеваний друг друга порой выбирают традиционные приемы. С одной клумбы на Козьмодемьянской улице постоянно выкапывали цветы. Садовник решил проблему, поставив табличку с каллиграфически выведенным проклятием, которое еще и аминем припечатал: «Да отсохнут руки тех, кто ворует цветы. Аминь».
Проклёны-колдуны редко проявляли себя открыто и громко. Чаще они скрывали свои злодейские таланты, а «портили» людей (наводили порчу) шептанием: «Колдуна называли “шептун”»[181]. Как правило, колдун шепчет, наговаривает проклятия на продукты или напитки, которые человек будет употреблять. Порча, проникнув в человека, вызывает чувство острой тоски, безысходности и желание покончить с собой: «Однажды моя тетка невзлюбила молодуху. И она “сделала” на бутылку, ну что-то нашептала, наговорила, а попало-то моему отцу. Он выпил. Ой, он же и удавиться хотел! Вот как сделано было ему! Дак мы едва нашли бабушку, чтоб “отделала”»[182]. Часто «отделывали» (снимали колдовство) по принципу «подобное лечится подобным». Если человека «портили» с помощью водки, то и излечивали от порчи ею же: «Наговорила на маленькую, на водку. Он выпил, отряхнулся, сразу помогло ему»[183].
Клопский Свято-Троицкий монастырь. Рисунок художника из свиты Августина Мейерберга во время посольства 1661–1662 гг.
Частная коллекция Алексея Финикова
Известно, что «наговоренный» алкоголь использовался и в любовной магии. Важно заметить, что алкогольно-приворотными делами обычно занимались не женщины. В этом деле преуспевали как раз мужчины, чтобы «склонить женок к блуду»[184]. Вот один из таких случаев, произошедших в 70-е годы XVIII века и закончившихся для горе-любовника и светским наказанием, и церковной епитимией.
Жил-был в Новгороде писарь Василий Рыбаков. Он воспылал страстью к новгородской вдове-просвирнице Татьяне Ильиной и неоднократно предлагал ей вступить с ним в любовную связь. Но просвирница то и дело отказывала, потому что писарь ей был не люб, о чем она без обиняков незадачливому ухажеру и заявляла. Что же было делать несчастному, изнемогавшему от похоти Василию? Пришлось ему обратиться к магии. И в этом ему помог Алексей Аверкиев, служитель Клопского монастыря (да-да, «духовенство нередко грешило “волшебством”»[185]). От Аверкиева Рыбаков записал приворотное письмо «на блудное грехопадение» и усвоил инструкцию по применению: «…улуча время говорить над бутылкою, в коей было б вино, принося ту бутылку ко рту, и в ту бутылку дунуть, а потом тем вином ту просвирню попотчивать, и тогда она любить его станет»[186].
Но колдовали не только посредством гастрономии. Иногда колдуны сыпали под ноги «наговоренный» песок[187], «нашептанные» предметы подкладывали под порог или закапывали во дворе дома того человека, которому хотели навредить. Такие предметы, будучи магическим образом связаны с автором колдовства, становились в каком-то роде его представителями, а в случае обнаружения могли поспособствовать его разоблачению и обезвреживанию: «В деревне было с коровой что-то. Поехала за колдовкой за Руссу, привезла, и она говорит: “Откопайте здесь во дворе. И отбейте палкой”. Вытащили голову или коровью, или коневью — не знаю. Вот дядя Вася палкой взял [побил]. Говорит: “Я от души побил”. А после говорит: “Кто это? Скажите мне”. Она говорит: “Завтра узнаете. Она в синяках будет”. А это оказалась теща! Пришла, говорит: “Ой, Васенька, так голова болит!” А он: “Ну, хорошо я тебе дал!”»[188].
Но действеннее, конечно, было бить самого колдуна. Вообще, больше шансов обезопасить себя от его чар было у людей крепкого телосложения, умеющих драться. Ведь известно, что колдовская сила уходила из ворожея вместе с вышибленной из него кровью: «Говорят, этим колдунам нос нужно бить до крови. Так ударить, чтобы кровь пошла»[189]. Но если бы всё обходилось только маханием кулаками… Новгородская история знает даже случаи чудовищных самосудов над заподозренными в колдовстве людьми. Так, в 1879 году в деревне Врачево Тихвинского уезда заживо была сожжена пятидесятилетняя нищая солдатка Аграфена Игнатьева, обвиненная в наведении порчи на жителей двух деревень[190].
Но расправлялись с колдунами односельчане все же нечасто, поскольку вычислить, кто занимается ворожбой, на самом деле было очень сложно. Ведь навредить человеку, навести на него порчу колдун мог и на расстоянии: ему ничего не стоило отправить проклятие по ветру! Однако ветер порой менял свое направление, а вредительское «сообщение» иногда доходило не до своего адресата, и прилетало к тому, кому оно не предназначалось: «Раньше вот портили людей. Мама говорила: делали на кого-то другого, а попало на Марьюшку, на ейну бабушку. Ветром дунуло. Спорчена была. Вот не хочет, а выкликивает, выкрикивает в церкви»[191].
То, что произошло с бедной Марьюшкой, было достаточно известным и распространенным явлением русской народной жизни и называлось кликушеством[192]. Этот феномен рассматривался как некое психическое расстройство[193], которое, как считалось, было вызвано колдовской порчей и выражалось в особом истеричном состоянии. Кликушеские припадки усугублялись в церкви, потому что, как известно, нечистой силе, которая обосновывается внутри заболевшего, невыносимо все святое: и от запаха ладана ее воротит, и от святой воды тошнит. А уж к Святому причастию нечистая и вовсе не подпускала, заставляя своего подопечного биться в конвульсиях и терять сознание при виде потира. Охваченных этой болезнью людей называли крикунами, кликунами, кликушами, поскольку они кликали, то есть не могли удержаться от внезапных истошных криков и выкликаний (чаще всего имени того, кто на них навел порчу).
Но кричали кликуны не только человеческим голосом. Иногда эта болезнь делала «испорченного» способным к имитации голосов животных и птиц. Одни лаяли по-собачьи[194], а другие пели петухом: «Вот была женщина, ей было сделано что-то, и она утром и вечером петухом пела — вот какие-то знахаря были, колдовки»[195]. Тяжело заболевшие могли выдавать и разноголосицу: «Муж… еще холостым был испорчен гораздо, на всякий манер кричал»[196]. Естественно, этот вынужденный звукоподражательный навык для заболевших и их близких был настоящим кошмаром.
Важную роль духовных центров, исцеляющих от болезни кликушества, в царской России играли православные монастыри[197]. В качестве лечебных средств здесь предлагали исповедь, причастие, миропомазание, прикладывание к святыням и мощам. Ну а отдельные монахи проводили ритуалы изгнания бесов из одержимых (отчитки), что, по всей видимости, приносило обителям неплохие деньги. Однако известный психиатр Николай Краинский, в конце XIX — начале XX века изучавший случаи кликушества в Новгородской губернии и работавший в Колмовской психиатрической больнице в Новгороде, отмечал, что «новгородские кликуши несколько отличаются от московских тем, что здесь кликушество не имеет тесной связи с жизнью монастырей. Духовенство не поддерживает здесь народных суеверий, и отчитывание кликуш не составляет доходного промысла монастырей, хотя там и можно встретить много кликуш»[198].
Портрет Феофана Прокоповича. Гравюра В. К. Мейера, между 1736 и 1776 гг.
The Rijksmuseum
Петр Первый вместе с Феофаном Прокоповичем, ставшим впоследствии новгородским архиепископом, в начале XVIII века поместили кликуш в один ряд с потенциальными самозванцами, издав несколько соответствующих постановлений[199]. Уже в 1733 году Прокопович обвинил кликушу Марию Семенову из Новгородской губернии в мошенничестве и в аморальном образе жизни, ведь она посмела утверждать, что была одержима двадцатью семью демонами, ну и кроме того, родила в доме архиепископа внебрачного ребенка! В ответ на обвинения Семенова не растерялась и на допросе осудила архиепископа за изнасилование. На что тот поставил ей в вину «французскую болезнь» (сифилис)[200].
Куда же было податься несчастным новгородским кликунам и кликушам? Ни светские, ни церковные власти им не доверяли и проявляли брезгливость. Это в лучшем случае. А в худшем — жестоко преследовали[201]. Поэтому у новгородских больных, охваченных истеричным кликушным недугом, во все времена была одна дорога — обратиться к «хорошим» сильным колдунам. В арсенале их главных лечебных средств — баня, особенный заговор на соль, а также сон на русской печи: «Пришла к деду больная. Криком кричала. Говорит: не я кричу, а изнутри крик. Дед ее три раза парил, на соль заговорил. Она на печке проспала, и все прошло»[202].
Несчастных кликуш, кликавших не по своей воле, ни в коем случае не стоит путать с вредными и опасными новгородскими закликухами — ведьмами-колдовками, которые с помощью специальных кликов-выкриков заколдовывали коров и отнимали у них молоко.
Активизировались закликухи накануне церковных праздников, но особенно в Петров и Иванов дни. Ночью или ранним-ранним утром обнаженная колдунья с длинными распущенными волосами взбиралась на возвышенное место — на ворота или стог сена — и начинала кликать коров, перечисляя их по именам. И молоко из вымени названных коровушек чудесным образом перемещалось к ней в дом, наполняя заранее приготовленные емкости[203]. Вот так просто: всего в один клик ваша семья могла остаться без главного продукта! И остаться надолго.
В деревнях замечали, что после такой колдовской интервенции коровы перестают давать молоко своим хозяевам: «…как кто молоко у коровы отнимает. Есть колдовки такие. У меня дает коровка молока, а тут вдруг раз, и не дала»[204]. Оставшись без капли молока, крестьяне сетовали, что вынуждены «все лето до самого Успеньева дня есть щи даже без забелки»[205].
Энергичные колдуньи воровали молоко не только дистанционно, но и порой выдаивали его у коров собственноручно: «…влезла эта ведьма в окошко в хлеву и стала корову доить. А хозяйка вошла в хлев, а колдунья под коровой. Она сразу и убегла опять через окошко. А корову-то она все-таки испортила»[206]. Иногда колдуньи совершали на хлева настоящие грабительские налеты. В этом им помогало помело: «Тут баба на помеле летает. Прилетит вот так в окно и молоко наливает в кринки. От коровы берет. Против нас жила эта баба. Она и летала. И многие видели ее летящей. Если не перекрестил вымя, она прилетит и молоко заберет»[207].
Кроме крестного знамения, от ведьм использовали и «фитозащиту». В ночь на большие церковные праздники, особенно накануне Иванова и Петрова дней, когда активизировалась нечистая сила и вместе с ней вредительская деятельность колдунов, двери домов подпирали осиновым колом или ставили у входа колючее растение — дедовину (чертополох): «…и вот тогда она ни в дом не войдет, ни скотину спортить не сможет»[208]. «Чтобы черт не пришел и чтобы люди злые чего бы не нагадали», а также «скотину колдуны не сглазили», помимо «большой колючки» на дворе, по окнам и дверям раскладывали и развешивали крапиву[209].
Но даже если весь дом будет украшен жалящими колючками, это не гарантирует полной безопасности. Чтобы предотвратить пропажу молока и порчу коров-кормилиц, колдунов выслеживали и пытались остановить: «Ну, говорят, вот на Ивана-то на Купальника колдуны в доме ходют. Молоко отнимают. <…> У меня брат двоюродный гулял с девушкой со своей, и, говорят, на помеле ведьма ехала, колдовка. <…> И вот он хватил ее, не растерялся, хватил, она и говорит: “Ну, если скажешь кому, тебе плохо будет”, а он и не сказал никому, а ему жисти не было хорошей»[210].
Как видно, индивидуальные «перехваты» колдуний ни к чему хорошему не приводили, поэтому обычно поимку и разоблачение воровок молока почитали делом коллективным. Деревенские жители уже с вечера накануне Иванова и Петрова дня собирались вместе, обязательно с ружьем, и караулили простоволосых закликух и летающих ведьм всю ночь напролет: «Ох, нам эти закликухи! Как бы не они, так спали бы с Христом дома; а то вот сиди здесь до свету»[211].
Сушеная крапива.
Piotr Wytrazek / Shutterstock
Караулили, караулили, да чаще всего не укарауливали. «Дак ее ведь не укараулишь. Они во все обратиться могут»[212], — сетовали невыспавшиеся охотники на ведьм. Действительно, ведьма не ведьма, если она не оборотень! Новгородские колдуньи славились своей способностью к самым многообразным превращениям, поэтому довольно сложно их было не только поймать, но и опознать в каком-нибудь животном: «Эта баба много плохого делала людям. <…> В ночь на Ивана ее караулили и хотели убить. А она собакой бегла. Они ведь могут обращаться в собаку или кошку. Вот и караулили ее мужики, но так и не убили»[213].
Но все же, если верить быличкам, иногда ночной дозор приносил результат и ведьм удавалось обезвредить: «Были случаи, когда они превращались в животных. Вот это на Иванов день было. Одна бабка превратилась в черную кобылу. В общем, убили ее. А на следующее утро пришли в дом к этой бабке, а она лежит на кровати, а к пяткам и ладоням подковы гвоздями прибиты»[214]. А однажды деревенская колдунья была убита собственным сыном. Ему, конечно, не верилось, что мать может быть причастна к пропаже молока у соседских коров. Но давление односельчан было настолько велико, что «яму не вынесь было. Весь народ говорил, что колдовка, — ну где тут жить! Ото всех коров отобрала молоко баба. И убил сын яе»[215].
Если в простоволосой женщине, сидящей на воротах и выкрикивающей имена коров, как и в какой-нибудь внезапно появившейся в деревне приблудной кобыле, несложно было идентифицировать ведьму, то не так-то просто опознать колдунью, превратившуюся, например, в… колесо! Да, новгородская ведьма — это непревзойденная специалистка по метаморфозам, способная обращаться не только в животных, но и в предметы. Которые, надо сказать, умели оживать. Так, колдовское колесо могло внезапно появиться из-за угла и начать произвольно кататься по местности. Но жители деревни не растерялись и разоблачили ведьму с помощью веревки: «Одна женщина превращалась в колясо. И она много делала худого. Когда она каталась, люди поняли, что нужно в ето колясо продеть вяревку. Поймали ето колясо и продели вяревку. А когда она стала человеком, то было продет в рот вяревка. И ей очень мяшало. Люди ей отомстили. И поэтому она осталась человеком с вяревкой»[216].
И ладно, если бы колдуны развлекались только личными превращениями, так нет же — они еще и других людей в животных и предметы оборачивали! Чаще всего такие метаморфозы происходили на свадьбах, ведь жених и невеста считались самыми уязвимыми для порчи. Если колдуна не пригласить на свадьбу в качестве охранителя — всё: молодые точно будут «спорчены». «Свадьбы портили, если не приглашали их, колдунов. <…> …Поехали к венцу, и сделали [колдуны] весь поезд волкам. У нас старик был, у него остался клочок волчьей шерсти для памяти»[217]. Представьте, весь свадебный поезд (вереница повозок с участниками свадьбы) вдруг превращается в стаю волков, бегущую в лес! А могли ведь свадебников (участников свадебного обряда) даже в веники превратить — и такое на Новгородчине рассказывали[218].
Вообще, традиционная свадьба — это всегда экстрим! Садясь в свадебный поезд, каждый должен был отдавать себе отчет в том, что он может не выйти из него прежним или же рискует внезапно заболеть, — уж слишком велика опасность порчи. «Одна девушка шла замуж за парня, а ей нашептали. И вот, когда они ехали обратно с венчания, то все заболели: и жених с невестой, и дружки — весь свадебный поезд. Их всех понос пробрал. Никак не могли доехать»[219]. Ворожеи иногда заколдовывали и само место, где должна была проехать свадьба. И стоило лошадям выйти на этот участок, как они вставали на дыбы и наотрез отказывались двигаться вперед[220].
Поэтому-то самое почетное место на свадьбе предназначалось колдуну. Он предотвращал порчу или тут же отколдовывал: «А берут сильного колдуна: он… едет передом, и все это отделает»[221]. Воистину, свадьба в деревне — это еще и в каком-то смысле шоу «Битва экстрасенсов», когда они активно демонстрируют свои сверхспособности и соревнуются, кто из них в магии сильнее. Один пытается навредить, а другой — предотвратить эти попытки, например на время обездвижив злодейку: «…ехали молодые от дома этой ворожеи, она, говорят, высунулась в окно, и так, пока они не повенчались, с открытым ртом и стояла. Потому что у молодых была взята сильнее ворожея. Та хотела что-то испортить, но не получилось у нее»[222].
Весьма часто порча молодых происходила на почве ревности и неразделенной любви. Разбитое сердце, требуя отмщения, влекло к лиходею, который смог бы расстроить свадьбу. Одна деревенская девушка не смогла смириться с тем, что ее возлюбленный решил жениться на другой. Поэтому она съездила к сильному колдуну, который «сколдовал» так, что у жениха на свадьбе заклинило челюсть: «…и ложкой, и костыгом[223] пытались зубы ему разжать, ничего не помогало»[224]. Караул! Как же теперь целоваться-то? Тогда отец отправился за другим колдуном, который с помощью заговоренной воды смог исцелить парня и определить источник порчи: солома, свернутая кренделем и подкинутая на крыльцо к молодым.
«Против свадебной порчи. На соль.
Встану я, благословясь, пойду, перекрестясь, из избы дверьми, из двора в ворота. Пойду я в чисто поле. В чистом поле, в восточной стороне, свято Океано-море. Из-за тово, за святово Океана-моря лежит и бежит хавой волк. Пождри и побери у милово живота вся тридцать ногтей, вся тридцать скорбей. Головной ноготь, ноздревой ноготь, глазной, позаушной, позаложной, хребтовой, внутренной, сердешной, легковой, печенной, почешной, черевной, жильной, кожильной, суставной, копытной, хвостовой, пождри и побери, за Океано — сине море понеси».
Пшеничный колос.
YueStock / Shutterstock
И все же не всегда колдуны способны «отделать», отколдовать, нейтрализовать порчу. В Любытинском районе рассказывали об одном трагическом случае на свадьбе. По традиции молодожены, приехав с венчания, должны были первыми войти в дом. На пороге их ожидала приготовленная им порча: «было сделано», чтобы при входе они онемели. Однако перед парой успела проскочить двенадцатилетняя девочка. На ней порча и сработала. У бедной девчонки отнялся язык, и до самой старости она оставалась немой[226].
Порой лиходеи наводили порчу на целые семьи и их хозяйства с помощью иных средств. Они делали в поле так называемые заломы: надламывали колосья растущего хлеба и связывали их пучком, узелком, шишкой: «Много было колдунов, да их и сейчас хватает. Раньше заломы делали. Где вот полосы — рожь или пшеница — дак завязывали шишки»[227]; «Рожь завяжут, пошепчут в середку — это залом»[228]. Такое колдовское действо способствовало гибели всего урожая.
К обнаруженным заломанным стеблям ни в коем случае нельзя было прикасаться, иначе «заломит» тело: «Заломы лучше не трогать. Если ты не заметишь, сожнешь, то тебя заломит, ноги, руки перекорежит. Как только смахнешь, так худо, ломить будет сильно. Так только бабка потом поможет»[229]. Расколдовать залом мог человек, обладающий колдовскими способностями. Часто таким человеком являлся пастух: «Матрена не стала слышать потому, что вчера сжала залом, а надо было залом расколдовать, да поблизости пастуха не оказалось»[230]. В случаях невозможности нейтрализовать порчу заломы необходимо было накрыть бороной и сжечь[231].
Очевидно, у колдуна было великое множество злодейских дел: и нашептать, и подбросить, и заломать… При этом ему приходилось еще и свое хозяйство вести! Как же он все успевал-то?
Не будем забывать, что колдун был крепко-накрепко связан с нечистой силой, а значит, редко действовал в одиночку.
Существует много свидетельств того, что почти у каждого колдуна имелись помощники — этакие персональные ассистенты, назначаемые ему при заключении договора с нечистой силой. Эти мелкие нечистые духи были призваны повышать производительность своего руководителя, обеспечивать ему комплексную поддержку в делах личных и колдовских. Они жили при хозяине и выполняли все его поручения. Их часто называли маленькие, а также мальчики, худенькие, худики, чертенята и т. п. Представьте таких небольших, размером с ладонь, существ «в красных шапках с торчками»[232]. Воображение сразу рисует этакого мультипликационного гномика Васю, не правда ли? Но иногда помощников описывали и стремительно бегающими «маленькими черненькими комочками»[233], похожими на котят[234], и как обычных пареньков, однако очень невысокого роста.
Мальчики не только быстро бегали, но и чрезвычайно резво выполняли любые задания колдуна. В одной деревне жила бабка, которая прославилась тем, что всегда приносила из леса «полно ягод». Ну как можно за час набрать несколько литров малины? Односельчане были уверены, что ей помогали чертенята, и будто бы слышали, как она созывала их на подмогу словами: «Курлы! Курлы!»[235]
Маленькие были невероятно трудолюбивыми ребятами, не умели сидеть без дела и постоянно докучали хозяину просьбами и требованиями дать им еще какой-нибудь работы. И, получив задания, опрометью бежали портить чью-нибудь лошадь или насылать на кого-нибудь из соседей очередную хворь: «А не дашь работу, они тебя затерющат, жива не будешь»[236], «Замучают черти»[237]. Поэтому иногда колдуны придумывали для надоедливых и опасных мальчиков разные долгоиграющие, монотонные, бесполезные задания, например «снег зимой веять»[238] или вить веревку из песка. «Они уж вьют, вьют, совьют, понесут, веревка-то и рассыплется, и давай опять вить. До тех пор они вьют эту веревку, пока колдуну не понадобятся»[239].
Но даже если колдун всегда находил для своих помощников работенку и неплохо управлял ими в течение жизни, все равно в момент приближения смерти они становились особенно опасными для хозяина. Считалось, что непременно «нужно передать чертенка, а то тяжело будет умирать»[240]. Поэтому волхвы и волховитки заблаговременно использовали немало способов избавления от них. Чтобы «сдать» (передать) своих помощников, они делали следующее: сажали чертят на какую-нибудь вещь (платок, веревку, палку) и оставляли ее в проходном месте. Человек, поднявший этот предмет, автоматически обзаводился маленькими злобными трудяжками: «А вот кину на дорогу какую-нибудь хорошенькую штучку, ты и возьмешь. Они за тобой пойдут»[241].
Порой колдуны заранее намечали тех, кому можно делегировать своих надоевших помощников. Они приглашали потенциальных обладателей мелкой нечисти к себе, «чтобы хотя бы за руку подержаться» и незаметно передать им маленьких[242]. Поэтому, когда одной женщине пришлось ухаживать за одинокой бабушкой-колдовкой, она с порога предусмотрительно надевала рукавицы и принималась за домашние дела, стараясь не прикасаться к опасной бабуле[243].
Хуже, когда не знаешь, что имеешь дело с колдуньей. Тогда вежливость и услужливость могут тебя очень подвести. «Сестра… идет однажды по улице, вдруг чувствует, кто-то ее догоняет. Оказалось, знакомая. Говорит: “Шура, на, подержи бутылку”. Сестра взяла бутылку. <…> Пришла на работу, тут появились три небольших парня с полруки ростом. Говорят: “Взяла нас, так давай работу”. А сестра не знает, что делать. Придет домой, а они на шкафу сидят. Говорят: “Давай работу”. Ляжет спать, ее за волосы таскают, за ноги с постели стащить норовят. А она не знает, что с ними делать. Больше полгода мучилась. Потом нашли людей, чернокнижников, те помогли. А то бы эти парни ее убрали»[244].
Колдуны пытались оставить мальчиков в наследство и своим близким: «…надо обязательно передать кому-то, родственнику, племяннице или дочке, тогда легче ворожее умирать будет. Женщина — женщине. Мужчина — мужчине»[245]. Однако желающих, кажется, было немного. Так, в одной новгородской деревне жила колдунья, которой долго было не умереть. На смертном одре ее невыносимо мучили черти. В агонии она умоляла дочь взять их от нее, но дочь не соглашалась. Тогда она попросила принести веник: «И вот она веником как-то сбрасывала чертей, которые в колдовстве помогали. А веник потом сожгли»[246].
Однажды, когда один старый колдун умирал, сноха, жена младшего сына, подслушала его предсмертный разговор с первенцем. Колдун-отец пообещал старшему передать двух своих чертенят, а третьего оставить младшему. Видимо осознавая всю опасность такого завещания, сноха не выдержала, ворвалась в избу и закричала: «Не надо нам, батюшка, не надо, мы и так проживем!»[247]
Уход из жизни колдуна, не сумевшего передать своих чертей (и в целом свое знание), мог длиться несколько дней и сопровождался страшными мучениями, которые чудовищно деформировали тело агонизирующего ворожея. Право, лучше никогда не видеть вытянутого до груди языка[248], сгнивших конечностей[249] или скрученных в клубок рук и ног умерших колдунов.
«Прихожу, ну, она, наверное, только умерла. Я одеяло-то открыла, гляжу: это комок какой-то. Как ужи скручиваются, так и она скрутивши. Вот эти ноги прямо жгутом, как будто там и нет костей. Ну, а что делать-то? Она застынет, а потом ее не разобрать будет. А это ж надо ее одевать, в гроб-то класть. Бабка Нюша пришла со мной, говорит: “Что смотришь-то, бери рукавицы! Я буду за плечи держать, а ты давай разбирай и не жалей, будет хрустеть, не жалей, выправляй ей ноги”. Вот, мы ей ноги расправили, только хруст идет — как она скрутилася?! Руки, руки до плеча, понимаете, спиралью! Это ей было так плохо умирать»[250].
Возможно, если бы в момент тяжкой агонии колдуньи кто-нибудь оказался в ее доме и вытащил половицу или потолочину (доску из потолка), то умерла бы она быстрее и спокойнее. «А она меня предупреждала, баба Нюша: “Если ей будет плохо, ты или половицу вытащи в доме, любую выверни, или потолочину, вот, на потолке, и она умрет спокойно”»[251]. Вероятно, как только потолок или крыша разбирались родственниками или сочувствующими, злые чертенята-помощники, подвластные колдуну и мучившие его перед смертью, наконец-то отвязывались от него и через отверстие покидали дом. И тогда измученное колдовское тело наконец обретало покой.
Завершая рассказ о магии, совершенно невозможно не упомянуть о таком явлении, как сглаз. Сглаз, который еще мог называться призором, суреком, осудом, — это вредоносное воздействие взглядом, словом, мыслью. Но если колдовство — это сознательное причинение вреда магическими средствами[252], то сглаз чаще всего невольное. Если порча наводится колдунами, то сглазить может практически любой человек.
Предлагаю вам пройти тест на способность к сглазу. У вас черные глаза? Вы любите говорить комплименты? Вы чаще произносите «ой», чем «ай»?[253] Вы можете позавидовать успеху, красоте, новому костюму ваших знакомых?[254] Поздравляю, у вас хорошие задатки для сглаза!
«Да вон баба одна сглазная есть в Ужине, до чего сглазная. Вчера шла девка по дороге с водой, ведь посмотрела она, сказавши, что молодая да ладная и ведры полные; так та бедная сразу ж споткнулась и ногу сломала»[255].
«Сглазным» людям иногда достаточно посмотреть на тебя своим «недобрым взглядом», как неудача не заставит себя ждать. Если такой человек попался на пути перед важным делом, в деревне понимали, что лучше свои намерения на время отложить и вернуться: «Вот говорили, что у нее очень плохой глаз. Папа все время говорил, что если встретил на улице вот эту женщину, то никакого пути не будет, ничего не будет. Вот он собирается на рыбалку идти, и вот она попалась ему навстречу. Все. Он приходит домой. Часик, может, посидит и только потом уйдет»[256].
Катинька. Литография А. Абрамова из альбома русского народного лубка 1860–1870-х гг.
The New York Public Library Digital Collections
Помимо неудач, сглаз часто провоцировал и физические недомогания: «от призору пупышки скакают на лице»[257], «сглаженные» начинают активно зевать, у них поднимается температура, открывается рвота. Универсальным средством от сглаза считалась вода: «Вода всё смывает». В большинстве случаев сглаз снимали самостоятельно умыванием лица или внезапным сбрызгиванием водой человека, чтобы он испугался. Воду предварительно трижды проливали через дверную скобку и произносили: «Сколько за скобку подержальщичков, столько у рабы Божьей (имя) помогальщичков»[258].
В тяжелых случаях «опризоренные» обращались к знающим: «Однажды была сглажена. Схватило зубы, реву день и ночь, никакого покоя, спасу нет. Смерть ко мне подходит. Я в Пестово поехала к зубному, только вытащил зуб, через порог перешагнула — у меня уже другой заболел. Хоть все таскай. Мне сказали: “Доченька, сходи к бабушке Н-хе за Мологой, не сглажена ли ты”. Я туда и пошла, к Н-хе, она попарила меня веником и сказала: “Крепкая ты, тебе бы надо умереть. Ты сглажена и у бабы, и у девки”. Она меня выпарила, и все сняло. А не сходила бы к Н-хе, то умерла бы или все зубы вытаскала. <…> Можно умереть от сглаза»[259].
Чтобы не пострадать от «дурного глаза», необходимо было символически укрепить свои границы[260], например рекомендовалось на изнанке одежды носить булавку острием вверх: как только кто-то недобро взглянет, иголка тут же начнет колоть ему глаза![261] Кроме того, защитной функцией от сглаза обладала фига[262] (mana fica) — жест, популярный еще со времен Античности, который устойчиво ассоциировался с гениталиями. «Генитальные» и «колющие» обереги, по всей видимости, «основаны на магическом принципе встречной агрессии и представлениях о проникновении внутрь чужого тела»[263]: проникновенный злой взгляд противопоставляется проникающей игле и проникающему фаллосу. Апотропейная роль отводилась и саже. Отвлечь недобрый взгляд и тем самым уберечь от опасности ребенка можно было, нарисовав ему безымянным пальцем за ухом сажей крестик и сказав: «Пялились-сбегались на сажу, а не на младенца»[264].