Левый стрелок

...Ровно-ровно-ровно-ровно... Этот монотонный гул убаюкивает несмотря на вибрацию тонких стенок кабины. ...Ровно-ровно-ровно-ровно... Идет пятый час напряженного бдения. Нужно продержаться еще три часа. Потом за спиной щелкнут открывающиеся щитки, прогудит гидропривод, выпуская стойку на свободу. Это значит конец задания. И отдых. А пока шипит воздух в кислородной маске. Это звук жизни. За мутноватым плексигласом фонаря расстилается безбрежная тьма. Оттуда может прийти опасность. И нужно продержаться, не потерять бдительности, не пропустить. Шипит воздух. Маска покрылась «бородой» ледяных сосулек. Тугая резина намяла лицо. На стенках кабины тоже осел тонкий налет инея. Не удивительно, температура за бортом минус 40 градусов. Толстый комбинезон, в котором так тяжело и неудобно забираться в кабину, все же спасает от холода. Только бы не уснуть. Постоянное напряжение ожидания выматывает хуже круговерти боя. ...Ровно-ровно-ровно-ровно, — поют свою песню двенадцать цилиндров над головой. Кажется, что от работающего двигателя веет теплом. Но это только иллюзия. Слишком много между человеком и мотором переборок и отсеков.

Одиночество. Вокруг холодный металл. Голоса своего экипажа можно услышать только по СПУ. Время от времени в наушниках шлемофона через треск помех доносится голос командира, что-то спрашивающий и ободряющий. И от этого голоса становится немного теплее. А потом снова, только гул мотора: ровно-ровно-ровно-ровно...

Однако, вроде бы действительно становиться теплее. Снижаемся, наверное. На семи тысячах метров тепло быть не может. А здесь уже тепло. И светлеет небо. Яркие искры проблескивают в небе. Да это же звездопад! Нужно скорее загадывать желание! А желание одно, — чтобы кончилась война. И чтобы вернуться домой. Увидеть мать.

Да вот же она! Стоит на пороге дома. Ждет. Руки знакомо сложены под фартуком. И уходит куда-то вдаль надоедливый гул, истончаясь до комариного зудения. Исчезло и тихое сипение. Стало совсем тепло и хорошо. Я вернулся, мама!

...Удушье сжало горло. Воздуха, дайте воздуха!!! Нечем дышать! Уже темнеет в глазах. Нужно сделать что-то! Неповоротливое тело бьется в тесной кабине. Руки, неуклюжие из-за огромных краг, наощупь пытаются предпринять какое-то спасительное действие. Толстая перчатка с размаху бьет по корпусу кислородного редуктора. Разлетаются в разные стороны сосульки и перекрученный шланг выскакивает из щели между бортом и турелью пулемета.

С-с-с-с-с, змеиное шипение поступающего кислорода. Вдох, огромный как Вселенная. Выдох. И, снова— вдо-о-о-х!

Голову стягивает тугой болью. Провести рукой по шлему. Сразу становится легче. В перчатке остаются летные очки на широкой резинке. Это они сжимали череп. Обындевевшая кислородная маска холодит кожу лица. Но ее снимать нельзя.

Чей-то голос бьется в наушниках. Что-то требует, приказывает... Нужно прислушаться и постараться понять:

— Сержант, ответь! Как слышишь меня?! Ответь! Прием! Прием! Не слышу тебя! Шипение и треск, голос появляется снова:

— Сержант Пантелеев, как слышите?! Сашка, ответь, прием...!

— Сашка? Это я? Наверное, надо ответить.

Со щелчком утапливается кнопка СПУ:

— Сержант Пантелеев на связи. Прием.

— А-а, сволочь! — радостный мат мешается с рифмованными эпитетами — под трибунал пойдешь! Спишь ты там, что ли?!

— Никак нет, не сплю.

— Проверь подачу кислорода. Иначе — уснешь. И наблюдать за воздухом внимательно! «Ночник» подкрадется — кукарекнуть не успеете. Как понял? Прием.

— Понял хорошо! Есть наблюдать за воздухом внимательно!

Связь обрывается. Все нормально.

А вот теперь можно пошевелиться на своем креслице, опробовать турель. Руки уверенно ложатся на рукояти пулемета... И замирают в неподвижности.

— Так, что-то идет неправильно. Пробуем еще раз. Расслабиться, отвлечься от всего постороннего... Ну? Нет! Не чувствуется память реципиента!

— Снова думаем — что могло произойти? Сопротивления при синхронизации не было. Моторика и рефлексы — в норме. Нет только связи с реципиентом. А он обязан чувствоваться на заднем плане сознания. Ведь без его памяти, его навыков, выполнение задания невозможно. Да что там говорить, ведь теперь я даже не знаю, как зовут других членов экипажа. И спросить нельзя. Сразу возникнут вопросы. Попробовать работать самому — и с каким эффектом? Информация, усвоенная мозгом, и рефлексы, наработанные мышцами — это разные вещи. Нет, нужно возвращаться. Искать причину сбоя. И пусть сюда пошлют более опытного оператора. Всё, решено — возвращаюсь.

Торопливо стягивается перчатка с левой руки, расстегивается обшлаг меховой куртки. На свет показываются массивные часы с кожаным ремешком. Теперь нужно сосредоточиться и... Часы все также спокойно отблескивают линзой циферблата.

— Это конец! Тайм-блок тоже не работает.

— Спокойно, спокойно — не паникуем. Что могло произойти? Сам блок, инсталлированный в часы реципиента, сломаться не мог. Вероятность этого очень невысока. Значит, дело в настройке системы управления. Блок настраивался на работу с двойным объемом памяти — оператор + реципиент. Что мы имеем сейчас? В наличии только сознание оператора. Вывод — система защиты не распознает меня как допущенного пользователя.

— Куда же делось сознание хозяина тела? Ведь его не могло не быть. Так, вспоминаем инструкцию: «сознание реципиента может быть заблокировано в результате травмы реципиента, повлекшей отключение некоторых мозговых функций...» Но, вроде бы, травмы не ощущаются? Синхронизация осуществлялась, судя по показаниям датчиков, со спокойно спящим человеком. Стоп, а то удушье при переходе— с чем было связано? Удушье?!

А ведь это был не сон. Совсем не сон. Мы слишком поверили показаниям аппаратуры. А человек просто постепенно терял сознание, при низкой температуре и уменьшении поступления кислорода. И теперь единственное сознание в этом теле — мое.

Человек приблизил лицо к плексигласу фонаря. В темном стекле отразилась только светлая кожа верхней части лица с темными провалами глазниц. Все остальное было закрыто кислородной маской.

— Как же ты парень? Не выдержал, уснул? А высота — она ошибок не прощает...

…Ровно-ровно-ровно-ровно... Четыре винта равномерно перемалывают лопастями разреженный воздух. За простроченными рядами заклепок дюралевыми бортами самолета выполняет свою военную работу экипаж бомбардировщика. Бьются в такт человеческие сердца и многоцилиндровые двигатели самолета. Десять человек и машина. Плоть и металл.

Качаются стрелки приборов на панелях у пилотов и борттехников. Точными движениями штурвала летчик компенсирует колебания четырехмоторной громадины. На прокладочном столике карандаш штурмана чертит линии на карте, прокладывая курс домой. Подвывая электроприводом, шевелится центральная турель, ощупывая пространство хоботком 20-миллиметровой пушки ШВАК. В кормовой пулеметной установке и тесных подшассийных кабинах караулят противника крупнокалиберные пулеметы УБТ. Спарка ШКАС в штурманском блистере подозрительно вглядывается вперед. Кажется, люди стали единым целым со своей машиной в стремлении выполнить задание и вернуться домой, на родной аэродром. Осталось немного. Немного...

— Да, видимо, осталось немного. Согласно имеющимся данным этот самолет отбомбился по цели, передал сообщение в штаб и пропал на обратном пути. Судя по расчету времени, это произошло в течение последних трех часов полета. И что с ним произошло, установить не удалось.

Человек сидит неподвижно, откинувшись в узком кресле. Кислородная маска, закрывающая лицо, и гофрированный хобот шланга делают его похожим на инопланетянина. За поцарапанным плексигласом остекления кабины ночная тьма понемногу сменяется предрассветным сумраком. Уже можно различить высокий киль самолета с крупной белой цифрой «4» на руле направления. Под килем можно различить стойку с хвостовым колесом. Плавно двигается широкая лопасть рулей глубины на видимой половине стабилизатора. Поблескивают грани остекления кормовой стрелковой установки.

Однако внутри подшассийной кабины по-прежнему темно — сверху, перекрывая небо, огромным карнизом выступает проклепанная плоскость крыла с лопухами закрылков и элеронов.

— Там это казалось хорошей идеей — внедрить оператора в одного из членов экипажа и проследить, что же произошло. А потом вернуться в свое время. Но произошла случайность— внедрение в умирающего реципиента. И вот я здесь, в 1942 году. Я один, без поддержки всей машинерии будущего и без пути назад...

Кулак сидящего с размаху врезал по турели пулемета. Зловредная железяка мгновенно вернула удар, и острая боль пронзила кисть руки, несмотря на толстую перчатку.

— Да я даже не могу сообщить, что со мной произошло!

В наушниках шлемофона захрипело и прорезался спокойный голос:

— Стрелкам доложить об обстановке. Прием.

— Я центральный, все спокойно.

— Корма, противника не наблюдаю.

— Правый стрелок, фрицев не вижу, товарищ капитан.

В эфире наступила тишина

— Левому стрелку, не слышу доклада. Опять спишь? Прием.

— Все нормально. И раздраженно — Лучше не бывает!

Голос в наушниках резко строжеет:

— Левый стрелок, доложить как положено.

Стоп. Не нужно срываться с нарезки. Вдохнуть, выдохнуть. Отвечать спокойно:

— Я левый стрелок. Противника не наблюдаю, товарищ капитан.

— Гляди у меня! Не посмотрю, что сержант, — всыплю по полной. Усилить осмотрительность, подходим к линии фронта. Это ко всем стрелкам относится. Конец связи.

Снова тишину в наушниках нарушает только шипение несущей частоты и отдаленный гул моторов.

— Странно. Это не первое задание по внедрению. Но вот раньше разговаривал с людьми, окружающими реципиента, и не испытывал особых эмоций. Разве что в первые заброски. Наверное, потому что ощущал себя в безопасности за прочной броней тела реципиента. Все беды и боль доставались ему, а я мог просто уйти, когда понимал, что задание выполнено. Теперь же все всерьез. Я знаю, что этот самолет не долетит до аэродрома. И разобьется. А с ним погибнет не реципиент, а я сам. Чтобы выжить, я должен объединиться с этими людьми, которых не могу увидеть, хотя они и находятся в нескольких метрах от меня. Я знаю их только по голосам, Моя жизнь зависит от них, также как и их жизни — от меня. От меня — стрелка подшассийной установки — Александра Пантелеева.

Человек усмехнулся под кислородной маской:

— Как там пелось в старом фильме про летчиков этой войны:

«Будешь ты стрелком-радистом.

А в душе пилот.

Будешь ты летать со свистом.

Задом наперед.»

— Итак, самолет не вернулся на базу. Какая могла быть причина? Вариантов много: катастрофа из-за поломки матчасти, сбит зенитной артиллерией, сбит вражескими истребителями. Или сочетание всех трех вариантов. На первые два варианта я повлиять не могу. Попадание зенитного снаряда на такой высоте — это скорее случайность. Выход из строя каких-то узлов самолета? Тоже мне не подконтрольно. Изменить можно только третий. Следовательно — что? Правильно, необходимо проверить свое оружие.

Взяться за деревянные рукоятки управления пулеметом. Поводить стволом вверх — вниз, вправо-влево. Серьезная машина. И тяжелая. Удастся ли быстро менять направление огня? Сектор обстрела по горизонтали — чуть ли не 180 градусов. По вертикали — прямо и вниз, градусов 50–60. Зато в секторе стрельбы располагается стабилизатор и киль самолета. Не влепить бы в них.

Из патронного ящика тянется металлическая лента с торчащими «зубами» вставленных патронов. Сколько их там? Судя по размерам ящика — штук 150–200. Негусто. Особенно для неопытного стрелка. Это ведь не компьютерная игра, где можно придавить гашетку и поливать как из шланга. Кстати, о гашетке. Вот она, установлена на правой рукоятке. Большой крючок, и что интересно — не качающийся на оси, а скользящий продольно по направляющему пазу. И правильно, что большой, а иначе рукой в меховой перчатке и не взяться. Сверху стоит перекидной «флажок», очевидно, предохранитель. С правой стороны пулемета торчит рычаг перезарядки. А заряжен ли пулемет? Нужно проверить — тянем за рукоять перезарядки... Тянем... Тянем, черт ее дери! Только рванув изо всех сил, удалось сдвинуть рычаг. С лязгом подвижные части затвора отошли назад и остановились. Патронная лента переместилась вперед, подав патрон на линию заряжания. Теперь — к бою — готов. Непонятно только: тут что, так и положено, летать с незаряженным пулеметом? Или стрелок пружины берег? Спросить не у кого. Я теперь стрелок.

Пока заряжал оружие, даже вспотел. Фух-х. А кислородная маска снова обрастает сосульками. Нужно постоянно контролировать подачу кислорода. Иначе можно повторить судьбу хозяина тела.

Ладно, теперь смотрим в прицел — маленькое стеклышко с нанесенной сеткой. Да уж, ни баллистический вычислитель, ни лазерный дальномер здесь явно не предусмотрены. Но ведь прежний хозяин тела как-то мог воевать? И я смогу! Должен справиться. Обязан.

Конечно, я отлично знаю про разницу между теорией и практикой. И недаром, на инструктажах, забрасываемым операторам обязательно внушают истину: «Не мешай реципиенту воевать!». Но выбора — нет.

За мутноватым остеклением фонаря понемногу разгорается позднее зимнее утро. Бугристая поверхность облачного слоя проплывает ниже самолета. Машину ощутимо потряхивает воздушными потоками, как автомобиль, едущий по ухабистой дороге. Холодные сквозняки гуляют по тесной кабине. Наверное, пилоты в своей кабине сейчас вовсю борются с штурвалами, удерживая самолет на курсе. Или здесь уже есть автопилот? Впрочем, какая мне разница?

Сейчас я единственный человек на борту, знающий судьбу самолета и экипажа. Хотя и всего на пару часов вперед. Но дальше и её не будет.

И это знание давит на душу как многотонный монолит. Я провел в этом времени всего час. Никогда не видел других членов экипажа. Разве что размазанную тень в остеклении кормового блистера. Я слышу только их голоса: спокойный голос командира с характерным московским «аканьем», по-северному медлительный — стрелок центральной башни с восточным акцентом — мой собрат, стрелок правой подшассийной установки, торопливая скороговорка стрелка кормовой огневой точки. Не прозвучали в эфире голоса борттехников, второго пилота, штурмана... Всё равно, сейчас эти люди летят рядом со мной. В одном самолете. И судьба у нас одна на всех — пусть и короткая.