[72]

Каждый год на своем ежегодном собрании Американская психиатрическая ассоциация приглашает лектора, обычно психиатра не из США, прочесть лекцию в честь Адольфа Мейера. Меня пригласили прочитать лекцию 1961 года на собрании, состоявшемся той весной в Чикаго. Позже в том же году она была опубликована.

На протяжении полувека или даже дольше существовала научная школа, сторонники которой полагали, что опыт младенчества и детства во многом определяет, вырастет ли индивид предрасположенным к развитию психического заболевания. В ее развитие внес большой вклад Адольф Мейер. Настаивая, что психиатрический пациент — прежде всего человек, а его нарушенное мышление, чувства и поведение необходимо рассматривать в контексте среды, в которой он живет и жил, Мейер призывал нас обращать внимание на все сложные детали истории жизни пациента как на возможные ключи к его болезни. «Наиболее ценная определяющая черта, как правило, форма эволюции комплекса [симптомов], время, продолжительность и обстоятельства его развития». И хотя я не нахожу свидетельств того, что сам Адольф Мейер глубоко интересовался переживаниями раннего детства, они явно находятся в поле его зрения и, по сути, представляют собой логическое продолжение его работы.

С годами убежденность в том, что опыт раннего детства имеет существенное значение для развития психических заболеваний, крепла. Однако эта базовая гипотеза всегда была предметом острых споров. Одни утверждали, что гипотеза ошибочна и корни психических заболеваний лежат вовсе не в раннем детстве; другие же, считая ее плодотворной, всё еще не могут прийти к согласию относительно того, какой именно опыт значим. Во многом споры возникают из-за трудностей проведения удовлетворительных исследований в этой области — обусловленной главным образом большим временным разрывом между событиями, которые считаются важными, и началом явного заболевания. Поэтому для психопатологии как науки проблема заключается в том, как лучше исследовать эту область, чтобы встать на твердую почву. Моя задача здесь — дать обзор последних достижений в одном из направлений исследований: том, которое ставит своей целью понять влияние утраты материнской заботы в раннем детстве на развитие личности.

За последние двадцать лет накопилось много доказательств, указывающих на причинно-следственную связь между потерей материнской заботы в ранние годы и нарушениями развития личности[73]. Многие распространенные отклонения, по-видимому, следуют за опытом такого рода — от формирования делинквентного характера до склонности к тревожным состояниям и депрессивным заболеваниям. Хотя некоторые психиатры оспаривали этот общий вывод, более распространенная позиция такова: признать, что в этом, вероятно, что-то есть, и запросить дополнительную информацию. В частности, существует запрос на гипотезу, которая могла бы дать правдоподобное объяснение тому, как именно пагубные последствия, приписываемые сепарации и депривации, возникают вслед за подобным опытом. Ниже я представлю набросок того, к чему, по-видимому, ведут имеющиеся данные.

Это исследование не следует обычной практике психиатрических изысканий, которые начинаются с более или менее определенного клинического синдрома, а затем пытаются очертить лежащую в его основе патологию. Напротив, оно начинается с определенного рода переживаний — потери материнской фигуры в младенчестве и раннем детстве — и попыток отсюда проследить психологические и психопатологические процессы, которые обычно становятся следствием этого. В физиологической медицине подобный сдвиг в исследовательской ориентации произошел уже давно. Например, при изучении патологии хронической инфекции легких исследователь вряд ли начнет с группы конкретных примеров и попытается обнаружить действующий инфекционный агент или агенты. Скорее всего, он начнет с конкретного агента, возможно туберкулезной палочки или недавно выявленного вируса, чтобы изучить вызываемые им физиологические и патофизиологические процессы. Благодаря этому он может обнаружить множество вещей, не имеющих непосредственного отношения к хроническим инфекционным легочным заболеваниям. Он не только может пролить свет на определенные острые инфекции и субклинические состояния, но и почти наверняка обнаружит, что инфекции других органов, помимо легких, — дело рук того же патогенного организма, который он выбрал для изучения. Его интерес больше не сосредоточен на конкретном клиническом синдроме; скорее это многообразные последствия конкретного патогенного агента.

Патогенный агент в нашем случае — потеря материнской фигуры в период между примерно шестью месяцами и шестью годами. В первые месяцы жизни младенец учится выделять определенную фигуру, обычно свою мать, и у него развивается сильное желание находиться в ее обществе. Примерно после полугода он проявляет свои предпочтения недвусмысленно[74]. Во второй половине первого года жизни, а также в течение второго и третьего года он тесно привязан к своей материнской фигуре: доволен в ее компании и испытывает дистресс в ее отсутствие. Даже кратковременные разлуки часто вызывают у него протест, а более длительные — всегда. После третьего дня рождения поведение привязанности вызывается несколько менее легко, чем раньше, хотя это изменение лишь количественное[75]. Примерно с первого дня рождения и далее другие фигуры, например отец или бабушка, также могут стать для него важными, так что его привязанность не ограничивается единственной фигурой. Однако обычно существует хорошо заметное предпочтение к одному человеку. В свете филогенеза вероятно, что инстинктивные узы, связывающие человеческого детеныша с материнской фигурой, построены по той же общей схеме, что и у других видов млекопитающих[76].

Большинство детей в первые годы жизни практически не сталкиваются с разрывом этой первичной привязанности. Они живут со своей материнской фигурой и в течение относительно коротких периодов ее отсутствия получают уход от знакомой второстепенной фигуры. С другой стороны, меньшинство детей все же переживает подобные разрывы. Мать может бросить их или умереть; их могут оставить в больнице либо интернате или передавать от одной материнской фигуры к другой. Разрывы могут быть долгими или короткими, единичными или повторяющимися. Таким образом, опыт, подпадающий под общую категорию материнской депривации, многообразен, и ни одно отдельное исследование не может охватить все его виды. Поэтому для проведения эффективного исследования изучаемый опыт должен быть довольно узко определен для каждого конкретного проекта.

Ученый может сам выбирать стратегии исследования[77]. Очевидная возможность — обследовать выборку детей старшего возраста и взрослых, переживших подобный опыт в ранние годы, чтобы выяснить, отличаются ли они от сопоставимой выборки тех, кто такого опыта не имел. Эта стратегия была блестяще применена Уильямом Голдфарбом[78], она сопряжена с рядом практических трудностей. Основные — поиск подходящей выборки, подбор и обследование соответствующих контрольных групп, а также поиск надежных инструментов для измерения черт личности, которые, как ожидают исследователи, покажут различия. Альтернативный подход — изучить реакции ребенка непосредственно в момент переживания опыта и в период, следующий сразу за ним. Потратив несколько не слишком продуктивных лет на следование первой стратегии, моя исследовательская группа сосредоточилась на второй. Этот подход оказался гораздо более плодотворным.