Жизнь продолжалась, несмотря ни на что. За завтраком отец молчал, бросая на меня настороженные взгляды, но терпеть разногласия слишком мучительно. По крайней мере для меня.

— Давай пока сосредоточимся на колледже, если не возражаешь, — произнес отец, когда уже казалось, что он ничего не скажет, и я придумывала, с чего начать разговор. — Об остальном — побеспокоимся потом.

Я застыла с чашкой в руке, собираясь заварить чай. Тон был примирительный, но взгляд мне не нравился. Взгляд человека, идущего против своих убеждений.

— Не возражаю, — я внимательно изучала его реакцию. Вроде бы на его лице мелькнуло облегчение. Пытаясь разгадать эмоции только по внешним проявлениям, я не чувствовала себя уверенно.

— Подумай о специализации в колледже. Я все еще настойчиво рекомендую мировую экономику, международные отношения или политологию. Но, конечно, решать тебе.

Он посмотрел на меня с выражением выполненного отцовского долга, я же смогла в ответ только промычать: «Подумаю». Тогда он удовлетворенно кивнул и скупо улыбнулся на прощание. Я проводила его взглядом, испытывая облегчение от того, что мы не в ссоре, но опасаясь, что ненадолго. Пока вопрос выбора специализации не встанет ребром. Накануне вечером я пару часов провела в интернете, изучая упомянутые им науки и дисциплины, которые туда входят. Отвлекало от мыслей о Викторе. Но вывод напрашивался сам собой: что скучнее мировой экономики? Разве что политология.

Я начала ходить на занятия по айкидо четыре раза в неделю. Приходилось прятать синяки, но отказываться от нового опыта я не хотела. Услышав однажды от учителя: «Айкидо — искусство примирения. Всякий кто намерен драться, разорвал свою связь со Вселенной. Если ты стремишься властвовать над другими, ты уже побежден» — я осталась в замешательстве, но потом воодушевилась, потому что такие убеждения как нельзя лучше вписывались в мое мироощущение. Я осознала, что, осваивая айкидо, я осваиваю искусство проигрыша, приносящего победу. И это требовало колоссальных усилий и концентрации внимания, не только из-за эмпатии, поэтому пришлось записаться еще и в фитнес-центр в том же здании, чтобы сбрасывать напряжение на тренажерах и в бассейне. К тому же это снимало вопросы о том, где я провожу время. Я помнила про GPS-трекинг.

Глазастый объявился. Он приходил заниматься на тренажерах в то же время, что и я, и усиленно делал вид, что увлечен гантелями, и даже не таился. Я специально смотрела на него и дожидалась его взгляда. Все то же самое: мурашки и нестерпимое желание подойти, услышать его голос и его историю. Что за чертовщина? Со мной такого раньше не происходило. Я так привыкла сторониться людей, что мысль заговорить первой огорошила, как в тот раз, когда я провалилась под лед в Монтане. Мы с Келли умудрились заехать в национальный парк Глейшер зимой и отправились в поход по замерзшему озеру. Келли успела поймать меня за капюшон, прежде чем течение унесло под лед, но ощущения изумления и страха потом долго не отпускали. Почти как сейчас, словно мир повернулся ко мне новой незнакомой стороной, о которой я раньше слышала, но никогда не рассчитывала испытать на себе. И что с этим делать?

Я набралась решимости и на очередном занятии попросила у мисс Митчелл прощения за обман. Сейчас мне казалось, что я поступила ужасно глупо. Она вздохнула с облегчением, услышав робкие извинения, и сама дотронулась до моего плеча.

Побыв мисс Митчелл, я устыдилась своих сомнений. Сложно найти более открытого и благожелательного человека.

— У вас с отцом очень необычные отношения, — заявила она. — Вы как будто все время друг друга оцениваете и взвешиваете каждое слово, прежде чем его произнести. — Я опешила, а она добавила: — Но видно, как сильно он тебя любит.

— Папа слишком беспокоится, — буркнула я, думая о его планах на дочь.

— Для родителей вполне естественно беспокоиться о детях, — она улыбнулась.

Я подумала об Адаберте, но ничего не возразила.

Потом вспомнился Хоторн. Я ведь могу набраться храбрости и дотронуться до него, тогда пойму, нравлюсь ему или нет. Если нет, то и думать о нем забуду. Как же этот вопрос выясняют люди, у которых нет эмпатии? Неужели просто спрашивают? Мне пришла в голову одна мысль, и я решила ее проверить.

— Мне придется уехать в колледж. Не хочу оставлять папу одного.

Я положила руку на запястье мисс Митчелл, как бы возвращая жест, надеясь, что моя неожиданная тяга к физическому контакту не покажется ей неуместной. Я ощутила грусть и трепет, когда она подумала о папе, искренний интерес и желание быть рядом.

— Все дети уезжают от родителей рано или поздно, — печально сказала мисс Митчелл. — С этим ничего не поделаешь.

Ее отношение к папе было таким трогательным, что на глаза навернулись слезы.

— Тереза, — воскликнула мисс Митчелл, — не расстраивайся. Вы сможете навещать друг друга так часто, как захотите.

— Конечно, — покорно кивнула я. С мисс Митчелл все понятно. Только мне стало еще хуже, словно, позволяя мисс Митчелл влезть в нашу жизнь, я лишала чего-то себя. Частички отца?

Дома по ночам я долго размышляла о будущем. В другой жизни, если бы все обстояло иначе, и у меня был реальный выбор, я бы хотела стать экологом и заботиться о животных или растениях. Папа принял мой выбор профессии настороженно, и не очень благосклонно, тогда как мне выбор казался логичным: я бы могла заниматься именно тем, что больше всего люблю, и мне не пришлось бы проводить много времени с людьми. Лучше мечтать о будущей профессии, чем содрогаться, представляя, какой следующий дьявольский план обдумывает Виктор, или пытаться убедить отца, что я — плохая кандидатура на пост королевы Этерштейна. Хотя кого я обманываю? Даже если Виктор не доберется до меня, отец не допустит, чтобы я позорила семейное древо профессией эколога.

* * *

— Тереза, что с тобой происходит? — тревожный вопрос отвлек от печальных размышлений над тарелкой.

— Ничего, — ответ вылетел автоматически.

— Нет, что-то определенно не так, — отец с сомнением склонил голову. — Последнее время ты какая-то хмурая. Может, расскажешь? Что-то случилось?

Он устремил на меня пристальный взгляд.

— Я тут подумала, — протянула я, не зная, куда девать глаза, — было бы неплохо съездить в путешествие. Посмотреть мир. Я ведь не была нигде, кроме США.

— Этерштейн тебя категорически не устраивает? — озадаченно спросил папа, застыв с бокалом в руке.

— В мире еще двести пятьдесят одна страна, — выдавила я, теребя салфетку в руке. На днях я проходила мимо туристического агентства. Удивительно, как много существует мест, куда можно поехать.

— То есть ты определилась с тем, чем хочешь заниматься в будущем? — он поставил бокал на стол. — Собираешься путешествовать.

Его неодобрение словно материализовалось перед нами в воздухе, сгустилось колючей тишиной и намекнуло на очередной выговор.

— Почему бы и нет, — внутри все запротестовало. Не хочу покидать это пристанище — первый настоящий дом в моей жизни. Тем более ради трона. — Я не привыкла так долго находиться на одном месте. Смена обстановки не повредит.

Папа продолжал хмуро смотреть, а я ненавидела себя за каждое слово.

— И куда конкретно ты хочешь уехать? — сухо спросил он.

— Неважно. Можно, например, устроить путешествие по островам на полгода. Но я хотела бы, чтобы ты поехал со мной.

На его лице мелькнуло облегчение, и на долю секунды я поверила, что мой наивный план сработает.

— Тереза, мы обязательно съездим в путешествие, если тебе так хочется, но не сейчас. Я ведь исполнительный директор компании, на мне куча обязательств. Я не могу просто взять и уехать на полгода.

— Понимаю, — разочарование холодком пробежало по телу.

Папа встал и подошел, сев ближе.

— Дело только в этом? В желании сменить обстановку? — он требовательно заглядывал мне в глаза. — Больше ничего не случилось?

Я прокляла его чертов родительский инстинкт и помотала головой.

— Ничего не случилось. Я сморозила глупость. Конечно, ты не можешь уехать надолго.

Я попыталась сделать вид, что ужинаю, и мне, как ни странно, удалось, но папа продолжал наблюдать.

— Ты боишься Виктора? В этом все дело? — с неожиданной злостью спросил он.

— Нет, — быстро ответила я и похолодела: неужели он в курсе подарка?

— Тереза, действия и, тем более, его желания не имеют значения. Пойми, уклоняясь от исполнения своего долга, ты даешь дорогу Виктору. Ты сама видела на что он способен. Неужели хочешь, чтобы такой человек правил страной? Да и мой отец не хочет видеть его на троне. Король рассчитывает на тебя.

Закружилась голова — то ли от страха, то ли от злости. Король не хочет видеть на троне племянника, но согласен на внучку, с которой даже не знаком? Виктор же не согласен. И да, я видела на что он способен.

— С чего он решил, что я подхожу больше? Он меня даже не знает.

— Тереза, ты сама отказываешься с ним знакомиться, — отец приподнял брови.

Я выпрямилась на стуле, швырнув на стол салфетку. Неужели король в таком отчаянии? А когда я стану королевой, Виктор просто отступиться?

— Ты не отозвал охрану. Значит, опасность есть? — и не сказал, что за договор они заключили с Виктором, словно это было неважно.

— Ты член семьи публичного человека, хоть и теоретическая, но опасность всегда есть, — отчеканил отец. — Чего конкретно ты боишься, объясни?

Я уткнулась в тарелку, пытаясь придумать, как выйти из положения и сказать ему то, что он хочет услышать. Ведь очередное заявление о том, что я не могу быть королевой, он снова пропустит мимо ушей.

— Пригласи мисс Митчелл на ужин.

— Что? — он застыл с салфеткой в руке.

— Ты ей нравишься, и она тебе тоже, — заявила я и добавила: — Ужасно смотреть, как вы мучаетесь.

Обескураженный папа откинулся на стуле и ошеломленно смотрел на меня.

Через пару дней за завтраком я нашла около тарелки два билета на Канары. Семь дней на островах? Еще совсем недавно я бы разволновалась от предвкушения, но теперь это казалось последним желанием перед казнью. Фотографии океана и скалолазов выглядели как насмешка. Но разве я не имею права на маленькие удовольствия?

* * *

Наступило и миновало хлопотное и полное неожиданностей Рождество. Келли никогда его не отмечала. Мы и елку-то не наряжали. Зато директора крупной компании приглашали на Рождественские вечера в Городской Совет, в Театр балета, в Музей Искусств, в Хоккейный клуб, в другие компании и холдинги. Иногда я ходила с отцом, памятуя об обещании самой себе больше практиковаться с чужими эмоциями. К тому же у меня появилась отличная возможность отметить все праздники Рождества, которые я пропустила за столько лет. Тщательно избегая любого физического контакта, я отлично проводила время, наблюдая за гостями с подоконников, из-под сцен и закулисья, с галерок и верхних трибун. Журналисты постепенно теряли ко мне интерес, как и предсказывал папа, и вели себя не так назойливо. В последней статье я именовалась «прелестным призраком» и «особой со своеобразным воспитанием», потому что никому из журналистов не удалось меня поймать и допросить.

Я выучила расписание Хоторна и в дни его дежурств сидела дома, избегая его взглядов и ощущения, будто потеряно что-то важное. Но я ведь ничего не теряла. Логика боролась с эмоциями, и эта борьба утомляла, как соревнование с течением. Неужели папе и мисс Митчелл так же тяжело? Они ведь тоже прячут чувства, не высказывают их.

Миновали и наши каникулы на Канарах. Зима в Портленде добавила в расписание дожди и слякоть. Я не возражала, я любила дождь. Даже если он заставал меня на улице, подставляла струям лицо, прислушиваясь к силе ветра, вечным стихиям и бесконечному циклу природы.

Жизнь приобрела цикличность, пусть и не очень надежную, но все же предсказуемую. По крайней мере до тех пор, пока папа и Виктор придерживались тактики наблюдения. Нарезая многочисленные круги в бассейне или оттачивая приставной шаг и шаг со сменой ноги в додзё, я пыталась, уже в который раз, найти выход из сложившейся ситуации. Все дело во мне. Я — источник неприятностей для всех, кого знаю, особенно для одного отрекшегося принца. Я вообще не должна была появляться на свет, но это случилось, и теперь нужно придумать, как свести к минимуму последствия катастрофического факта.

Папа больше не заговаривал о колледже или о престолонаследии, но я чувствовала, что эти темы ему отнюдь не безразличны. А еще он боролся с горьким разочарованием, и мне казалось, что в каждом его взгляде сквозило огорчение. Его нарастающие колебания и двойственность странным образом отдавались во мне головокружениями при касаниях.

Я словно очутилась посреди минного поля, где каждый следующий шаг может привести к катастрофе. Боюсь, в какую бы сторону я не повернула, станет только хуже. Особенно когда Виктору надоест ждать.

* * *

Выйдя из раздевалки фитнес-центра в пустой холл, я застыла. Как будто во сне ощутила, как сзади закрылась дверь, и еще чужое присутствие за спиной. Впереди за кофейным столиком сидел Виктор. Как только я увидела его, сила духа испарилась, оставив только дрожь в коленях и желание бежать.

Виктор, сидя в тесном пластиковом стульчике, словно на троне, небрежно помахал рукой:

— Присядь рядом, милая племянница.

Охранник Виктора равнодушно подтолкнул. Я села, охваченная оцепенением. Даже помощи попросить не у кого: ночью на фитнесе никого нет. Да и кто поможет?

Виктор источал любезность и благодушие. Мне стало тошно от мысли, что на самом деле он этого не чувствует.

— Ты отлично выглядишь, — премило улыбнулся он. — Прогулки и плавание явно идут тебе на пользу.

Что ж, я знала, что он за мной следит, и это не должно было так уязвить.

— Слышал, ты строишь планы на будущее. Думаешь о поступлении в университет?

Я молчала, глядя в пол, и ждала, когда он скажет, зачем пришел.

— Мне кажется, ты не совсем верно понимаешь ситуацию, в которой оказалась. Отец морочит тебе голову. Я расскажу, как все будет.

Игры в доброго дядюшку закончились. Я подняла на него взгляд. Он с большим вниманием встретил его и усмехнулся, ожидая реакции, но я молчала.

— Твое поведение не облегчает нам обоим жизнь.

Мое поведение?? Я не выдержала.

— Что вам нужно? — голос прозвучал на удивление твердо.

Виктор расплылся в улыбке.

— О, сущая мелочь, недостойная отнимать у тебя время. Всего лишь трон.

— Так забирайте, — процедила я. — И оставьте меня в покое.

Я подумала о папе и его планах. Виктор склонил голову, рассматривая меня как экспонат на выставке.

— К сожалению, все не так просто. Тебе нужно подписать отказ.

— Дайте документы. Я подпишу, — только бы ушел.

— Чтобы твоя подпись имела законную силу, нужно подождать, когда тебе исполнится восемнадцать. И сделать это нужно в присутствии королевского юриста и прочих болванов. До тех пор я хочу быть уверен, что мы понимаем друг друга. — Он наклонился ближе. — Король сошел с ума и на склоне лет издает один за другим бестолковые указы. Назначил жалкую девчонку своей преемницей. И даже не задумывается над последствиями. — Он фыркнул и многозначительно посмотрел на меня. — Нужно твое право на рекомендацию. Ты отдашь трон мне, а не просто откажешься. Мы понимаем друг друга?

Теперь ясно, что ему было нужно. Надеялся впечатлить меня добротой и щедростью, а когда не сработало, пошел легким путем. Я уже знала, что он скажет дальше. Вполне вписывалось в его характер. Виктор с усмешкой наблюдал за моими размышлениями.

— Тебе не нужно делать ничего особенного. На следующий день после своего совершеннолетия ты приедешь в аэропорт Портленда. На стойке регистрации тебя будут ждать билеты первого класса. Ты ведь принцесса и достойна самого лучшего. — Меня передернуло. — Сядешь на самолет и прилетишь в Этерштейн, где тебя встретят мои люди и проводят в Холлертау. Там ты подпишешь документы. Твой отец не должен последовать за тобой. Как ты этого добьешься — твоя проблема.

— И как я это скрою? — со злостью спросила я. — Я все время на виду. Он приставил ко мне охрану.

— Твоя забота. Сама выбрала сложный путь. Но не забывай следующее, — он наклонился ко мне, и я увидела карий цвет его радужки и почувствовала его властное торжество и самодовольство без касания, — у тебя есть семь причин сделать все так, как я скажу: твой отец, семья Эбертов и милая учительница, которая ходит к вам почти каждый день. — И небрежно осведомился: — Вроде бы сына Эберта зовут Джереми.

Ужас от его слов медленно заползал в мозг, как яд, выжигая все хорошие воспоминания за последние несколько месяцев. Защипало глаза. Не стану плакать при нем. Так я не унижусь!

— Мы с тобой похожи, милая племянница, — вальяжно заявил Виктор.

— Мы нисколько не похожи, — покоробила мысль, что он нас сравнивает, и я сжала кулаки.

— Мы оба знаем, чего хотим, — он улыбнулся еще шире. — Я знаю, что для тебя важнее свободы. В конце концов, свобода — лишь фикция, самообман. Зачем тебе свобода, если не останется никого, с кем ты могла бы поговорить? И кстати, ты только выиграешь, подписав документы, — продолжил Виктор, рассматривая свои ногти. — И сможешь идти на все четыре стороны. Я ведь знаю, что трон тебе не нужен, и ты была бы рада избавиться от столь тяжкой ноши.

Виктор пребывал в благодушном настроении, широко улыбался и снисходительно смотрел на меня.

— Но король хочет видеть на троне меня, — услышала я свой голос. — Как быть с ним?

Виктор презрительно усмехнулся.

— Король — старик. У него глухота и маразм. Не стоит рассчитывать на его помощь или поддержку. Он того и гляди встретится с праотцами. А я еще раз готов дать тебе возможность поступить правильно.

— Вы не даете мне возможностей. Вы меня шантажируете!

Зачем я с ним спорю? Я прикусила язык, чтобы не ляпнуть что-нибудь еще. Теперь, когда у меня силой пытались отнять то, от чего я в любом случае собиралась отказаться, во мне поднималось упрямое несогласие.

— Я предлагаю сделку, и тебе лучше согласиться, — Виктор скривил губы. — И помалкивать. У нас с тобой уже есть один секрет на двоих. То колье, которое я подарил тебе на семнадцатилетие. Ты ведь не сказала о нем отцу?

— Я его выбросила.

— Но отцу не сказала, — Виктор буквально потирал руки от удовольствия.

Я поняла. Я идиотка, боже, какая же я идиотка! Он проверял, скажу я отцу или нет, испытывал на прочность наши с ним отношения.

— Почему вы так решили? — отчаянно-глупый вопрос.

Виктор слегка пожал плечами:

— Если бы сказала, кузен уже достал бы меня глупыми вопросами, а возможно и визитом. Он слишком щепетилен во всем, что касается тебя, особенно сейчас, когда ситуация так деликатна. Наше перемирие…

— Фикция! Ваше перемирие такая же фикция, как моя свобода.

Правду осознавать горько.

— Да, пожалуй, ты умнее, чем кажешься, — Виктор с интересом посмотрел на меня.

Я попыталась сглотнуть комок в горле. Все это время я жила в мире иллюзий. Наверняка отец понимал с самого начала, но ради меня старался показать, что все хорошо. Какая же я идиотка, просто дура! Бессилие и беспомощность лишили последних сил.

— Отец узнает обо всем. О любой нашей сделке.

— Безусловно, но твоя задача не дать псу сорваться с цепи.

Как Виктор смеет так говорить о папе?

— Твой отец сейчас занят самообманом. Ради собственного успокоения делает вид, что держит ситуацию под контролем. Пусть так и останется. Он мне не нужен, если, конечно, не решит настрогать еще детей. Мне нужна ты.

— И вы никого не тронете, — мои слова, словно последняя попытка утопающего ухватиться за пустоту.

— Не трону, — кивнул Виктор. — Если все сделаешь правильно. Хотя один раз ты уже ослушалась, — он улыбнулся, и по спине пробежал холодок. — Я делаю все ради тебя, хочу, чтобы ты была в курсе и могла управлять ситуацией. В той мере, в какой я тебе позволю. Похищать тебя, знаешь ли, слишком хлопотно. Будет куда проще, если ты придешь сама.

— А если отец вмешается?

Виктор несколько секунд смотрел на меня, и я чувствовала, как он свирепеет, теряя маску благодушия.

— Мне плевать на Рейнера. Вмешается, ему же хуже. — Он премило улыбнулся. — Твой отец ведь ничего тебе не сказал о сделке, которую заключил с королем?

Виктор с неподдельным интересом рассматривал меня, не ожидая ответа на риторический вопрос. Так сделка была с королем, не с Виктором!

— Рейнер рассчитывает вернуться в семью. Он привозит тебя в Холлертау, чтобы ты могла взойти на трон и остается, возможно, как регент, а король гарантирует твою защиту. От меня. Идиоты! Ситуацию в Этерштейне контролирую я. Тебя никто не защитит. Так что выбирай сама, что будет дальше.

Чувства, которые я испытала, было невозможно пережить. Поэтому они просто осели тяжелым камнем в желудке, ожидая часа разрушения. Себя и меня.

Виктор наклонился ближе, и его гнев отбросил меня на спинку стула.

— Ты — единственная, кто стоит между мной и троном. И я с удовольствием убью тебя, как только представится такая возможность. Радуйся, что сейчас живая ты ценнее, чем мертвая.

Весь мир заслонили его глаза, наполненные жаждой превосходства и безумием. От ужаса я не могла пошевелиться, хотя больше всего на свете хотела отвернуться или хотя бы закрыть глаза. Если он сейчас дотронется, если меня коснется его черная глубина, я закричу.

— Так мы договорились? — небрежно спросил он, откинувшись на спинку стула.

Я смогла вздохнуть, когда его аура перестала подавлять. Попыталась кивнуть, но не могла понять, справилась или нет. Но потом Виктор удовлетворенно хмыкнул.

— С тобой приятно иметь дело, милая племянница. Возможно, я предложу тебе работу при дворе. Хм, в канцелярии, например.

Он рассмеялся, довольный собственной шуткой, встал и властным жестом положил руку на мое плечо. Я вздрогнула как от удара. Виктор наслаждался ситуацией. Находясь почти в экстазе, он наверняка уже представлял, что сделает со мной, когда я приеду. Он просто купался в лучах самодовольства.

— Что ж, мне пора, ненаглядная племянница. Надеюсь на скорую встречу.

Я с содроганием ждала еще одного его прикосновения. Этакое дружеское похлопывание по плечу на прощание, вполне в его духе. Но он просто направился к выходу, и четверо охранников, окружив его в кольцо, последовали за ним.

Не знаю, сколько я сидела, оглушенная и растерянная. Слезы вытекли и успели высохнуть. Дрожь в коленях прекратилась.

Сзади открылась дверь, я вздрогнула и повернулась. Девушка в спортивном костюме с полотенцем в руках на секунду застыла у дверей женской раздевалки, испугавшись моего движения, затем просто прошла мимо. Надеюсь, это еще одна любительница ночного фитнеса, а не моя паранойя. Я как будто впервые глубоко вздохнула с того момента, как увидела Виктора и только теперь очнулась. Посмотрела на часы — два ночи. Наверное, уже пора домой. Мозги, сплавленные испугом, никак не хотели работать.

Мысль, что пока я была в душе, Виктор ждал за стеной, вызвала приступ тошноты и головокружения. Как он обошел охрану? Сегодня на смене не Хоторн, и мне стало стыдно за чувство облегчения. Рядом с Виктором всегда кто-то умирает.

Папа наверняка уже волнуется, хотя и знает, что я частенько хожу плавать ночью. У меня защипало глаза. Он не волнуется, а просто пасет, чтобы, когда придет время, я сделала то, что нужно ему; делает вид, что все хорошо, выжидает, как и Виктор. Бес внутри подсказывал, что я должна испытать ненависть, но ненавидеть отца не получалось. Вместо этого накрывало опустошение и бессилие: мои желания ни черта не стоят.

Как же отец поступит, когда я отдам трон Виктору? Порадуется, что его дочь жива, или изгонит из своей жизни, как сделали с ним? Я попыталась задуматься и о других возможностях, но утомленный стрессом мозг отказывался выжать хоть одну здравую мысль.

Выходя из фитнес-центра, я приготовилась ко всему: трупу охранника на дорожке перед парковкой, наряду полиции или гневному Шону Рейнеру, вставшему на мою защиту. Но на улице меня встретили тишина и тусклые фонари на парковке. Звук моих шагов гулко отдавался от стен, пока я шла к машине. Если папа внедрил своего человека в Хольц-Линден, почему бы тоже самое не сделать Виктору?

Заглянув в телефон, я обнаружила, что папа звонил три раза и написал два сообщения. Надо возвращаться домой. Для него ничего не должно поменяться.

Я перезвонила из машины. Он сразу взял трубку.

— Где ты?

— Была на фитнесе, — я прокашлялась. — Еду домой.

— У тебя все хорошо?

Я напряглась. Он что-то знает?

— Д-да, все хорошо, — мой голос прозвучал слишком неуверенно.

— Кое-что произошло. Ты только не переживай, пожалуйста.

— Что случилось? — я похолодела.

— Джереми. Он ехал на велосипеде и… попал под машину. — Я перестала дышать. — Я звонил тебе, хотел рассказать, но ты не брала трубку.

— Он в порядке?

— Пока сложно сказать. Идет операция. Мы ждем в коридоре.

Я представила себе убитых горем Лорейн и Ника, и мне стало плохо. Мутная липкая тошнота поднималась из глубины, превращая в безвольное желе.

— Я сейчас приеду. В какой вы больнице?

Сидеть в коридоре в ожидании приговора, не в силах ничего предпринять — самое худшее, что может случиться с родителями. И я испытала это в полной мере, когда обнимала Ника и Лорейн. Их страхи и горе физически витали вокруг, не давая забыть, что трагедия — моя вина. Виктор не мог уехать просто так, не преподав мне урок. Как всегда, используя других.

Я внимательно наблюдала за папой. Знает ли он, что Виктор прилетал в Портленд? Наверняка он следит за ним, как и Виктор за нами. Но ничто в его поведении не показывало, что он озабочен кем-то еще, помимо Джереми.

Если Джереми умрет, значит, это моя вина. Все равно, что его убила я. Я стиснула челюсти, чтобы успокоить дрожь, но стало только хуже.

Наконец к нам вышли врачи, сообщив, что операция прошла благополучно и Джереми поправится. Конечно, предстоит еще длительный период реабилитации, но это уже не имело значения. Главное, он выживет. Пока родители внимательно слушали, что говорил врач про реабилитацию и уход, я отошла в сторону и прислонилась к стене, отвернувшись от всех. На сегодня у меня закончился адреналин. Внутри поселились пустота и гадкое сосущее чувство под ложечкой. Инстинкт Лорейн с самого начала говорил ей правду: я несу опасность ее семье.

— Тереза? — неслышно подошел папа, и я вздрогнула. — Ты как?

— Все хорошо. Просто… слишком сильно.

Слова прозвучали двояко, и папа понял их так, как я и рассчитывала, предположив, что мне тяжело вблизи такого сильного источника эмоций.

— Тогда езжай домой. Ник и Лорейн не обидятся. Я пока останусь с ними, — он задумчиво смотрел на них, беседующих с врачом. — Я многим им обязан.

Как и я! Но из-за меня мать Ника мертва, а его сын может остаться инвалидом. У меня нет прав быть рядом с ними и утешать, эту вину искупить невозможно.

— Да, я пойду. Извинись за меня перед ними.

— Будь осторожна, — отец легонько меня обнял и отпустил. Со мной осталась его грусть и любовь, но теперь я не могла ее принять.

* * *

Дом встретил темными окнами и тишиной. С чего я взяла, что здесь станет легче? Теперь, когда по дому свободно разгуливали шпионы Виктора, он больше не казался безопасным.

Я устало прислонилась к стене и закрыла глаза. Как только подумала о Викторе, снова возникло гадкое сосущее чувство под ложечкой. Он не оставил выхода, кроме как согласиться с его планом. Но что сказать отцу? Каждый раз, когда я заикаюсь об отречении, он готов предать меня анафеме. Как объяснить ему визит в Холлертау? Сделать вид, что поддалась на уговоры и еду знакомиться с дедом? А что будет, когда он узнает, что я подписала отказ в пользу Виктора? Возненавидит меня?

В отличие от отца и Виктора, я ничего не понимала в королевских интригах. У меня не было ни одного преимущества, а только дикий страх и возмущение против людей, которые втянули меня в свои разборки. Нет никакого смысла оставаться в Портленде, разрываясь меж двух огней.

Нужно бежать! Бежать как можно дальше.

Паспорт. Я ринулась в кабинет. Я видела свои документы, когда мы летали на Канары. Почему не догадалась забрать? Перерыв все полки и обшарив стол, ничего похожего на документы я не нашла, а в одном из ящиков кроме бумажного барахла снова наткнулась на старые часы с оборванным ремешком. Верхний ящик стола оказался закрыт на замок, и ключа поблизости не нашлось. В голове услужливо возникла страница из простенького шпионского романа, который я читала в больнице. С книгами там было плохо, но зато в романе подробно описывалось, как вскрыть замок. Я сбегала к себе и принесла две тонкие шпильки для волос. Делая все точно, как в книге, я с болезненным любопытством ждала, что выйдет. Возиться пришлось почти час, но, в конце концов, замок щелкнул, и я выдвинула ящик. Там лежало три конверта.

Схватив верхний и вытряхнув из него содержимое, я ахнула. Там оказались фотографии, и на них была я. На первой фотографии я сидела за деревянным столом с резными ножками в гостиной Хольц-Линдена. На мне было одно из шикарных платьев для принцесс, на бледном лице застыло хмурое выражение. Я исподлобья смотрела на того, кого здесь не видно. Рядом — Адаберта. Поза изящна, на лице легкая улыбка, годная на все случаи жизни. Сцена из акта «Фарс».

На другой — я стояла в той же гостиной и смотрела вниз из окна, сосредоточенно нахмурив брови. Клетка с попугаем частично попала в кадр, и он, понурый и печальный пленник, уставился туда же. Я помню этот момент. Я изучала внутренний дворик на предмет слабых мест.

На третьей фотографии синеглазая красавица в сапфировом платье гордо шествовала через зал под руку с Виктором. Она была очаровательна настолько же, насколько холодна. И сильно похожа на Адаберту. Я ужаснулась. Эта та самая кукла, которую старательно лепили из меня Виктор и моя мать.

Отец следил за мной, пока я жила у Виктора, видимо, через Шлоссера.

В следующем конверте лежали фотографии Виктора. Он — в большом зале, который я никогда не видела, среди вычурных лепнин и гравюр на стенах. Он — в окружении серьезных мужчин в костюмах, словно на собрании. Он — на фоне портлендского аэропорта у машины. Так отец знает, что Виктор сегодня прилетал? На самом краю фотографии маячило лицо Крюгера. Снимку никак не меньше семи месяцев, а, скорее всего, больше. Было еще много фотографий Виктора в этом конверте и в другом. Никаких документов.

Я бессильно опустилась на пол. Что за затмение на меня нашло? Разве можно сбегать, если Виктор настроен серьезно? Если исчезну, оставив его с носом, он разозлится и пойдет по списку. А вдруг он убьет Саманту?

Собирая фотографии и складывая их обратно в ящик, я задержала взгляд на синеглазой красавице — мой единственный бал в Этерштейне в статусе принцессы. Только значит ли это хоть что-то? Когда я подпишу бумаги, Виктор, скорее всего, меня не отпустит, а просто убьет.

У меня есть еще полгода до совершеннолетия. Я смогу провести их здесь, с папой, Ником и его семьей, сама распоряжаясь своей жизнью. Смогу выходить на улицу и гулять, когда захочу; смогу поехать в гости к Нику; сходить в кино или парк Форест; набраться решимости и заговорить с Хоторном. У меня есть еще шесть месяцев.

Я еле доплелась до своей комнаты, с трудом переставляя тяжелые ноги. Не включая свет, кинула рюкзак в угол, заметив огонек внутри — телефон. Испуг переборол сонливость: вдруг у Джереми осложнения?

— Алло!

— Тереза, как хорошо, что удалось достать твой номер. Только не бросай трубку. Пожалуйста!

Неуверенный голос Адаберты откликнулся ворохом тягостных воспоминаний. Сдавило горло, и я не смогла ничего произнести.

— Пожалуйста, милая, дай мне возможность все объяснить. Я осталась совсем одна и мне так страшно...

— Что тебе нужно? — выдавила я. Сбежав из-под назойливой заботы Адаберты, я вспоминала о ней всего несколько раз, и каждый раз это были горькие воспоминания.

— Тереза, маркиз вовсе не собирался нам помогать. Он меня выгнал, представляешь? После всего, что я для него сделала, он меня просто выгнал, — она тараторила, словно боялась, что я ее остановлю. — Я ему больше не нужна. Но ты могла бы что-то сделать…

— Что-то сделать? — от злости и возмущения в голове резко запульсировала боль. Виктор обложил со всех сторон. Теперь еще и Адаберту подослал? — Что, например?

— Но… — она растерялась и замолчала. — Ты же герцогиня. Ты пойдешь на аудиенцию к королю и объяснишь ему ситуацию. Со мной так нельзя. Я же твоя мать.

— Оставь меня в покое! — Хотелось кричать, и я заорала, швырнув телефон об стену: — Вы все, оставьте меня в покое!

Телефон ударился о стену и мелкими кусочками разлетелся по комнате. Стало горько и грустно, и я сползла на пол. Рыдания душили, я больше не могла сдерживаться. Если сделаю то, что велит Виктор, предам ожидания отца и рода Ольденбургов. Но если решу бороться за трон, пострадает кто-то из близких мне людей. И что делать?

Когда слезы закончились, я задумалась о еще одном пути, которым мне не случилось следовать. Пути, где я стала бы дочерью Адаберты Ланге, а она использовала бы меня, чтобы выбить местечко при королевском дворе и гореть фальшивым светом. А сейчас она не стесняется по заданию Виктора преследовать брошенную дочь звонками среди ночи, чтобы отвлечь себя от подавленности и бессмысленных занятий. Вряд ли ее желание поговорить продиктовано настоящей заботой. Прокручивая в голове ее просящие интонации, я изо всех сил убеждала себя в этом.