Базовые данные, с которыми мы работали, — наблюдения за поведением здоровых детей определенного возраста, а именно второго и третьего года жизни, помещенных в определенную ситуацию: пребывание ограниченной длительности в круглосуточных яслях или больничной палате, где за ними ухаживали традиционными способами. Это означает, что ребенок был изъят из-под опеки материнской фигуры и всех второстепенных фигур, а также из привычной среды и вместо этого получал уход в незнакомом месте от череды незнакомых людей. Дополнительные данные были получены из наблюдений за поведением ребенка дома в течение месяцев после его возвращения, а также отчетов его родителей. Благодаря работе Джеймса Робертсона и Кристофа Хайнике мы теперь располагаем значительным массивом наблюдений, часть из которых была опубликована[79]^, [80]. Мы чувствуем себя достаточно уверенно в отношении общих паттернов, поскольку наблюдения ряда других исследователей[81] фиксируют во многом схожие последовательности реакций.

В описанных условиях ребенок в возрасте от 15 до 30 месяцев, у которого сформировались достаточно надежные отношения с матерью и который ранее не разлучался с ней, обычно демонстрирует предсказуемую последовательность поведения. Ее можно разбить на три фазы в соответствии с тем, какое отношение к матери доминирует. Мы описали их как фазы протеста, отчаяния и отчуждения[82].

Поначалу со слезами и гневом он требует вернуть ему мать — и, кажется, надеется, что ему удастся добиться желаемого. Это фаза протеста, и она может длиться несколько дней. Позже ребенок начинает вести себя тише, но проницательному наблюдателю ясно, что он, как и прежде, поглощен мыслями об отсутствующей матери и все еще тоскует по ней; но его надежды угасли, он в фазе отчаяния. Часто эти две фазы чередуются: надежда сменяется отчаянием, а отчаяние — вновь вспыхнувшей надеждой.

Однако в какой-то момент происходит более значительная перемена. Кажется, ребенок забывает свою мать, и, когда она приходит за ним, он остается странно безразличным к ней и может даже делать вид, что не узнает ее. Это третья фаза — отчуждение. В каждой фазе ребенок склонен к истерикам и эпизодам деструктивного поведения, часто пугающе агрессивным.

Поведение ребенка по возвращении домой зависит от того, какой фазы он достиг в период сепарации. Обычно какое-то время он остается неотзывчивым и незаинтересованным; степень и продолжительность этого состояния зависят от продолжительности разлуки и частоты посещений. Например, если он находился вдали от дома без посещений несколько недель или месяцев и достиг ранних стадий отчуждения, вероятно, неотзывчивость сохранится от часа до суток или дольше. Когда она наконец прорывается, становится явной интенсивная амбивалентность его чувств к матери. Наблюдаются буря чувств, сильное цепляние, а когда мать оставляет его, даже на мгновение, — острая тревога и ярость. С этого момента в течение недель или месяцев ребенок может нетерпеливо требовать от матери, чтобы она была рядом, и гневно упрекать ее за отсутствие. Однако если ребенок был разлучен с ней более шести месяцев или разлуки повторялись, так что он достиг продвинутой стадии отчуждения, есть опасность, что он может остаться отчужденным навсегда и никогда не восстановит привязанность к родителям[83]. Теперь при интерпретации этих данных и их соотнесении с психопатологией ключевое понятие — скорбь (mourning). Действительно, есть веские основания полагать, что описанная последовательность реакций — протест, отчаяние и отчуждение — в том или ином варианте характерна для всех форм скорби. Вслед за неожиданной утратой, по-видимому, всегда наступает фаза протеста, во время которой понесший утрату человек стремится — в реальности или в мыслях и чувствах — вернуть утраченного человека[84] и упрекает за то, что тот его покинул. На этой и последующей фазах отчаяния чувства амбивалентны, а настроение и действия варьируются от непосредственного ожидания, выраженного в гневном требовании возвращения человека, до отчаяния, выраженного в тихой тоске — или даже не выраженного вовсе. Чередование надежды и отчаяния может продолжаться долгое время, но в конце концов развивается определенная степень эмоционального отчуждения от утраченного человека. После дезорганизации, пережитой на фазе отчаяния, поведение реорганизуется с учетом постоянного отсутствия человека. Хотя эта картина здорового горевания не совсем привычна для психиатров, доказательства ее истинности представляются убедительными[85].

Если этот взгляд верен, реакции маленьких детей при помещении в больницу или интернат должны рассматриваться как варианты базовых процессов горевания. По-видимому, независимо от возраста возникают одни и те же реакции и в одной и той же последовательности. Как и взрослые, младенцы и маленькие дети, потеряв любимого человека, испытывают горе и проходят через периоды скорби[86]. Похоже, существуют лишь два взаимосвязанных различия. Одно заключается в том, что у маленьких детей временной масштаб сокращен, хотя и в гораздо меньшей степени, чем иногда считалось. Другое различие, в котором и кроется значимость для психиатрии, состоит в том, что в детстве процессы, ведущие к отчуждению, склонны развиваться преждевременно, поскольку они совпадают с сильной сохраняющейся тягой к утраченному лицу и гневом на него, а также маскируют их; и то и другое продолжает существовать, готовое к выражению, на бессознательном уровне. Из-за этого преждевременного отчуждения процессы скорби в детстве обычно[87] принимают такое течение, которое у детей старшего возраста и взрослых считается патологическим.

Как только мы признаём, что сепарация маленького ребенка от любимой материнской фигуры обычно провоцирует процессы горевания патологического типа, мы получаем возможность соотнести наши выводы с результатами многих других исследований. С одной стороны, это выводы ученых, которые приняли горе взрослых в качестве отправной точки для изучения психопатологии[88]. С другой — работы более многочисленных исследователей, которые следовали традиционной схеме психиатрических изысканий: начинали с больного пациента и пытались распознать, какие предшествующие события имели причинную значимость, и выдвигали гипотезу, что утрата любимого человека в некотором роде патогенна.

Исследования, указывающие на утрату любимого человека как на вероятный патогенный фактор, бывают нескольких видов. Во-первых, многие работы основаны на «Скорби и меланхолии» Фрейда[89] и связывают психиатрический синдром относительно острого начала (такой как тревожное состояние, депрессивное расстройство или истерия) с более или менее недавней тяжелой утратой и постулирующие следующее: клиническую картину следует понимать как результат того, что горевание приняло патологическое течение. Во-вторых, существуют почти столь же многочисленные исследования, которые связывают психиатрический синдром более хронического характера (например, склонность к эпизодической депрессии или трудности в переживании чувств) с утратой в подростковом возрасте или раннем детстве пациента. В-третьих, имеется обширная психоаналитическая литература, которая стремится связать предрасположенность к психическим заболеваниям в более позднем возрасте с некой неудачей психического развития в раннем детстве. В-четвертых, уже есть множество публикаций, показывающих повышенную частоту детских утрат в жизни тех, у кого впоследствии развиваются психические заболевания; и, наконец, поразительное наблюдение, что индивиды склонны заболевать психическими расстройствами в том возрасте, который, по-видимому, определяется эпизодом из их детства, когда они пережили утрату родителя, — так называемые реакции годовщины.

Разумеется, в одной главе невозможно системно обсудить релевантность данных, полученных из каждого источника. Максимум, что можно сделать, — привлечь несколько типичных исследований из каждой области (исключая реакции годовщины) и кратко указать, как эти выводы, по-видимому, согласуются друг с другом. Однако, поскольку тезис строится вокруг природы процессов, действующих при скорби, особенно тех, что присутствуют в первой фазе, необходимо уделить им дополнительное внимание.