Джереми сделали еще две операции. Вставляли костные трансплантаты, надеясь, что компрессионный перелом пятого поясничного позвонка не оставит его инвалидом на всю жизнь. Я прочитала об этом все книги, какие нашла, поэтому, когда Джереми выписали из больницы, заявилась к Нику, вооруженная знаниями, специальными тренажерами и списком тяжелых, но необходимых упражнений. Это оказался мой первый визит в дом Эбертов в Портленде.

Лорейн была полна оптимизма и заряжала им окружающих. Ее драконов огонь и готовность свернуть горы стали моими помощниками в борьбе с горем Ника и злым бессилием Джереми. Оказаться в пятнадцать лет в инвалидном кресле — перспектива кошмарная, но если помощь оказана сразу, то шансы восстановиться почти стопроцентные.

Отец перестал намекать на мое участие в публичных мероприятиях, и на открытие нового магазина и игр Портленд Трэйл Блейзерс ему пришлось сходить без меня. Он видел, в каком состоянии я возвращалась вечером домой. Помогая Джереми и несколько часов ощущая себя подростком, прикованным к кровати, я еле доползала до своей комнаты, чтобы практически потерять сознание до утра. Один раз, возвращаясь за полночь, я полностью утратила ориентацию и заблудилась в трех кварталах от дома. После папа посылал за мной Грегори.

Через полтора месяца Джереми разрешили двигаться, и я помогала Лорейн возить его на массаж и физиотерапию, и все время заставляла заниматься дома. Джереми злился и страшно бесился, но я не отставала. Пусть лучше ненавидит меня, чем родителей. В итоге, я проводила дома у Ника больше времени, чем у себя. Но всеми силами избегала самого Ника, поэтому уходила сразу же, как он возвращался с работы. Боялась смотреть ему в глаза, боялась даже говорить с ним, чтобы он не догадался, что это моя вина.

Я начала по-другому воспринимать реальность. Постоянное напряжение и страх окрашивали все в мрачные тона. Казалось, любое мое действие может негативно отразиться на окружающих, поэтому я перестала ходить на плавание и, вообще, старалась поменьше общаться с людьми, ограничив контакты до необходимого минимума.

В очередной раз, спускаясь по лестнице из комнаты Джереми в кухню и окидывая взглядом семейные фотографии Ника и Лорейн с детьми, развешанные по стенам, я остановилась как вкопанная. Фотографию, которую я отдала Нику, он поместил в рамку и повесил на стену рядом с другими семейными снимками. И как давно она здесь висит? Почему я не замечала? Келли счастливо улыбалась с фотографии, пока меня пробирал озноб. Ей больше не нужно волноваться правильно она поступает или нет, стараясь угодить всем вокруг и понимая, что это невозможно. Она исчезла, оставив о себе лишь воспоминание, и теперь свободна. Я даже позавидовала — она получила то, чего я не могла. После ее смерти прошло меньше года, а впечатление, что несколько жизней. Если бы можно было поменяться с ней местами….

Лорейн позвала с кухни, и я встряхнулась, возвращаясь в реальность. Келли больше нет, а у меня есть заботы поважнее, чем убиваться над старой фотографией.

* * *

У нас с отцом выработалось «золотое» правило — совместный ужин, а потом тихие посиделки в кабинете. Папа работал с документами, а я читала. Все проблемы казались далекими и несущественными под тихий шелест бумаг и страниц книги в моих руках. Каждый вечер — новая секунда в янтаре.

Он всегда ждал меня на ужин, даже если после занятий с Джереми я уже не могла не то что есть, а даже говорить. Но постепенно, с улучшением состояния моего подопечного, мы возобновили традицию, и вскоре я снова начала читать после ужина.

Одним апрельским вечером, выбирая книгу в кабинете, когда папа уже уселся за рабочий стол, я как бы невзначай произнесла:

— Ты так и не пригласил мисс Митчелл на ужин.

Папа поднял на меня взгляд и прищурился.

— Сейчас не самое подходящее время.

Когда же такое наступает? Я так и не набралась смелости дотронуться до Хоторна, разгадать таинственного «мистера Дарси». Я не смогла, но у папы должно получиться с мисс Митчелл, иначе в чем смысл любви.

— Оно никогда не будет подходящим. Это просто отговорка, — в падающем от настольной лампы свете папа показался далеким и загадочным островом, на который мне никогда не попасть.

— Хорошо, — он откинулся на стуле, — давай договоримся. Я приглашу мисс Митчелл на ужин, а ты сходишь куда-нибудь вечером, развлечешься. Ты слишком много сил тратишь на помощь Джереми, тебе самой не мешает немного развеяться.

Упоминание Джереми вызвало яркую вспышку в глазах. Словно молния поразила. Болезненное ощущение хрупкости и недолговечности всего живого на Земле мелькнуло и исчезло, поглощенное чувством вины. Вся тяжесть положения снова обрушилась на меня: лечебные корсеты, физиотерапия, возможность навсегда остаться в инвалидном кресле. С трудом сдержав слезы, я отвернулась к полкам. Почему папа все время выбирает такие болезненные темы для обсуждения? Еще мы могли бы обсудить мое восшествие на престол, чтобы добить окончательно.

— Я хожу на плавание, — выдавила я. Айкидо пришлось бросить из-за сильной нагрузки. Эмоции партнеров отправляли в нокаут в самый неподходящий момент, сбивали с толку и сводили на нет все усилия инструктора. Хотя отец оплачивал мои расходы, и наверняка знал, куда шли его деньги.

Папа вздохнул. Неужели ожидал от меня бурного воодушевления?

— Ладно, я могу сходить в кино с Кэти, но тогда ты точно должен будешь позвать мисс Митчелл на ужин.

— Хорошо, — грустно усмехнулся папа, — я поговорю с ней завтра утром, когда она придет на занятия.

Я кивнула. Не хотелось идти в кино с Кэти из-за того, что я боялась упустить хоть секунду с папой. Пропущу ужин, и на моей ниточке из янтарных секунд не будет хватать одной бусины. Я уже ощущала, как болезненно во мне будет отдаваться ее поиск. Схватив первую попавшуюся книгу, я села на диван.

У меня еще есть время, чтобы придумать, каким именно образом разбить ему сердце и убедить, что королевой я не стану.

Папа снова принялся за документы, а я раскрыла книгу. Но читать было невозможно, буквы расплывались и прыгали перед глазами. Я попыталась сфокусироваться на подставке для ручек на отцовском столе.

— Почему ты не носишь эти часы? — они снова оказались на видном месте, всколыхнув любопытство.

Папа бросил на них короткий взгляд, отвлекаясь от бумаг.

— Все никак не решусь выбросить. — Он покрутил часы в руке. — Купил на первую зарплату, но они давно сломаны. К тому же носить такие часы мне не положено по статусу, — задумчиво добавил он. — Надо выбросить.

И положил их в ящик стола.

* * *

Каждый день был невероятно ценен. Я вставала до рассвета и читала, а если на книгах сосредоточиться не получалась, то уходила на пробежку часа на три. Потом возвращалась домой и завтракала с папой. Приходила мисс Митчелл, а после занятий я ездила в бассейн. К Джереми отправлялась после обеда. Он уже смирился со мной как с неизбежным злом и послушно делал упражнения, только чтобы я отстала. Вечером возвращалась домой.

Сходить в кино с Кэти мне пришлось два раза, потому что папа решил пригласить мисс Митчелл на второе свидание.

После она иногда приезжала ужинать вместе с нами. Он уже называл ее Холли, а она его — Шон. Похоже, у них все складывалось, и я старательно игнорировала ощущение потери. Вот же папа, я его не теряла, всегда могла с ним поговорить. Но по утрам, когда мисс Митчелл приходила на занятия, а папа собирался уходить на работу, они стояли в холле, тихо переговариваясь, а я затаивалась на верхней ступеньке, жалея, что сама же им помогла. Но лучше пусть папа будет счастлив, ведь в противном случае я буду ощущать его печаль как свою. Я вздохнула. Келли отругала бы меня за эгоизм, и была бы права.

Как-то раз на уроке мы разговорились, и мисс Митчелл произнесла фразу, которая засела в голове.

— Время — бесценный дар. И мы слишком поздно это понимаем, наблюдая, как оно уходит, и бессовестно обкрадывает нас.

Я оценила метафору. Каждый день, открывая глаза, я наблюдала, как уходит время. Время — мой самый главный враг, и его поступь неумолимо вела в тупик.

Загоняя себя до изнеможения в окрестностях Портленда, я копила секунды в янтаре. Скоро у меня ничего не останется, кроме них, ведь отказавшись от трона в пользу Виктора, я лишусь поддержки короля и уважения отца. Скорее всего, и дома. Хотя дома я лишусь в любом случае, какой бы выбор не сделала. Каждый раз, когда я думала об этом, изнутри поднималась такая злость, что хотелось орать.

В конце апреля мне предстояло сдать экзамены в колледж. Папа говорил, что совершенно спокоен на этот счет, потому что уверен в моих способностях. Я тоже не нервничала — знала, мне не суждено идти этим путем, так какой смысл переживать?

Я придумала, как выкрутиться из ситуации. Уеду в колледж, не важно, какой. Соглашусь с отцом и поступлю на факультет мировой экономики или международных отношений. Сделаю вид, что прислушалась к его аргументам. А оттуда улечу в Этерштейн, подпишу документы и…

Все равно, что случится после. У меня не было свободы выбора, все решилось еще в момент моего рождения. Даже в момент зачатия. Нет, еще раньше, когда отец подписал отказ от прав на трон. Я просто кукла в руках судьбы.

Но одно решение я могу принять самостоятельно: я сделаю все, чтобы больше никто не пострадал.

* * *

— Ты выбрала колледж?

Вопрос отвлек от бездумного разглядывания букв в книге. Я несколько раз начинала читать первый абзац, но так и не поняла его смысла. Что это вообще за книга? Я перевернула ее, прочитала название, но оно тут же вылетело из головы.

— Тереза?

Очередной семейный вечер: папа работает, я читаю на диване. Только у меня было ощущение, что я сижу на раскаленных углях.

— Мисс Митчелл сказала, что мы пропустили сроки, поэтому выбор особо не велик. Присматриваюсь к местному.

Отец прищурился. Он всегда так делал, когда был недоволен.

— Я уверен, что смогу что-нибудь придумать, о каком бы колледже или университете ни шла речь. Мы ведь это уже обсуждали. Можешь выбирать любой, в том числе и за границей.

Я могла бы сделать вид, что учусь в Этерштейне и избежать осложнений. Только вот выглядело бы это смехотворно. Папа не поверит, что я отправилась туда по своей воле.

— Ты ведь принцесса, а значит, должна иметь не просто хорошее, а блестящее образование, — он снова опустил меня с неба на землю. — Я мог бы отправить тебя в Королевский колледж в Лондоне или в Йелль.

С трудом удерживая жгучие слезы, я пыталась подумать о другом, чтобы отвлечься. Идиотка, зачем я устраиваю истерику?

Папа выпрямился на стуле, напряженно глядя на меня.

— Я больше не могу закрывать глаза и делать вид, что все хорошо. Я думал… я надеялся, что все налаживается, но, очевидно, это не так. — Его жесткий голос пугал, и мир съежился до сурового блеска темных глаз. — С тобой явно что-то происходит, и ты, как обычно, держишь все в тайне. Я так больше не могу. Что происходит?

— Все нормально, — промямлила я, вжав голову в плечи и сглатывая вязкую слюну.

— Я тебе не верю, — еще жестче сказал папа, нахмурившись и сверля меня взглядом. — Ты стараешься что-то скрыть, но это мучает тебя с каждым днем все сильнее. Скажи, что случилось, и я помогу.

Вот она — поворотная точка. Сейчас я должна принять решение, которое изменит мою жизнь: какой путь выбрать? За секунду я увидела множество вариантов. И ни один из них мне не нравился. Как сделать, чтобы отец не терзался после моего выбора, и оставить о себе светлые воспоминания? Хотя вряд ли это возможно.

Он ждал, не отводя взгляда. Словно во сне, я произнесла:

— Не хочу уезжать из Портленда. — И добавила: — И от тебя.

— Ты не хочешь уезжать в колледж, потому что хочешь остаться со мной? — переспросил папа. И я не могла понять, радует это его или огорчает.

— Не хочу уезжать в колледж и не хочу уезжать… из страны. Может быть, родилась я и не здесь, но прожила всю жизнь именно в США. Это моя страна. Ты можешь со мной не соглашаться, ведь твое детство прошло в Этерштейне, и я знаю, что ты хотел бы вернуться. Но не я.

— Но еще совсем недавно ты говорила, что хочешь уехать из Портленда и посмотреть мир. Разве нет?

— Это другое, — я помотала головой, избегая его взгляда.

— Почему? Я не понимаю. Объясни.

Он встал, обошел стол и остановился прямо передо мной. Надо мной. Он был повсюду в моей жизни, принимая за меня решения, оплачивая мои расходы, любя меня, считая, что делает мою жизнь лучше. Как и Виктор, он превращал мою жизнь в ад, потому что я тоже любила отца, но не хотела признаваться в этом самой себе. Боялась каждого его слова, понимая, что никогда не оправдаю его надежд.

Я мучительно пыталась подобрать слова.

— Потому что путешественник всегда может вернуться домой, а изгнанник — нет.

Папа нахмурился. Скрестив на груди руки, он растерянно покачал головой.

— Сейчас ты, и правда, изгнанник. Как и я. Но наш дом в Этерштейне. — Его словно осенила идея. — Ты говорила, что хочешь заниматься экологией, охраной окружающей среды. Поверь, как у королевы, у тебя будут почти безграничные возможности. Ты сама сможешь делать реальные вещи.

Хм, умно. Думает меня подкупить?

— В Этерштейне, — я сделала упор на слове. — Мне придется жить там. Уехать сейчас от тебя в колледж — бесполезная трата времени, ведь мы могли бы провести его вместе. Попытаться наверстать все, что упустили.

Я смешивала полуправду с ложью, и меня тошнило от каждого произнесенного слова. Хотя, по сути, я говорила именно то, что чувствовала. Так и случилось бы, если бы в моей реальности не было Виктора. Я сказала правду о своих чувствах. Всю, какая есть. Независимо от причин, я не хотела оставлять папу одного. Если эмпат живет в одном доме с человеком, который его любит, невозможно оставаться равнодушным.

Папино лицо исказила боль.

— Больше всего на свете я сожалею о потерянном времени, — глухо произнес он, — обо всем хорошем, что могло бы случиться с нами.

Глаза предательски защипало. Папа в два шага преодолел расстояние между нами, схватил меня в охапку и, как пушинку, подняв с дивана. На меня выплеснулась лавина таких ярких и сильных эмоций, что я захлебнулась в них, как в морской волне, кидающей в водоворот. Горькие сожаления омыли мощным потоком отчаяния, следом накатило бессилие и опустошенность, оставив привкус едкой горечи. Где-то на дне таились растерянность и волнение, стыдливо прячущиеся за признательностью. И во всем этом безобразии ярко сияла любовь, которая за прошедшие месяцы перестала стесняться саму себя, а готова была с гордостью заявить о своем существовании.

Что же я делаю? Я собираюсь разбить ему сердце.

— Я уверен, что мы сможем что-нибудь придумать, раз ты так беспокоишься обо мне, — расстроенно говорил папа. — Местный колледж не так плох. А когда тебе придется уехать в Этерштейн, чтобы стать королевой… что ж, я поеду с тобой.

Этого-то я и боялась. Но если он поймет, он поможет. Возможно, еще не поздно найти выход из положения?

— Я не поеду в Этерштейн, чтобы стать королевой, — пробурчала я ему в грудь. — Я поеду, чтобы отказаться. Это мое окончательное решение.

Папа замер, и я застыла. Его эмоции как глыбы, которые ворочает десятифутовая волна, ударяли так, что становилось больно. Я отстранилась, успев ощутить его досаду и горечь.

— Тереза, летом я планировал отправить тебя в Этерштейн. Поживешь в Холлертау, познакомишься с дедом. Посмотришь, что все не так страшно, как тебе кажется. У короля огромный штат сотрудников, которые ему помогают. Он управляет страной не один. У него есть помощники.

Я боялась поднимать глаза и не хотела продолжать разговор. Бесполезно. Он заключил сделку, и ставки слишком высоки. Ощутив горячую тяжесть его разочарования, я вырвала руку. Попыталась отступить, но уткнулась в диван.

— Знакомство с дедом ничего не изменит, — выдавила я. — Даже с помощниками я неподходящая кандидатура.

— Это вопрос времени, — заявил отец. — Маркиз — неподходящая кандидатура. Я готов помочь тебе, скажи только чем.

— Отпусти меня. Поддержи мой отказ.

Пришлось посмотреть ему в глаза, и мне не нравилось то, что я там видела. Холодное упрямство пополам с убежденностью, что я всего лишь капризная девчонка. Я чувствовала себя в ловушке, загнанной в угол дичью, уткой, взятой на прицел.

— Король тот, кто стоит на месте, как бы не горела земля под ногами, а не тот, кто удирает, — жестко сказал он.

Не очень-то это справедливо! Он же удрал двадцать пять лет назад. Келли учила меня, что исправлять ошибки каждый человек должен сам. Зачем вмешивать других?

— Я для вас как мячик в теннисе. Вы просто перекидываетесь мною для получения очков. Кто ловчее кинет!

Отец возмущенно выдохнул, а я убрала руки за спину, чтобы он не мог меня поймать.

— Тереза, у тебя неверное понимание ситуации. Ольденбурги правят Этерштейном с тысячи шестьсот пятьдесят девятого года, — отец гнул свое. — Это небольшая страна, но более трех миллионов подданных заслуживают уважения традиций. Сейчас ты последний представитель Ольденбургов Эттерских. Ты не можешь отвернуться от своего долга, у тебя просто нет других вариантов.

Камень в желудке разбился, разрушился, выжигая слизистую, вены и остатки здравомыслия. Я так разозлилась, что не могла вдохнуть. В глазах потемнело и свело скулы.

— Ты перечеркнул это право, когда отрекся от трона! И потом, когда отдал Келли. Я выросла в лесу, умею читать следы и различать птиц по пению. Могу смастерить силки и поймать кролика. Могу сплести из веток шалаш. Могу отправить тебя в нокаут пятью способами. Что-то из этого нужно королеве? Во мне больше от Эбертов, чем от Ольденбургов. И это твоя вина!

Я остановилась, когда закончилось дыхание. Горло саднило. Эхо крика все еще раздавалось в комнатах, когда я вывернулась из ловушки между отцом и диваном и выбежала из кабинета, распахнула входную дверь и ринулась по улице. Куда угодно, только подальше от ошалелых папиных глаз и его королевской расчетливости.

Я бежала и бежала, пока окончательно не сбилось дыхание, и не закололо в боку. Чуть не вырвало, когда попыталась ровно вдохнуть. Я упала на траву, и на секунду показалось, что больше не смогу дышать, что легкие сгорели, пытаясь прокачать через себя такое количество кислорода. Когда хрипы стали тише, я расслабилась и просто легла на газон, царапая его скрюченными пальцами. Отголоски эмоций отца отзывались эхом в сознании, перекликаясь между собой и сбивая с толку.

Если бы отец не отрекся, то после гибели Эрика уже сидел бы на троне. Но он не может. Один пункт в законах первого герцога Эттерского, изданных в пятнадцатом веке, не давал ему возможности отменить свое решение. И даже действующий король не мог это сделать. Но если отец станет регентом, или хотя бы просто наставником при королеве, которой легко управлять из-за ее неопытности, то исправит ошибку...

Я даже дышать перестала, когда мысль сформировалась окончательно. Виктор говорил об этом, он все понимал с самого начала и никогда не объявлял охоту на эмпата. Все это время он рассчитывал получить трон и пытался избавиться от потенциальной угрозы, а когда отец выторговал мою жизнь у короля — попытался воспользоваться моей наивностью и готовностью на все ради свободы. Если бы он дал мне документы пока я сидела в Хольц-Линдене, я бы их подписала, но нужно было дождаться совершеннолетия. Если бы не отец, я могла просидеть под замком в ожидании смерти больше года.

Ватные ноги подкашивались, мышцы горели. Завтра их будет сводить. Слишком большая нагрузка, даже учитывая тренировки. Я попыталась сориентироваться, но в этой части города раньше не бывала. Сплошь низкие одно- и двухэтажные домики, насколько хватало глаз, да слабые фонари вдоль дороги. Пусто и тихо. Похоже на пригород. Даже непонятно, в какую сторону идти, чтобы вернуться обратно.

Я пошла наугад.

По большому счету, и отец, и Виктор хотели заставить меня делать то, что было нужно им. Отец, как и Адаберта, лепил из меня того, кого представлял на моем месте. Никто не спрашивал моего мнения, и альтернатива заключалась только в выборе наименьшего зла. Осознание ловушки, из которой нет выхода, накрывало все сильнее. И ловушка, где я стала жертвой чужого тщеславия, почти захлопнулась, оставив мне только чувство острого несогласия. Всей моей любви не хватит, чтобы объяснить отцу, почему я не могу стать королевой, а его любовь испытывать на прочность я не хотела. Доказать ему, что я чего-то стою можно только тем единственным способом, который невозможен.

Больше никто не умрет, потому что я подпишу отказ и стану позором династии Ольденбургов. Хотя это, в любом случае, случилось бы, реши я сесть на трон. Виктор борется за то, что его по праву. Представляю, какой шок он испытал семнадцать лет назад, когда узнал о беременности Адаберты. Интересно, кто был тем гонцом? Его судьбе не позавидуешь.

Теперь я жалела, что рассказала отцу про эмпатию и эйдетическую память. Противно думать, что он может использовать это против меня. Например, пригласит «специалистов» для изучения и помощи, и меня запрут в лаборатории. Делая что-то для моей безопасности, отец не стеснялся лгать или просто игнорировать мои потребности.

Я вспомнила Келли, ее фотографию, где она счастлива и свободна. Вот и выход. Он всегда находился перед глазами, но как всякий логичный и правильный вариант, скрывался до последнего. Я заблуждалась, думая, что есть только два пути — рискнуть чьей-то жизнью, но стать королевой, или отказаться от трона и лишиться уважения отца. Есть третий путь, которым Келли уже воспользовалась. Бес внутри меня ухмыльнулся.

Мы старались, но у нас ничего не вышло. И даже не будь Виктора, уязвленное самолюбие отца не оставило поля для маневра. Если бы я не родилась, Виктор получил бы трон, а отцу не пришлось бы годами вести партизанскую войну, рискуя собой. Без меня все вернется на свои места.

Часа через два я добрела до цели: одинокий таксофон около заправки. Цифры сами всплыли перед глазами, несмотря на то, что видела я их только один раз, да и то мельком.

Каждый гудок отзывался гневом и отчаянием, но впервые после смерти Келли я точно знала, что делать.

— Алло.

— Мама! Помнишь, ты говорила, что хочешь помочь? Мне нужна твоя помощь. Я должна исчезнуть.