Эта глава — попытка пройти по зыбкой тропе, пролегающей между миром природы и человеческих верований, где окружающая среда с ее растительностью и животными открывается как текст, полный скрытых смыслов и предупреждений. Мифологические представления о мире флоры и фауны составляют довольно значительный пласт в традиционном мировоззрении новгородцев, я же затрону лишь несколько ярких сюжетов, связанных с растениями и животными. Некоторые из них до сих пор не потеряли актуальности у жителей Новгородчины.
Почитание природы — деревьев, растений и священных рощ — особенность дохристианских верований разных народов. Нет сомнений в том, что практики поклонения деревьям были не чужды и ранним племенам, населявшим Новгородскую землю. Доверимся же предположениям о том, что в славянской традиционной культуре одним из самых почитаемых деревьев был дуб и что ассоциировался он у славян с богом-громовержцем Перуном[21]. Вероятно, и на Новгородской земле дуб был особенным деревом. По крайней мере, мы располагаем очень ранними свидетельствами о почитании этого дерева новгородцами. Датируются они X веком.
Однажды в середине XX века во время археологических раскопок в Неревском конце средневекового Новгорода, недалеко от улицы Великой, был обнаружен старый-старый дуб! Нет, конечно, не целое дерево, а лишь следы его корней. Но даже эти фрагменты указывали на то, что дуб в древности был могучим и величавым.
Перунова роща. Картина Н. Симонович-Ефимовой, 1935 г.
© Новгородский музей-заповедник, Великий Новгород
А рядом с этим мощным дубом археологи нашли культовый комплекс, относящийся к периоду основания города. Обнаруженная большая круглая яма диаметром шестьдесят и глубиной сорок сантиметров с плоским дном была выкопана и засыпана еще до того, как первые поселенцы построили здесь свои усадьбы. Внутри ямы располагались семь деревянных ковшей, установленных полукругом на ребро так, чтобы их содержимое (а пыльцевой анализ показал, что это был мед) стекало в центр. Еще два ковша лежали опрокинутыми в середине ямы. Также были найдены два куска воска, выполненные в форме правильных полукругов[22].
Выявленный комплекс был интерпретирован археологами как следы языческого жертвоприношения, совершенного первыми жителями этого района Новгорода. Новоселы пировали как раз под кроной мощного дуба, возможно рассчитывая на милость громовержца. И в качестве магического акта угощения преподносили Перуну мед, чтобы обеспечить процветание и благополучие на новом месте[23].
О сакральной роли этого дуба свидетельствует еще одна находка: рядом с жертвенной ямой обнаружили остатки двух богато орнаментированных дубовых колонн, которые, вероятно, являлись частью культового сооружения. Предполагают даже, что это была христианская церковь, возведенная еще до официального крещения Новгородской земли[24].
Считается, что с принятием христианства культовые деревья и священные рощи подвергались уничтожению[25]. И все же такого рода объекты фиксировались исследователями в XIX–XX веках и продолжают фиксироваться сегодня. Хотя, наверное, многим странно слышать о культе священных деревьев применительно к современной Новгородской земле. Новгородцы не финикийцы и не друиды какие-нибудь! В действительности почитание деревьев — универсальный феномен, корни которого, по-видимому, лежат в фундаментальных особенностях человеческой религиозной психологии. Поэтому на Новгородской земле подобные сакральные объекты были и есть!
Почитаемые деревья, как правило, располагались не в селении или его ближайших окрестностях, а на участке леса, где обычно находилась еще какая-нибудь святыня: часовня, крест, целебный источник[26]. Чаще всего деревья, обладающие сакральным статусом, можно было увидеть на жальниках — старых могильниках, сопках, заросших вековым лесом[27].
Растущие на жальнике старые деревья, преимущественно ели или сосны, формировали что-то вроде заповедной рощи, где могло находиться и одно особо почитаемое дерево, например дерево с явленной на нем иконой. Сюда приходили по завету, то есть по обещанию (обету), которое давали Богу, когда заболевали или обрушивалось бедствие. И конечно, почитаемому месту приносили жертвы. На ветви чтимых деревьев привязывали как небольшие кусочки ткани, так и целые простыни. Часто приматывали полотенца, косынки, ленты. А еще опускали в дупла деревьев мелкие монеты[28].
Деревья, стоявшие на жальнике, имели неприкосновенный статус, на их порчу существовал строгий запрет. Нарушителей табу настигали наказания, рассказы о которых становились важной частью местного фольклора. Например, известная в Батецком районе раннесредневековая могильная насыпь под названием Шум-гора, о которой расскажем в главе 5, издавна функционировала как местная святыня. Сюда приходили лечиться от головной боли, служить молебны о дожде и слушать «звон колокола провалившейся церкви». По преданию, семья крестьянина, срубившего ель на северном склоне насыпи, поплатилась за это жизнью[29].
Известно, что почитаемые деревья иногда выполняли функцию «экспресс-больницы», куда можно было — в прямом смысле этого слова — поместить заболевшего. Крестьяне применяли такой нехитрый способ избавления от хвори: они протаскивали, «пронимали» больного через ствол дерева. Для этой цели использовались исключительно молодые и крепкие лесные деревья, которые должны были передать крепость и стойкость ослабевшему организму. «Чтобы перенести болезнь на дерево, — писал Дмитрий Зеленин, — русские обычно выбирают молодое сильное дерево, которое растет в лесу. В середине такого дерева делают продольный разрез и через эту щель, расширив ее, протаскивают больного ребенка. При этом для мальчика выбирают дуб, а для девочки — березу или осину»[30]. Пользовавшееся популярностью лечащее дерево стояло и в Череповецком уезде Новгородской губернии. Это была толстая сосна со сквозной дырой в стволе, на ветви которой вешали лоскутки ткани. Больные «ходили к сосне и пролезали в дыру, желая получить исцеление»[31].
С деревом как символом крепости еще были связаны ожидания крестьян в отношении здоровья собственных зубов[32]. В традиционном «стоматологическом» лечении известны такие радикальные способы терапии, как, например, обычай грызть стволы. В роще Леушинского монастыря, располагавшегося некогда на территории Новгородской губернии, росли две древние сосны, прославившиеся способностью исцелять от зубной боли: «…вера в чудодейственную силу этих сосен так укоренилась среди окрестных жителей, что здесь каждый праздник можно видеть по несколько человек, усердно грызущих деревья»[33]. Лечебным было объявлено и одно из деревьев Хутынского монастыря: зубная боль проходила, стоило только «больным зубом откусить небольшую щепу». Так страждущие изгрызли одно большое монастырское дерево, а потом принялись за другое[34]. Страшно подумать, сколько деревьев на Новгородской земле было сгрызено людьми, страдавшими от кариесов и пульпитов и не имевшими доступа к зубному врачу!
Если грызть ствол охоты нет, а зубная боль дает о себе знать, то с деревом можно вступить в сделку: «Ты калина, ты калина, я не буду тебя есть, ты прими мою болезнь»[35]. Этот лечебный заговор реализует известную стратегию обмена: больной обращается к дереву или кусту, прося избавить от зубной боли, взамен обещая, что не нанесет ему ущерба[36]. Нередко такие заговоры сопровождаются поясными поклонами корням дерева[37].
Интересно, что дерево — это постоянно воспроизводимая святыня. Практически любое при определенных обстоятельствах однажды может стать особенным, священным, лечебным. Например, почитаемая на протяжении XX века могилка Марка Пустынника в деревне Миголощи Хвойнинского района относительно недавно обзавелась новым сакральным объектом: опытные паломники стали замечать, что одна из старинных сосен в непосредственной близости от могилы выделяет тепло даже в холодную погоду. И теперь от посетителей этого чтимого места можно услышать, что подвижник Марк и обнимал ее, и «разговор вел с ней все время, всю свою жизнь»[38]. И вот с огромной гладкой сосной уже обнимаются многие приходящие поклониться Марку. Объятия с деревом, наряду с молитвой у могилы и обливанием в источнике, стали обязательной частью программы посещения этого места. Об этом свидетельствует протоптанная к сосне тропинка.
Дерево в традиционной картине мира наделяется и свойствами универсального медиатора: оно одновременно соотносится с божественным, человеческим и демоническим мирами. Дерево — это пограничный локус[39]. Поэтому неудивительно, что деревья в Новгородской области могли служить даже «домами» — «домами» для погубленных некрещеных детей, которые в Холмском районе именовались невидимыми. Бытовало представление, что души таких детей не могут уйти на тот свет и существуют на пограничье между мирами. Невидимые дети обитают в лесах, выбирая дуплистые деревья. А Бог разбивает эти деревья грозой: «Я в детстве не видела расщепанных деревьев. А теперь их так много! А, говорять, много невидимых людей! Вот, которые некрященыи. <…> …Их Господь убиваеть грозой. Поэтому еты деревья и разбиваеть, где оны живут»[40].
Кстати, вместилищем духов в некоторых славянских регионах считалась именно береза, и частое попадание в нее молнии объяснялось как раз этой причиной[41]. Но на Новгородской земле березу почитали скорее хорошим, счастливым деревом. Деревом, оберегающим от зла, от болезней и… от покойников.
Сначала о счастье. В новгородском фольклоре береза — дерево, приносящее неожиданную прибыль. Так, в новеллистической сказке «Два брата и волшебная береза» белая лесная красавица представляла собой хранилище золотых монет и оказалась внезапным источником огромного дохода двух семей[42]. А в сказке «Жена-доказчица» именно под тремя березами главный герой нечаянно обнаружил клад — полный котелок «рублевиков да лобанчиков»[43].
Кроме того, береза помогает вернуть утраченное. Поэтому, вне всяких сомнений, в битве экстрасенсов победили бы те ворожеи, которые прибегали бы в своих магических услугах к березовым компонентам: известно, что на Новгородчине колдуньи вручали прутики от березового веника или кусочек верхнего слоя коры березы тем, кто обращался к ним за помощью в поисках пропавшего животного. И потерявшаяся животинка возвращалась к хозяину[44].
Березовый веник. Современная фотография.
Nikolay Shargin / Shutterstock
Кроме того, во многих фольклорных текстах береза символизирует женское начало. В новгородских песнях береза — олицетворение девушки.
Не березушка ль клонится,
Не кудрявая ль поклоняется —
Клонится-поклоняется
Душа красная девица[45].
Также береза непременно участвовала в так называемых навозных днях. В Новгородской земле существовала традиция, когда летом молодежь «навозилась» из разных мест и собиралась в одной деревне для знакомств и совместных вечеров: «…как возят навоз в одну кучу, так и эти съезжались все в один дом»[46]. В такие дни было принято украшать дом цветами и ветвями деревьев, причем береза считалась обязательным элементом декора. В подобном украшении пространства для молодежных встреч прослеживается символика активного пробуждения жизни, а также женского начала[47]. Парни часто именно в такие вечера приглядывали себе невесту.
А в свадебных песнях срубленная береза как раз означает замужество девушки. Такие слова пелись в момент отправления к венцу, когда жениха и невесту вели к свадебному поезду:
Что сломилась березынька с полдеревца,
Соезжала Марьюшка с подворья,
Стой-ко, стой, березынька, без верха,
Живи, живи, батюшка, без меня[48].
Береза также дерево, дарующее здоровье. Поэтому, чтобы все болячки прошли, рекомендовалось парить больного сухим березовым веником и прочитать трижды заговор:
Пресвятая Богородица Мария по миру ходила,
Иисуса Христа за ручку водила,
К синему морю подходила,
Березки ломала, венички вязала,
Иисуса Христа парила
И мне, рабу Божьему (имя),
Доброго здоровья оставила[49].
Считалось, что «самые хорошие от болезни» веники нужно ломать «между Иваном и Петром»[50] (если что, звать на помощь Ваню и Петю не надо: имеется в виду период между Ивановым и Петровым днями). Можно, кстати, поменять веник на прут: бить больного березовым прутом еще как приветствуется — болезнь должна обязательно отступить[51]. Лечебно-магическая практика предполагала не только сечение больного, но и более щадящие приемы. Например, широко применялись примочки, полученные как из ветвей, так и из листьев березы. Березовые прутья и зелень варили, а потом с особым заговором прикладывали к ране[52].
Кроме всего прочего, береза — дерево апотропейное, то есть защитное. Ветки березы использовались как оберег против нечистой силы[53]. Например, на Троицу «венчали» коров: вили веночки из березовых веток и надевали их на рога: «…венчали коров вокруг рог, а если лобастая [бодается] — надевали на шею»[54]. Этот ритуальный предмет должен был уберечь скотинку от порчи. На следующий день корову можно было «развенчать». Венок сохранялся в течение года, использовался для лечения скота, для улучшения удоев. Через год венок сжигали или бросали в позем[55].
На Новгородчине праздник Троицы даже иногда назывался Березовым днем[56]: березка была обязательным элементом троицкой обрядности. В субботу, предшествующую Троице, а где-то и в саму Троицу было принято приносить из леса срубленные березовые ветви или небольшие березовые деревья. Их размещали у домов, у хлева, у ворот — буквально везде![57] По окончании праздничных дней березовые ветки оставляли под крышей или на чердаке, потому что они способны спасти хозяйство от пожара[58], уберечь дом от молний, грозы и урагана: «После Троицы березки под крышу торкают, и вихор крышу не своротит»[59]. Кроме того, сохраненными с Троицы березовыми ветками выгоняли скот на пастбище в Егорьев день[60].
Но пока троицкие празднества в разгаре, вся деревня являет собой березовое торжество: березками украшали дворы и улицы, часовни и церкви, окна и двери, а также интерьеры домов. Крестьяне объясняли, что березки «торкают» к окнам и дверям в знак гостеприимства по отношению к умершим родителям: для того чтобы покойные родители, прилетая к дому навестить родных в ночь на Троицу, «садились на березку»[61]. В Хвойнинском районе в этот праздник умерших родных встречали еще более гостеприимно, приглашая их на совместную трапезу: готовили пышное застолье с рыбой, яичницей, киселем, привозили березовые ветки, «и вот эти бярезки, это, обложим весь стол по краям, и скамейки, и стулья — все вокруг стола; покойники приходят — чтобы садились на эти березки»[62].
Действительно, береза невероятно тесно сплетена с поминальной обрядностью. В XIX–XX веках на Троицу во многих местностях Новгородчины вязали небольшие веники из березы-веселки. Так называли березу с ровными шелковистыми листьями без шишек и сережек. Веники несли сначала на праздничную церковную службу, а потом на кладбище[63], где совершался один любопытный обряд поминовения усопших. Принесенными березовыми вениками крест-накрест хлестали, «хлопали»[64] могилы родителей и других усопших родственников, имитируя процесс парения в бане: «Мы паримся, надо и родителев попарить, они тоже париться хочут»[65]. После проведения ритуала веники оставляли на могиле или втыкали в нее[66].
Этот обряд был основан на представлении о том, что необходимо должным образом проявлять уважение и любовь к умершим. В народе верили, что те, кто недостаточно почтительно относится к поминанию предков, могут навлечь на себя их гнев, что приведет к несчастьям и потерям. Интересно, что и в похоронных обрядах часто использовались березовые атрибуты. До тех пор пока тело умершего не было предано земле, в переднем углу дома держали березовое полено, «чтобы в скором времени не увидеть покойника в своем доме»[67]. Часто в гроб усопшему клали подушечку, набитую сухими березовыми листьями[68], или веник из березовых веток[69]. В других восточнославянских регионах на могилах было принято сажать именно березу[70] или втыкать в могилу березовый кол в качестве мер, останавливающих хождение покойника[71]. И как не вспомнить славянскую легенду, повествующую о том, что грешная рука умершего ребенка, некогда ударившего свою мать, перестала высовываться из могилы лишь после того, как ее отхлестали березовой розгой?[72]
Так почему же береза сопровождала наших предков в момент перехода в другой мир? Как правило, от тех, кто практиковал «березовые» обычаи в отношении своих покойных родственников, можно было услышать лишь один ответ на этот вопрос: так принято. Но можно ли в погребениях более давнего прошлого найти следы похожих обычаев? Можно.
Берестяная грамота, XII в.
© Новгородский музей-заповедник, Великий Новгород
Слышишь «береста» — сразу представляешь Новгород! Прямая связь! Ведь именно там было обнаружено первое средневековое письмо на бересте. Во многом ежегодные сенсационные находки берестяных грамот XI–XV веков прославляют Новгород как центр средневековой образованности и поголовной грамотности. Благодаря бересте Новгород не сходит со страниц прессы и продолжает удивлять. Только там «Берестой» могут назвать и отель, и спа-салон, и карту для проезда на автобусе. Береста — это тот материал, на котором, если хорошенько приглядеться, проступают буквы, складывающиеся в слова: новгородская идентичность.
Но береста новгородских археологических раскопок — это не только крошечные обрывки бытовых, деловых и любовных записок. Иногда это целые полотна. Правда, без букв. Чистая поверхность этих находок, однако, не мешает видеть в них послания из прошлого, стремящиеся нам сообщить нечто важное.
Археологи обнаруживают берестяные полотна во многих новгородских захоронениях с XII по XVII век[73]. Береста использовалась в двух вариантах. Первый: в качестве обкладки поверх деревянной колоды, в которой находится покойник. Второй: береста используется как саван, в который оборачивают усопшего перед помещением его в саркофаг. Захоронения с применением бересты были найдены в кремле, на Ярославовом дворище, в Юрьевом монастыре, а также в других местах[74]. В 2024–2025 годах на Иоанновском раскопе возле обнаруженных остатков церкви Иоанна Крестителя было исследовано большое средневековое кладбище XIV–XVI веков с разнообразными гробницами. Из мощного культурного слоя Новгорода были извлечены и деревянные гробы, покрытые листами бересты, и просто берестяные короба с человеческими останками[75]. По всей видимости, обычай использовать бересту в погребениях можно объяснить особенными, магическими, теми самыми защитными свойствами березы.
Не дерево, а куст, но тоже чрезвычайно важный элемент ритуальных практик Новгородчины — это можжевельник, который в народе называют вересом (иногда — вереском). Верес использовался в различных защитных и очистительных практиках.
Можжевельник. Рисунок Г. Д. Эрета, 1745 г.
The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, 2009.143.1
Представьте лес. В нем полутораметровый можжевеловый куст. А под ним… Иисус Христос. В ночь на Великий четверг Он «прилетел» к людям и не покинет землю до Вознесения. Христос спустился «под вересинку»[76], и ветви вереса надежно укрывают его. И вот какая радость: в это предпасхальное время можно к Христу приблизиться, можно к нему сходить, позвать, окликнуть. Для этого надо выйти рано утром, до рассвета, и идти в лес или озимое поле, чтобы «выкричать», «вызвать» или «выгнать» Христа из-под вересового куста[77]. Так, по крайней мере, поступали женщины в Мошенском районе. Они «кричали Христа», исполняя особые песнопения — народные варианты пасхального тропаря «Христос воскресе из мертвых». В каждой деревне был свой распев. Верили, что от пения «Христа» в Великий четверг голос будет громче, сильнее и красивее[78].
А еще в этот четверговый предрассветный час нужно обязательно наломать веток вереса и принести их домой[79]. «Верес обломали — Христа поймали»[80]. Сначала у входа в хлев (на двор) следовало «вторнуть» ветку вереска как оберег скота от призора (сглаза) и болезней. Да и «дома вереску наторкаешь, чтоб не опризорили»[81]. И конечно, чтобы спасти хозяйство от бури и попадания молнии.
Намоченной веткой вереса окропляли всех членов семьи, все помещения в доме, посуду и утварь, а также окуривали вересовым дымом дом и скотину для защиты от нечисти: «Всё духов отгоняли»[82]. Дымящимися вересовыми прутьями обрабатывали и посуду для молока, парили подойники, чтобы лучше была сметана[83]. И сами «окуривались»[84]: в некоторых деревнях существовал обычай прыгать через заслонку печи, на которой дымился верес[85]. Верили, что это действие помогает избавиться от грехов, приносит здоровье и благополучие. Если соберетесь прыгать через верес, то вот слова, которые произносятся перед прыжком: «Господи, благослови! Помоги, Господи, моим детушкам, братьям и сестрам и всему миру!»[86]
Вересовый крест на кладбище Пестовского района Новгородской области, 2015 г.
Фотография А. Бландова
Почему же именно можжевельнику выпала честь быть «Христовым» растением? Возможно, потому, что верес, по народным представлениям, считался тем кустарником, из которого делали розги для бичевания Христа: «А вересом-то, раньше говорили, Иисуса Христа пороли»[87]. Действительно, этот колючий кустарник-долгожитель, ветви которого со временем деревенеют, вполне мог осмысляться подходящим для таких целей. Есть и еще одно народное объяснение. Когда Христа преследовали, спасаясь, он спрятался под кустом вереса: «Христос за вересиночку спрятался и уцелел. Его ловили нечистики»[88]. Как бы то ни было, в народном сознании это растение, которое касалось тела Господа, а значит, оно священно и через него можно получить благодать[89].
Верес участвовал не только в обрядах Великого четверга, но и в обходе скотины на Егорьев день[90] и даже в обрядах Масленицы. В некоторых селениях Новгородской области на Масленицу рубили ветки вереса и делали из них огромный шалаш (да-да, Масленица без чучела — такое бывает!), который на закате поджигали, стараясь, чтобы размер костра превзошел размеры костров соседних деревень[91].
Можжевельник почитался и в легендарном Ильменском Поозерье. Первый выезд на зимний лов поозерской рыболовецкой артели сопровождался множеством обычаев, одним из которых был переход через огонь: ватаман (руководитель артели) получал от жены зажженную вересовую ветку, бросал ее на пол перед порогом, переступал через нее и выходил из избы. То же самое повторяли один за другим все члены артели. Кроме того, вересовым дымом ловцы окуривали невода[92]. Эти магические действия должны были обеспечить защиту артели и их снастей в тяжелых условиях зимнего лова.
Наконец, из «святого» можжевелового дерева делали намогильные кресты. Например, такая традиция до недавнего времени фиксировалась на некоторых старообрядческих кладбищах Чудовского района Новгородской области. Несколько обнаруженных там вересовых крестов были выполнены с зооморфными и орнитоморфными навершиями[93], то есть в их верхней части можно разглядеть вырезанных животных и птиц.
И вот как раз в продолжение — мифологические представления о некоторых видах новгородского животного мира: от пресмыкающихся до летающих!
Крокодил
Ну кто не слышал о новгородском крокодиле (коркоделе)?
На заре новгородской истории лютый зверь крокодил обитал в истоке Волхова напротив места, называемого Перынью. Он топил проплывавших по реке и пожирал тех, кто ему не покорствовал. Был он чародеем и построил для «ночных волхований» (магических обрядов) городок в Перыни. Но в конечном счете окаянный чародей-волхв был жестоко побит и удавлен бесами в Волхове. Бездыханное тело крокодила поплыло против течения и было вынесено на берег напротив этого самого колдовского городка. Там «со многим плачем» он был погребен идолопоклонниками по языческим обычаям — с совершением великой тризны и с сооружением высокой могилы. Правда, через три дня земля, где проходил погребальный обряд, провалилась и «поглотила мерзкое тело крокодила»[94]. Такое несколько макабрическое описание новгородского прошлого передает нам «Повесть о Словене и Русе», составленная в XVII веке.
Похожую историю от местного рыбака услышал писатель П. И. Якушкин в XIX веке: «…был зверь-змияка, этот зверь-змияка жил на этом самом месте, вот где теперь скит святой стоит, Перюньской. Кажинную ночь этот зверь-змияка ходил спать в Ильмень-озеро с волховскою коровницею. <…> Новгород окрестился. Черту с богом не жить: Новый город схватил змияку Перюна да и бросил в Волхов. Черт силен: поплыл не вниз по реке, а в гору — к Ильмень-озеру; подплыл к старому своему жилью — да и на берег! Володимер-князь велел на том месте церковь рубить, а дьявола опять в воду. Срубили церковь: Перюну и ходу нет! Оттого эта церковь назвалась Перюньскою; да и скит тоже Перюньский»[95].
Является ли рассказ рыбака вторичным по отношению к книжному повествованию[96], или действительно на протяжении многих столетий новгородцы передавали из уст в уста историю о крокодиле (змияке)? Кого они видели в этом чудовище? Княжича-оборотня, принявшего облик крокодила? Водяного хозяина Волхова? Связывали ли они новгородского зверя с образом Перуна-громовержца?[97] А может, в этом крокодиле и вовсе нет никакого чародейства и мистицизма: вдруг в новгородских водах и впрямь плавала настоящая рептилия, завезенная купцами с берегов Нила для частного зоопарка и сбежавшая во время перевозки?[98]
Баба-яга дерется с крокодилом. Из собрания русских народных картинок Д. Ровинского, 1881 г.
The New York Public Library Digital Collections
Пусть эти вопросы продолжают висеть в воздухе и заставляют нас время от времени ими задаваться! А мы продолжим повествование о рептилиях, опираясь на местные поверья и легенды.
Змей
Рассказывали, что у озера, под огромным валуном, обитал пятиметровый змей — с двумя головами, крыльями и мощным хвостом. Жил он в пещере, выложенной разноцветными камнями. Жители окрестных селений были обязаны кормить его. Они привозили к озеру целые мешки, набитые хлебом, а он их проглатывал. Со временем людям стало тяжело кормить змея. И вот нашелся смельчак, который наполнил мешок не хлебом, а солью и отвез к озеру. Змей, не заметив подвоха, проглотил мешок соли целиком, и его стала мучить сильная жажда. Начал он пить воду из озера, пил, пил, пока в конце концов не лопнул[99]. Вы ведь почувствовали в этом сюжете дух античной мифологии, житийных сказаний и древних былин?
Однако легенда о лопнувшем змее записана относительно недавно, и не в Греции, а в Новгородской области. Ее и сегодня можно услышать от жителей Хвойнинского и соседних районов. В собранных рассказах о змее упоминаются локальные топонимы: село Мошенское, деревня Дворищи, озеро Егорье (Игорь), Змеиный камень. Несмотря на привязку к конкретному месту Новгородчины, легенда восходит к очень древнему и широко распространенному мотиву змея как олицетворения злой силы, представленному практически во всех мифологиях мира[100].
Змей — это хтоническое существо, сидящее у воды и сторожащее вход в иное царство[101], царство подземное, сулящее неземные богатства. Недаром в процитированной легенде говорится об облицовке пещеры разноцветными камешками. Видимо, местные жители считали, что эти камни способны привлечь достаток и благополучие, поэтому активно их использовали в хозяйстве: «Теперь уж этих камешков не осталось. Их брали и клали под печку, когда строили новый дом. Но были они еще недавно, мой дедушка помнит их, видел»[102].
Змей в народных представлениях связан не только с водоемами и с подземельем, но и с воздухом. Это чудовище, сочетающее в себе пресмыкающегося и птицу[103], поэтому в новгородских поверьях c XIX по XXI век встречаются образы не только огромного пещерного змея, но и змея летающего, огненного: «А я-то как глянула на небо. <…> Гляжу, такой летит, как змей… Знаете, змеи летают? <…> И вот с таким хвостом… Огненный!»[104]
Традиционно считалось, что образ огненного змея принимает нечистая сила, ей можно продать свою душу и стать колдуном. За это злой дух оказывает таким людям помощь, например приносит деньги. Поэтому верили, что если какой-нибудь человек внезапно разбогател, то это огненный змей с хвостом ему «денег нанес»[105].
«Жил суровый мужик. Многие часто видели, как к нему в избу, через трубу, влетал дьявол в виде огненного змея. Для бесед со змеем мужик уходил в другую избу, где и запирался. Всего было много у этого мужика, а все он был почему-то недоволен. Наконец приходит к нему смерть. Мужик созывает свою семью и строго-настрого наказывает, чтобы в ту избу никто не смел входить к нему, когда он закричит. Мужик заперся в другой избе, а домашние ждут. Вдруг как закричит! Все побежали в другую избу, а там хозяин лежит мертвый: глаза выворочены, язык вырван и брошен. После смерти этот колдун не один раз являлся ночью церковному сторожу, пока не догадались вбить в могилу осиновый кол»[106].
Верили, что огненный змей навещал и сожительницу графа Аракчеева Настасью Минкину, известную своей неимоверной жестокостью. Минкина, обладая исключительной проницательностью, заслужила среди крестьян репутацию колдуньи: не иначе, «шепталась» с огненным змеем[107].
Но на Новгородчине летающие змеи могут быть не только огненными. Рассказывают и о летающих свистящих гадах! Эти необычные змеи с красными наростами на голове, похожими на петушиные гребешки, чаще всего встречаются в непроходимых чащах леса или на сенокосах. Они со свистом перелетают с дерева на дерево, а иногда налетают прямиком на людей: «Нас, пацанов, взрослые предостерегали: “Не свистите в лесу!” Рассказывали, что змеи живут на холмах. Услышат, что человек свистит, и сразу на него налетают. Как стрела впиваются в тело и сами свистят»[108]. Вы ведь тоже сталкивались с запретом свистеть в лесу?
Со змеем в Средневековье новгородцы ассоциировали яркие космические объекты. В новгородской летописи 1214 года есть «астрономическая» запись: «Змея видели летящего»[109]. Но и крестьянам в XIX и XX веках такое небесное тело, как комета, оставляющая после себя хвост из газа и пыли, напоминало змея, поэтому его именовали звездой с хвостом или хвостатой звездой[110]. Еще верили, что, когда звезды падают с неба, в это же время на землю низвергается и дьявол. Чтобы он не вселился в человека, падение нужно зааминить (трижды произнести: «Аминь»)[111].
Не только кометы, болиды, звезды, но и такое атмосферное явление, как радуга, в представлениях новгородских крестьян — это змей. Вернее, змея. Высасывающая воду из рек и озер, «она, опустив жало свое в воду, набирает в себя воду, а после выпущает, отчего и бывает дождь»[112]. Кстати, во время дождя стоит быть предельно внимательными: на Новгородчине вместе с осадками с неба порой падают разные земноводные, которые по своему обыкновению «как бы циркулируют в универсуме»[113]. Так что во время ненастной погоды поглядывайте на небо и не удивляйтесь, если ваша шляпа внезапно обзаведется украшением в виде змеи.
Змея
Змея — это один из центральных образов новгородской народной зоологии. Она непредсказуема и противоречива, сочетает в себе отрицательные и положительные функции: защищает и вредит, и ядовита, и целебна.
Поскольку змея — хтоническое животное, связанное с нечистой силой, для нее часто использовались табуированные имена. Многие, избегая упоминать змею, звали ее червяком или использовали другие наименования, например гад, гадище, поганик: «…больно страшно называть змеей, я всё погаником и называю»[114]. Был и еще один интересный способ табуизации имени опасного животного: использование зауми[115] — бессмысленных слов из необычных сочетаний звуков. Поскольку произносить слово «змея» считается делом рискованным, в Новгородской области эту рептилию могут называть с помощью загадочного двухсоставного слова, где оба элемента созвучны: шишли-выжли[116]. Эта бессмыслица считается очень сильным средством воздействия на змею: именно звуковой магией и обеспечивается защита от опасности, исходящей от ползучих гадов.
До сих пор общераспространенным на территории Новгородской области является запрет на поход в лес 27 сентября, в день Воздвижения Креста, который считается «праздником гадюк»[117]. Его еще называют Здвижев день, или Здвиженье. В этот день змеи «сдвигаются», собираются в лесу всем своим змеиным царством со змеем-вожаком во главе[118]. Они гуляют, трутся друг о друга, не дают прохода людям[119], визжат, шумят, а потом «уходят в норы клубами на зимовку»[120].
Но если в этот день вы все же оказались в лесу, то используйте приговор, оберегающий от змей и зверей, который был записан в Марёвском районе.
«Правой ногой шагни и остановись, когда в лес идешь. Сделай три земных поклона и скажи:
— Спаси меня, Господи,
От зверя несущего,
От гада ползущего!
Тьфу-тьфу-тьфу (плюнуть через левое плечо)»[121].
Или же можете попробовать следующий боровичский оберег: сорвать два листочка ольхи, положить на глаза — змеи вас не увидят, и вы их тоже[122]. Правда, и грибов в этих ольховых очках вы, скорее всего, не найдете!
Листья и соцветия ольхи.
Vario Photography / Shutterstock
А если змея вас все же укусила, то и на этот случай отыщется целебное средство, потому что Новгородский регион богат на лечебные заговоры от укусов змей. В его репертуаре найдутся магические тексты, позволяющие деликатно, но эффективно вылечить укус: «…попрошу я у змеи: сними свое жигало и кусало»[123].
Однако в ритуальной коммуникации со змеей чаще всего не церемонились и в ход шли самые разнообразные угрозы: «…придет Иисус Христос, возьмет свою острую рипаю, прибьет ваши приплоды, прибьет, приполит и головней прибьет»[124], «…сниму я с тебя двенадцать шкур, сожгу самую тебя и развею по чистому полю»[125] или: «…не будет тебе места ни в лесах, ни в ракитовых кустах»[126].
Обычно вместе с трехкратным произнесением заговора полагалось одновременно кусать больное место или обводить его тремя пальцами — большим, указательным и средним, — сложенными вместе. А по окончании процедуры нужно было трижды плюнуть через левое плечо[127]. Кроме того, к ране часто прикладывали сырую землю, но важно было, чтобы ее цвет совпадал с окрасом змеи: если змея черная — нужна черная земля, если серая — серая. Однако верили, что если змеиный укус пришелся в пятку, то любое лечение бессмысленно: человек все равно умрет[128].
Одной из самых опасных змей считалась змея медного цвета — медяница (меданица, медница, меденица): «медница белая, как самовар, прыгает сзади»[129], жалит невыносимо больно и нередко смертельно. Но слава кошке, которая своей хитростью ослепила ядовитую змеюку и тем самым уменьшила число жертв на Новгородской земле! Рассказывали, что медяница раньше была с глазами, а кошка — без глаз. Однажды кошка пришла к ней с просьбой: «Сестрица, дай глазок на свадьбу сходить, я тебе гостинцы принесу». Медяница в ожидании лакомого куска одолжила ей свои глаза, а та их и не вернула. И с тех пор в мире стало меньше слез! Медянице по слепоте часто не удается ужалить человека. Если бы медные змеи «и доселе были с глазами, в тех местах, где они водятся, в каждом селении десятки матерей проливали бы слезы, теряя от их жала детей своих»[130].
Хотя змей в народе и остерегались, но все же это не мешало их использовать в гаданиях. Для этих целей особенно подходил так называемый червонный гад. Это маленькие серебристые змейки, которые собираются треугольником, или «ремнем», и в этой форме передвигаются с помощью направляющего, вожака. Если видели такую особенную стайку змей, то перед ней расстилали белую ткань, например платок: «…если пойдут на платок, счастье сбудется»[131].
Обыкновенная медянка.
Hein Nouwens / Shutterstock
Интересно, что на Новгородской земле бытовало представление о том, что у змеи есть ноги. Возможно, поэтому по отношению к ней часто наравне с глаголом «ползти» применялся глагол «идти». Свои ноги змея показывает, только когда ее бьют. По цвету ее ног можно было предсказывать будущее: красные сулили пожар, белые — смерть, а синие — богатство[132]. Но вообще, змеям лучше не вредить, иначе можно лишиться своей домашней скотинки.
На дворе змею убивать категорически запрещалось, поскольку верили, что в ее обличье — дух двора, «дворовой хозяин». Дворовой в случае симпатии к домашнему животному не причинял ему вреда, а, наоборот, ухаживал за ним[133], поэтому дворовых змей даже специально подкармливали, оставляя для них молоко. Убийство такой змеи влекло за собой и смерть скота: «И вот когда навоз возили, там гад шел. И этого гада они убили. И вечером корова идет, дурнушкой орет. Как во двор пришла, так сразу упала и пропала»[134].
Иногда корову приходилось забивать самим хозяевам. Это происходило в тех случаях, когда корова переставала «отдавать» молоко. Чтобы установить причину такого поведения, за коровой на выпасе начинали следить. Порой замечали, что в обеденное время к скотинке на пастбище подползала огромная гадюка и высасывала все молоко: «Вылязает змея, корову выдаит — и пошла! Раз, два, три… А потом пришлось корову убить!»[135] «Доенную» змеей корову никто не хотел держать в хозяйстве.
Действительно, в отличие от дворовой змеи, змея луговая в представлениях крестьян — чаще всего существо исключительно вредоносное[136]. Она могла провоцировать заболевания. Корове она обжигала вымя и «доила» у нее молоко с кровью[137]. А у людей вызывала множество желудочно-кишечных заболеваний. Верили, что, уснув в лесу или на пашне, можно не заметить, как в организм через открытый рот вползет змея. Проглоченная змея будет мучить человека, «ворочаясь в брюхе и сося под сердцем»[138]. Практически повсеместно в XIX–XX веках крестьяне были по-настоящему «одержимы гадами», объясняя чуть ли не любые боли в животе проглоченной змеей[139].
Но змея, как крайне противоречивое существо, все же способна и исцелять. Об этом повествует быличка, записанная в 80-е годы XX века в Холмском районе. Один тщедушный сухой мужичок, которого называли чахоточным, без конца кашлял во время работы на сенокосе. Изможденный трудом и болезнью, он решил прилечь на поле и отдохнуть. Лег, уснул. И вдруг откуда ни возьмись — гадюка! Люди, работавшие на сенокосе, увидели, как черная змея заползла в его открытый рот и через какое-то время выползла обратно — белая-белая! Обкаталась о травку и снова к мужичку в рот нырнула. И так повторялось трижды. Когда он проснулся, то ощутил необычайный прилив сил и рассказал, что во сне пил вкусный холодный квас. С тех пор он больше не кашлял[140].
А еще змея исцеляет не только тела, но и отношения. На Новгородчине верили, что если змею высушить и носить с собой, то «всякий будет любить»![141]
Волос
В отличие от змеи, существо, о котором речь пойдет дальше, не вызывало у жителей новгородских территорий никаких положительных ассоциаций. Только тревогу и страх! Этим опаснейшим существом был волос. Волос — тонкий, как ниточка, червь, обитающий в водоемах. Его еще именовали волосом впивным, или волосяником (волосяницей). А несколько таких червяков называли волосье, волосы, волосси. Иногда считалось, что волосси — это не какие-нибудь обычные природные черви, а оставленные лошадью в водоеме волосы, ожившие на следующее лето[142]. Если волос проникнет в человеческое тело, то может вызвать нарывы, язвы или болезнь, разрушающую ногти и кости. Саму болезнь называли волос, волосатик, костоед или ногтоед.
Как подцепить волоса? Легко! Например, искупаться в озере или просто побродить по воде босиком. Волоса можно даже выпить с водой. И тогда он всасывается в человека, пробуравливая ходы и отверстия в толще тканей тела. Иногда волос поселяется в теле человека не один, а целым семейством: с «батьками», «матками», «бабками» и «малыми ребятками», «с дедами, с правнуками, с гостями приходящими»[143]. А вместо лошадиного в теле человека порой может ожить волос любого животного: коровий, овечий, медвежий, волчий волосы[144]. Поселяясь в человеке, они «едят», «колют», «ломят», «гноят»[145] его тело и кости.
Заговор от волоса
Начинай, раба Божия (имя), говорить на черный волос:
«Черный волос, выходи,
Белый волос, выходи,
Серый волос, выходи.
Выходите, батьки,
Выходите, матки,
Выходите, бабки,
Выходите, маленькие ребятки,
Выходите, выходите, милые детки.
Вам там темно, вам там душно,
А здесь вам будет хорошо.
Выйди, волосок, на каменный шумок,
На сливки, щелочок, на водицу ключевую, озерную, болотную
С дедами, с правнуками, с гостями приходящими.
Всякий волос: сивый волос, русый волос, черный волос,
Рыжий волос, лошадиный волос, коровий волос,
Волос овечий, волос медвежий, волос волчий,
Волос лисий, волос заячий, волос мати.
Пресвятая Богородица, выгони все скорби и печали,
Взмахни своим крылом,
Пусть грызут пени-корени, белые камени — не мое тело.
Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь».
Чтобы вылечить костоед, нужно было «отлить» или «вылить»[147], то есть вывести, выгнать волос из раны. «Выливали» предполагаемых червей с помощью заговора и сопровождающих его действий. Например, больное место парили или поливали заваренной кипятком золой. «Выводили» волос на свежий творог, на лист ольхи, помазанный сметаной, на жеваный хлеб с солью, «на что он пойдет»[148]. Или же привязывали веточку вереса к больному месту, лили туда горячую воду и приговаривали: «Закатный волос, жильный волос, костяной волос, коричневый волос, выходи на голос — тебе здесь не место». А после процедуры осматривали верес на свет. Можно было увидеть, как волос шевелится, обвив вересину[149].
Заговор от волоса. Демянский район Новгородской области, 2018 г.
Фотография Э. Гептинг
К особому классу хтонических животных в народных представлениях относятся не только змеи и черви, но и некоторые птицы. В новгородской традиции такая нечистая и хищная птица — ворон (и другие представители семейства вороновых).
Ворон
Согласно древней легенде, ворон изначально был белоснежным и обладал кротким нравом, подобно голубю. Однако во время Всемирного потопа он сильно провинился. Когда ворона выпустили из ковчега, он не вернулся к Ною, чтобы сообщить об окончании наводнения, хотя вода сильно убыла и земля обсохла[150]: «Вран к нему не возвращался: земли нет»[151]. С тех пор ворон стал черной и зловещей птицей. На Новгородчине бытовало поверье, что в Великий четверток ворон купает своих детей: нужно успеть искупаться раньше воронят, чтобы лицо обрело белизну. Поэтому в Чистый четверг выходили на реку даже ночью[152].
А еще ворон — птица вещая: он может жить несколько столетий, владеет тайнами и предсказывает судьбу. Недаром в Новгороде существовала древняя традиция поклонения воронам-пророкам, «жрецом» и хранителем которой еще в XI веке был новгородский прорицатель Яков Юга.
На одном из столбов новгородского Софийского собора в начале XX века была обнаружена крайне любопытная раннесредневековая надпись. Это граффито — не что иное, как прорицание человека, гадающего с помощью воронов: «Яков Юга, жрец воронов, указывая, сказал, что Хотен Нос невредим в Воротне»[153]. Вероятно, считалось, что Хотен погиб, возможно, в результате какого-то стихийного бедствия или нападения врагов. А Яков предсказал, что Хотен Нос цел и невредим[154].
Конечно, гадание Якова Юги о судьбе Хотена Носа, в котором он обращается к пророческим способностям ворона, имеет параллели в русском фольклоре, где ворон предстает пророческой птицей, обладающей сверхъестественным знанием. Но особенно поразительны параллели со скандинавской традицией, которые дают основания предполагать, что надпись отражает варяжское влияние на культуру раннего Новгорода.
Вероятно, образ «жреца ворона» и связанные с ним гадательные практики были привезены в Новгород варягами[155]. В скандинавской мифологии ворон играет важную роль не только посредника в передаче сакральных знаний, но и связующего звена с высшими силами. Достаточно вспомнить священных воронов бога Одина — Хугина (Мысль) и Мунина (Память). Более того, источники указывают на то, что скандинавские правители с большим рвением занимались гаданиями. Даже Олаф Трюгвассон, которого официальная история изображает как ревностного христианина, «был искусен в гаданиях, наблюдал за жребием и полагался на предсказания птиц. За это он получил прозвище Кракабен (Воронья Кость)»[156]. Олаф провел юность в Новгороде, что позволяет предположить, что именно он мог стать тем, кто принес на Русь культ ворона.
Один с воронами Хугином и Мунином. Миниатюра исландской рукописи, XVIII в.
Det Kongelige Bibliotek
Каким же образом вороны помогали в прорицаниях? Пророческие способности Якова Юги, видимо, основывались на умении толковать предзнаменования, проявлявшиеся в полете, траектории движения, поведении, звуках птиц и в их взаимодействии друг с другом. Древнерусские проповеди, осуждавшие языческие пережитки, упоминают подобные гадания, а в списках запрещенных книг фигурирует, например, «Воронограй» — судя по названию, руководство по интерпретации птичьих криков[157].
Кроме того, известно, что даже в XV веке в Новгороде существовала кощунственная, с точки зрения церковных иерархов, гадательная практика с привязыванием к ворону креста деревянного, а к вороне — медного, о чем в своем письме сокрушался новгородский архиепископ Геннадий[158]. Высказывается даже предположение, что и Яков Юга, и Хотен Нос, фигурирующий в его прорицании, по всей видимости, являлись священнослужителями Софийского собора, однако в их повседневности гармонично сосуществовали и христианская догматика, и гадательные практики языческого происхождения[159].
Кстати, на стенах собора можно найти немало процарапанных изображений птиц. Особенно интересны рисунки двух крупных пернатых с большими вытянутыми клювами, обнаруженные в оконной нише внутристенной башни. На одной из прорисовок — очертание птицы с гордо воздетой головой. Возможно, здесь запечатлены те самые вороны, которых использовал в своих ритуалах новгородский прорицатель Яков Юга, называвший себя «вороньим жрецом».