Я не могу больше относиться к ним как к фигуркам из прошлого. Все изменилось. Думаю, рано или поздно, это все равно бы случилось.

Почему нас не предупреждали об этом более опытные операторы? Или предупреждали, но мы не понимали их? Что толку теперь думать на эту тему. Осталась пара часов лета до аэродрома. До которого мы не долетим.

...Ровно…ровно…ровно... БЗАНГ — мощный хлопок сотрясает самолет. Машину качнуло в воздухе. Что это? Что-то произошло, там, с другой стороны самолета, которая мне не видна! Похоже, двух часов у нас не будет...

В СПУ раздаются встревоженные голоса:

— Бортмеханикам доложить о повреждениях. Прием... Повторяю, доложить о повреждениях. Как слышите?

— Командир, подож... Сейчас, смотрим... Помощник полез в крыло...

Самолет плавно теряет высоту. Пилот ведет машину по «ниточке», опасаясь сделать резкое движение рулями. И это самое верное решение, пока не будет полной ясности с состоянием техники.

Наконец слышен доклад борттехника. И он не утешителен:

— Командир, дело плохо. Лопнула труба переднего лонжерона правого крыла. Плоскость «дышит» как живая. Отошла система управления элеронами. Начинают расходиться бензопроводы правой группы моторов. Пока не начался пожар, нужно глушить правые движки.

В эфире застывает напряженная тишина. Доклад борттехника слышал весь экипаж. Каждый понимает, что ситуация критическая. Сейчас огромный груз ответственности лег на плечи командира воздушного корабля. Прикажет летчик покинуть машину с парашютами — но самолет еще над вражеской территорией. Это верный плен. Продолжить полет — а где гарантия, что самолет не развалится в воздухе или не полыхнет громадным факелом? Щелчок СПУ бьет по натянутым нервам:

— Штурман, сколько до линии фронта?

Секундная заминка:

— Еще полсотни километров.

— Понял тебя — и снова тишина. А вслед затем, почти нежный голос командира:

— Правый стрелок, Бердыев, как себя чувствуешь?

— Штаны пока сухие, товарищ командир! — но по голосу слышно, что стрелку вовсе не так весело, как он пытается показать.

— Не укачивает?

— Да нет. Тут как в люльке...

— Так ты смотри, не усни...— и тональность голоса резко меняется:

— Борттехник, правые моторы вывести на режим малого газа. Послать помощника в крыло для постоянного наблюдения за бензопроводами.

— Товарищ командир, ведь моторы же остынут и заглохнут, если на малом газу держать.

— Руками грейте, дышите на радиаторы, делайте что хотите— моторы должны работать, это приказ.

Борттехник молчит. Он отлично понимает правоту слов командира. На самолете нет системы флюгирования винтов. И если остановить двигатели, то лопасти воздушных винтов упрутся в набегающий поток огромными щитами, еще больше надламывая поврежденный лонжерон. Пока винты вращаются, хотя бы и медленно, есть шанс, что пилотам удастся вести машину ровно, парируя «кривую» тягу моторов. Борттехник поворачивает голову и натыкается на ждущий взгляд своего помощника. Утвердительно кивает:

— Давай.

Они давно летают вместе и понимают друг друга без длинных разговоров. Ясно, что в случае разрыва бензопроводов, шансы выбраться из недр крыла и спастись будут минимальными. Помощник молча исчезает в боковом люке. Борттехник окидывает взглядом свою приборную панель — необходимо удержать режимы правых моторов «на грани» и не допустить остановки.

Метр за метром покалеченная машина теряет высоту и наконец, как корабль, получивший смертельную пробоину, погружается в глубину облачного слоя.

Ствол турельного пулемета левой подшассийной установки размеренно поворачивается то вправо, то влево. Вращение тяжелой турели позволяет лучше контролировать пространство в рабочем секторе. А также помогает согреться стрелку. Но вот тяжелые мысли работа отогнать не в силах:

— Значит, говоришь, «попадание зенитного снаряда на такой высоте маловероятно»? А на ТАКОЙ?

Под самолетом проносятся хорошо различимые леса, укрытые снегом поля, редкие дороги. Только, какое там к черту— «проносятся»? Скорее проползают как сонные улитки. Путевая скорость упала, наверное, вдвое. Свет солнца безжалостно высвечивает в морозной дымке зимнего неба темный силуэт огромного четырехмоторного самолета. Коричнево-зеленый камуфляж не выдавал машину в ночном небе, а днем, на фоне заснеженной земли, делает окрас машины кричаще-ярким. Может, на самом деле, он и не так ярок, как кажется стрелку левой подшассийной установки. Но каждый раз, когда в его поле зрения вплывает пятнисто-полосатая труба фюзеляжа, ему кажется, будто самолет кричит немецким зенитчикам и истребителям: «Эй, смотрите— вот он я!»

В СПУ тихо, люди сосредоточенно выполняют свою работу. Каждая частица организма, именуемого «экипажем дальнего бомбардировщика ТБ-7», понимает, что вернуться на свой аэродром можно только общими усилиями. Все или никто.

— Да, именно так — все или никто. А еще, у них есть — надежда. Я знаю, что машина не долетит. Но сейчас я тоже член экипажа. И как там говорили древние римляне: «Дум спиро — сперо»? Пока дышу — надеюсь...

Шорох в наушниках шлемофона, голос штурмана:

— Командир, проходим линию фронта.

Долгое молчание, затем голос пилота:

— Стрелки, смотрите внимательнее. Борттехник, как лонжерон?

— Держимся.

— Хорошо.

Откуда-то из-под ног в поле зрения стрелка вплывает кусок поля, перечеркнутый зигзагами траншей. Присыпанные снегом, они выглядят заброшенными и пустыми. Однако почерневшая коробка корпуса какой-то бронемашины, застывшая посреди закопченного круга на обтаявшем снегу, доказывает, что жизнь там есть. И очень горячая.

Исчезает за килем самолета небольшой перелесок, изрытый свежими воронками. И снова внизу потянулись ярко-белые поля.

— Да, ведь мы уже пересекли линию фронта! Под нами своя земля!

Стрелок ожидал, что вот-вот будет команда покинуть машину с парашютами. Ведь не мог же командир всерьез надеяться посадить машину с надломленным крылом? Вместо этого, ранее не слышанный стрелком голос, прохрипел в эфире:

— Я — курсовой стрелок, вижу впереди-выше пару «худых»...

— Стрелкам— к бою!

Команда совершенно излишняя. Доклад по СПУ слышали все. Но, тем не менее, по корпусу самолета как будто пробежала дрожь. А может, и вправду — пробежала? Машина чувствовала тревогу, передающуюся от экипажа, и тоже готовилась к бою.

Дзынь! Турель упирается в правый ограничитель.

— Спокойно, спокойно... Отсюда немецкие истребители все равно не увидеть. Пока они не зайдут с кормовых углов. Но все же лететь навстречу опасности спиной, как-то неприятно. Даже между лопаток зачесалось. Ничего, потерпим. А, может, немцы и не рискнут с нами связываться? Бомбардировщик несет мощное оборонительное вооружение, а про сломанный лонжерон им неизвестно.

— Ну да. А то, что самолет идет днем и на малой высоте, им ни о чем не намекает? Кстати, о высоте— кислородную маску уже можно и снять. Не хватало еще в бою, шлангом за турель зацепиться.

Стрелок с наслаждением содрал с лица надоевшую резину и глубоко вдохнул морозный воздух. Кожу лица, освобожденного от обжимающего намордника, приятно защипало. Выдохнул.

— А теперь — повоюем!

Ведущий пары Ме-109G был чрезвычайно удивлен открывшейся перед ним картиной. Огромный советский ТБ плыл невысоко над землей, без всякого истребительного прикрытия. Встретить такую машину в светлое время суток, было весьма редким событием. Если летом сорок первого «Советы» частенько гнали свои тяжелые бомбардировщики днем, чтобы остановить наступающие «ролики» любой ценой, то к декабрю сорок второго они кое-чему научились. Но не ловушка ли это? Уж слишком заманчивая цель.

Пилот покрутил головой: истребителей с красными звездами не наблюдалось. Хотя они могут прятаться и в облачности. Однако, тогда они слишком далеко ушли от эскортируемого бомбардировщика. И все же лучше подстраховаться. Пройдем мимо бомбардировщика, а затем наберем высоту боевым разворотом и атакуем на догоне. Никуда он не денется. Пилот бросил команду ведомому и двинул вперед ручку управления двигателем. Почти полторы тысячи лошадиных сил двигателя «Даймлер-Бенц» начали разгонять послушное тело «Густава».

Когда два темных крестика вражеских машин проплыли далеко в стороне и начали уменьшаться за кормой бомбардировщика, левый стрелок испытал короткий всплеск эйфории: «Струсили, гады!» Однако напряженная тишина в СПУ настораживала. Никто из экипажа не спешил радоваться. Все продолжали ждать. «Худые» скрылись в облачности... Чтобы спустя несколько мгновений вынырнуть из нее и коптя выхлопом рвануться вдогонку за бомбардировщиком. Все стало абсолютно ясно. Немецкие пилоты убедились, что истребительное прикрытие отсутствует и перешли к решительным действиям.

Ведущий немецкой пары точными движениями ручки удерживал машину на курсе. Следовало аккуратно подойти к ТБ на дистанцию прицельной стрельбы, не подставившись при этом под огонь стрелков. Ведомый прикроет атаку своего ведущего. И останется только точно разрядить пушку и пулеметы по уязвимым местам бомбардировщика. Желательно — по бензобакам и двигателям. Иначе можно впустую расстрелять боезапас. Такая «птичка» может выдержать много попаданий. Еще важно не «зависнуть» возле атакуемой машины. Русские стрелки запросто нашпигуют истребитель свинцом. Есть и такая опасность. Но, зато, как красиво ТБ будет выглядеть в списке побед пилота! Бомбардировщик летел с небольшим креном вправо и, при этом не было заметно каких-то попыток уклонения от атаки. Что ж, тем лучше.

Когда нос атакующего истребителя украсился вспышками выстрелов, стрелок инстинктивным движением попытался укрыться за телом пулемета. Но тут же, выругав себя, вцепился в рукояти УБТ. Поймал истребитель в перекрестье прицела. Перекинул флажок предохранителя и всей ладонью выжал тугой рычаг спуска. Ду-ду-ду-ду — солидно забасил пулемет, завибрировав на креплениях. Светлячки трассеров полетели в сторону противника... И по дуге ушли в сторону.

— Вот черт!!! Здесь же еще поправку брать надо!

Стрелок судорожно пытался сопоставить в голове элементы движения своего и вражеского самолетов, чтобы определить в какую сторону и насколько необходимо смещать прицел. Пока он пытался сообразить, немецкие истребители проскочили ниже бомбардировщика, грамотно увернувшись от пушечной очереди центральной турели. В СПУ послышался голос борттехника:

— Повреждена обшивка правого крыла. Моторы работают нормально.

— Понял тебя. Стрелкам, отсеките «гансов» огнем. Не давайте им стрелять прицельно.

— Я кормовой! На второй заход пошли!

Со своего места стрелку подшассийной установки было видно как, блеснув остеклением, довернулась кормовая турель. Но самому стрелять было нельзя — мешал стабилизатор самолета. Нужно подождать...

— Ну, давай! Иди! — перекрестие прицела направлено в предполагаемую точку появления вражеского самолета. И он появился. Наискосок скользнув через поле зрения прицела, вытянутый силуэт блеснул нимбом вращающегося винта. И тут же грохот попаданий возвестил о мастерстве немецкого летчика. В кабине стрелка посыпалась снежная пыль, запорашивая и без того мутноватый плексиглас. УБТ зашелся в длинной очереди. В отводной рукав посыпались стреляные гильзы. Острый запах сгоревшего пороха наполнил тесную кабину. Рывки от отдачи сотрясали пулемет и мешали, ну вот еще чуть-чуть, довести огненную строчку до юркого силуэта. Видно было, как сверху потянулась еще одна очередь. Стрелок центральной пушечной башни пытался огнем своего ШВАКа поставить завесу на пути истребителя. Еще чуть-чуть и...

И тут УБТ подавился очередным патроном. Стрелок по инерции давил рычаг спуска, продолжая удерживать «худого» в прицеле. А затем 20-мм снаряд авиапушки MG-151, разорвавшийся на обшивке крыла между мотогондолами, наполнил кабину разлетающимися кусками остекления и дюраля. Что-то несильно толкнуло стрелка в правое плечо, и ладонь бессильно соскользнула с деревянной рукояти пулемета. Боли не было. Но и рука повисла как неживая.

— А вот теперь — все плохо. Ранен. Стрелять больше не могу. И перевязаться не удастся, куртка мешает. Пока боли не чувствуется, адреналина в крови столько, что хоть отливай. Но вот сейчас немец пойдет на очередной заход, и встретить его будет некому.

В СПУ кто-то кричит, кто-то докладывает хриплым голосом о повреждении моторов и утечке бензина. Откуда-то явно тянет запахом гари. По кабине гуляют воздушные вихри, врывающиеся в разбитое остекление. Так что же — конец? Огонек ярости разгорается внутри:

— Ну уж нет! Мы еще постреляем. Я же все равно уже один раз умер. Чего теперь бояться?

Ладонь левой руки обхватывает рукоятку перезарядки пулемета. Сжимается до хруста в пальцах. А теперь, рывком— на себя! Острая боль простреливает тело, перехватывая дыхание и выжимая слезы из глаз, тут же размазываемые по лицу потоком воздуха. Проклятая рукоять остается неподвижной.

— Да как же тебя сдвинуть? Как?!

И приходит ответ. Не словами. Сама рука, наработанным навыком, рвет рычаг— но не на себя, а в сторону и по дуге. Со звоном вылетает осечный патрон, лязгает затвор вставая на боевой взвод. Привычным движением крестьянина, подымающего тяжелое бревно (какой крестьянин? Я всю жизнь провел в городе!), турель разворачивается в сторону противника. Левой же рукой выжимается спусковой рычаг и УБТ гремит длинной очередью. Стрельба ведется навскидку, «по стволу», как из охотничьей двустволки (откуда такие сравнения? Никогда не держал в руках охотничьего ружья. Что происходит?).

Неожиданная очередь крупнокалиберного пулемета заставляет истребитель ведомого, практически вышедший на дистанцию открытия огня, отвалить в сторону, разом потеряв выгодную позицию. Очередь ШВАК отгоняет немцев еще дальше.

Теперь «гансам» придется делать новый заход. А там посмотрим. Спокойная уверенность наполняет все тело, несмотря на боль в плече.

Внутри черепа стрелка левой подшассийной установки медленно ворочались мысли: «Что это? Возврат реципиента? Но его сознание практически не фиксируется. Какие-то отдельные обрывки структуры... Тем не менее, моторная память тела сработала. То есть был частичный перехват управления реципиентом. И что теперь делать?» Покалывание на левом запястье отвлекает стрелка от размышлений: «Тайм-блок! Работает!!! А если...»