Мы гробовщики. Коли что по мастерству надоть, с нашим полным удовольствием…

– Подделана, значит? – переспросил Новиков.

– Именно, – подтвердил князь и перелистнул несколько страниц. – Вот, обратите внимание, я брал яхту неделю назад, до дождей. Видите подпись? А теперь пролистаем еще несколько страниц и… Вот, отметка о прибытии «Ундины» в гавань. Видите разницу между ними и той, что была проставлена вчера?

Арсений Устинович недовольно пошевелил бородой, но вынужден был признать правоту собеседника. Следователь обратился к Персикову:

– Филимон Кондратьевич, вы уверены, что видели вчера именно князя?

– Ну, не вот так вот, как сейчас, вашбродь… – внезапно стушевался боцман.

– В каком это смысле? – мрачно прищурился Новиков.

– В таком, вашбродь, что компания барская как приехала, так и пошла к яхте. Я, значит, их окликнул, вежливо так, с уважением. Тогда один и вернулся.

– Это был Константин Михайлович?

– Нет, вроде бы тот, что с немецкой фамилией…

– Фон Бек?

– Стало быть, он. Я уж ему говорю, вашбродь, мол, нельзя просто так прийти да судно забрать, всему учет нужен. Тот, вижу, осерчал, но спорить не стал. «Давай, – говорит, – журнал свой». Взял его, сходил на яхту, вернулся со списком экипажа и подписью.

– То есть князя ты не видел?

– Как же так, не видел?! – обиделся Персиков. – Своими глазами видел!

– Позвольте-ка, господа, – подал голос Фальк. Он мысленно прикинул расстояние от здания яхт-клуба до конца пирса, разделил его на два и, тщательно отмеряя шаги, прошествовал мимо боцмана в коридор. Там он остановился, развернулся и поднял ладонь, загнув большой палец и мизинец.

– Филимон Кондратьевич, скажите, сколько пальцев я показываю? – спросил доктор.

– Кхе… – прокряхтел боцман. Он наклонился в сторону Фалька и сощурился. После некоторой паузы Персиков неуверенно произнес: – Два?

– Арсений Устинович, боюсь, такой свидетель в суде окажется бесполезен, – заключил Василий Оттович и вернулся на свое время.

– Тоже мне, устроили экзамен! – проворчал Персиков. – Ну да, глаза у меня не те, что в молодости! Но я ж вижу, что это вы, доктор. Вот и князя узнал! Рост, одежда, походка – все его! Лица, может, и не видал, но выправку-то не спутаю!

– Значит, спутал. – Несвицкий сказал это спокойно, без упрека, просто констатируя факт. Он посмотрел на Новикова: – Господин следователь… Арсений Устинович, кажется… Сдается мне, что у вас один свидетель против моего десятка. И уж они-то мое лицо запомнили, можете проверить.

– Обязательно так и сделаю, ваша светлость, – мрачно пообещал Новиков.

– Не смотрите волком, Арсений Устинович, – попросил князь. – Я, конечно, понимаю ваше разочарование и согласен, что мне следовало аккуратнее выбирать слова, но если моих друзей действительно убили, то это сделал не я. Уж простите за дурацкий оборот речи, знал бы обстоятельства – подумал трижды, прежде чем сказать. Более того, я искренне хочу помочь вам понять, что произошло. Поэтому полностью в вашем распоряжении. Если необходимо ответить на дополнительные вопросы – приходите, задавайте, в любое время дня и ночи. Если потребуется любая помощь – обращайтесь. Если начальство будет мешаться под ногами – скажите, я воспользуюсь своими связями, вам предоставят полную свободу и все необходимые ресурсы. Ваша дотошность и цепкость мне импонируют. Просто направьте их на поиски истинного убийцы, прошу.

Несвицкий с серьезным видом протянул руку Новикову, и тот, помедлив, ее пожал. Фальку оставалось лишь восхититься обаянием князя и его умением общаться с людьми. Константин Михайлович выглядел искренне, его голос звучал доброжелательно, в нем не было ни тени обиды или раздражения. Складывалось ощущение, что Несвицкий действительно готов приложить все усилия, чтобы помочь следователю и полиции найти преступника. Истинный дипломат.

– Благодарю за предложение, буду иметь в виду, – ответил тем временем Новиков.

– Я могу еще чем-нибудь вам помочь сейчас?

– Сейчас, пожалуй, нет, – произнес следователь, сверившись с часами. – А вот завтра с утра я попрошу вас помочь в осмотре яхты. Возможно, глаз хозяина увидит что-то, что скрылось от нас. В девять утра вас устроит?

– Конечно, – кивнул князь. Он поочередно пожал руку Новикову, Попову, Фальку и Сидорову, милостиво кивнул Персикову и покинул сигарный зал.

– Истинный дворянин, уважаю! – нарушил молчание Евграф Андреевич, восхищенно уставившись на закрывшуюся за Несвицким дверь.

– Думаете, он сказал правду? – спросил у следователя Фальк, дипломатично промолчавший весь разговор.

– Неважно, что я думаю, – откликнулся Новиков. – Важно то, что я могу доказать. Если показания князя будут подтверждены свидетелями, как он и сказал, то у него появляется алиби на предположительное время убийства. Я же правильно понимаю, что вы не сможете сказать точно, во сколько был убит Рыбин?

– Увы, после ночи, проведенной в холодной воде, это невозможно.

– Тогда нас интересует промежуток времени между, скажем, двумя часами пополудни вчера и девятью утра сегодня, – задумчиво произнес следователь. – Но это уже моя забота. В остальном же… Мы, к сожалению, потеряли много времени. Вернемся к первоначальному плану, только сдвинуть его придется на завтра. Скоро окончательно стемнеет, обыск берега в темноте ничего не даст. Евграф Андреевич, с вас мобилизация урядников. Александр Петрович – вы организуете добровольцев для поисковых работ. Приступайте, как только рассветет. Василий Оттович, буду ждать вашего отчета. За работу, господа!

Фальк прошелся с полицейскими до выхода из курзала и сверился с часами. Стрелки указывали на девять часов. Желудок предательски заурчал – с момента визита в яхт-клуб Василию Оттовичу перекусить не удалось. Он задумался. С одной стороны, не в его привычках было принимать пищу перед неприятными медицинскими процедурами – а вскрытие, безусловно, к оным относилось. С другой, работа грозила занять всю ночь, а доктор лучше прочих представлял, насколько вредным для организма может быть голодание. Поэтому он пошел на компромисс – зашел в курзальное кафе и заказал себе недавно появившийся в меню, как дань моде, сандвич с индейкой. Просто, быстро, сытно – и оставалась надежда, что он не попросится назад.

Естественно, подробности ночных бдений Василия Оттовича мы опустим. Не для того же здесь собрались читатели, чтобы подробно изучать процедуру вскрытия, право слово. Достаточно будет сказать, что работу свою Фальк выполнил так, как должно, – педантично, внимательно и ответственно. Закончив с несчастным Рыбиным, доктор переместился в пустующий ночью кабинет Федоровского и занялся отчетом, в котором изложил все свои находки и наблюдения. Главной стало то, что в легких покойного воды Фальк не обнаружил. Пуля сразила Георгия Платоновича сразу, отчего в воду он упал уже бездыханным.

Сие скорбное дело было завершено уже под утро. Василий Оттович вновь исписал целую пачку листов, подробно зафиксировав все, от обнаружения тела и его состояния до времени окончания исследования. Поставив дату и подпись, Фальк убрал перо обратно в чернильницу и с наслаждением потянулся. Небо за окном уже светлело, глаза слипались, а зевки становились все более длинными и требовательными. Можно было бы, наверное, вздремнуть прямо в клинике, но доктор предпочитал комфорт своей дачи. А посему собрал отчет (убедившись, что чернила подсохли и не смажутся), убрал его в папку и уже собрался выходить, как в дверь клиники постучали. Хоть Фальк и не чувствовал себя полноправным хозяином заведения, кроме него, здесь никого не было, а потому пришлось открывать.

На крыльце в болезненно-вертикальном положении застыли две фигуры в черных траурных костюмах и одинаковых шляпах-цилиндрах. «Ну да, мог бы и догадаться», – подумал Василий Оттович. Перед ними стояли Харон Семенович и Аида Семеновна Беляковы, унаследовавшие профессию (а с ней – и нездоровый энтузиазм) от своего отца, первого зеленолужского гробовщика. Близнецы одновременно приподняли цилиндры под одинаковым углом, только брат правой рукой, а сестра – левой.

– Василий… Оттович… – бесцветным голосом произнес Харон Семенович.

– Доктор Фальк… – столь же ровно и эмоционально добавила Аида Семеновна.

– Господа, чем обязан столь ранним визитом? – постарался жизнерадостно улыбнуться Фальк. Их с гробовщиками связывало странное соперничество. Чем лучше лечил окружающих Василий Оттович, тем меньше работы доставалось Харону и Аиде. Не сказать, что это их радовало. Однако обе стороны были слишком цивилизованы, чтобы открыто выражать антагонизм.

– Мы здесь, чтобы забрать покойного, – сказал Харон.

– Безвременно усопшего, – добавила Аида.

– Рыбина? Так быстро?

– Вы же закончили свою работу, доктор? – осведомился Харон.

– Вы ничем не сможете помочь почившему? – уточнила Аида.

– Было бы странно, если бы я мог ему помочь… – признался Фальк. – Но кто вас вызвал?

– Друг преставившегося, – ответил Харон.

– Хороший… человек… – добавила Аида. – Весьма уважительно относится… К скончавшимся…

– Он обратился к нам, чтобы мы подготовили безвозвратно ушедшего к перевозке в Петербург, – закончил Харон.

– В шесть утра? – сверился с брегетом доктор.

– Первые часы – самые важные для ушедшего… – кивнул Харон.

– Покинувшего нас, – добавила Аида.

– Боюсь, что это в любом случае не во власти… мм… друга преставившегося, – сказал Фальк. – И не в моей. Решение о передаче тела…

Харон и Аида синхронно скривились от такой вульгарной (с их точки зрения) формулировки.

– …О передаче усопшего, – поправился доктор, – может принять только судебный следователь. До его санкции… гм… покойный останется здесь.

– Это… прискорбно… – сказал Харон.

– Исключительно горестно, – добавила Аида.

– Жизнь вообще несправедлива, – пожал плечами Фальк, заметив, как слово «жизнь» заставило гробовщиков поежиться. – А теперь прошу меня извинить, но время позднее. То есть, наоборот, раннее, и мне пора домой.

Спорить с ним Беляковы не стали. Они синхронно развернулись и двинулись по Вокзальной улице в сторону своей конторы, что стояла рядом с «Бристолем» и «Берлином». Шагали они настолько «в ногу», что вызвали бы скупую слезу умиления у любого гвардейского офицера, отвечающего за строевую подготовку, узри он подобное зрелище. Фальк к таковым не относился, а потому запер дверь клиники, спрятал ключ в условленном с Федоровским тайничке и отправился домой.

Зеленый луг вокруг Василия Оттовича просыпался. Мимо простучал самый первый дачный поезд из Петербурга в Сестрорецк, еще почти пустой. Отдыхающих на нем практически не было, зато на выходе со станции Фальк натолкнулся на жителей соседних деревенек, приехавших торговать в Зеленый луг. Не удержавшись, он купил лукошко с малиной и земляникой и даже съел пару ягод на ходу, стараясь не заляпать светлый костюм (утро выдалось теплым, и резиновый плащ для такой погоды был откровенно лишним).

На веранде его встретила Клотильда Генриховна. Предвидя вопросы про завтрак и чай, Василий Оттович быстро сказал:

– Простите, драгоценная, я измотан и больше всего хочу поспать, давайте обойдемся без завтрака.

Экономка так и осталась стоять, глядя на него с укоризной, которая, как показалось Фальку, не имела никакого отношения к его отказу от утренней трапезы.

– Что такое? – настороженно спросил он.

– Dienstag, – торжественно, словно бой напольных часов, объявила Клотильда Генриховна.

– Ну конечно! – простонал Фальк, хлопнув себя по лбу. – Вторник! Как я мог забыть?

Каждый второй и четвертый вторник месяца (при условии, что он был на даче, конечно) Василий Оттович бесплатно принимал окрестных крестьян с их хворями. Некоторые его по-прежнему чурались (дело ли, выглядит чересчур барски, да еще и с фамилией ненашенской), но бóльшая часть обитателей Зеленого луга и окрестностей Фалька любила и почитала чуть ли не Авиценной. В этом году наплыв страждущих стал настолько бурным, что Василию Оттовичу пришлось заказать столб с вывеской, который он благополучно установил у дороги не далее как позавчера.

Аккуратные буквы гласили: «Доктор Фальк. Бесплатные приемные дни – второй и четвертый вторник месяца с 8:00 до 12:00». Василий Оттович не возлагал на табличку больших надежд (все-таки некоторые из потенциальных пациентов не сильно-то следили за днями недели, кроме воскресенья, и не имели часов), да и чудилось ему нечто странное в буквах, хотя он так и не мог понять что. К тому же Фальк и из личных принципов, и с точки зрения врачебной этики, и согласно букве закона обязан был принять действительно тяжелых больных в любое время дня и ночи. Но хоть какое-то подобие покоя табличка ему должна была обеспечить.

Делать было нечего. Со страдальчески-стоическим видом Василий Оттович согласился на завтрак и отправился варить себе кофе. Дабы хоть как-то сконцентрироваться и привести мысли в порядок, он выбрал один из самых сложных способов. Для начала Фальк взял круглодонную колбу и закрепил ее на штативе. Затем налил внутрь чистой родниковой воды. Сверху прикрепил к горлышку еще один сосуд, пока – пустой. Пододвинул под колбу газовую горелку и разжег ее, после чего с детским любопытством принялся наблюдать, как пар вытесняет воду наверх, заставляя ее перейти в сообщающийся сосуд. Когда почти вся жидкость оказалась в верхней склянке, доктор щедро сыпанул туда кофе, размешал его и убрал горелку. Оставалось подождать буквально минуту. В отсутствие пара остывающий крепко заваренный кофе пролился обратно в нижнюю колбу, оставив гущу на фильтре. Получившийся напиток был достаточно крепким и ароматным, чтобы взбодрить Василия Оттовича и позволить ему выполнить свои врачебные обязанности. Еще большим подспорьем выступили яичница и сосиски за авторством Клотильды Генриховны. Поэтому к восьми часам умывшийся и сменивший наконец одежду на светлые брюки и сорочку Фальк уже был вполне готов работать.

Впрочем, работой это можно было назвать лишь отчасти. Пользуясь возможностью получить бесплатную консультацию, к Василию Оттовичу приходили люди, чьи проблемы не всегда были связаны со здоровьем (разве что душевно-интеллектуальным). Дочка пекаря пришла с жалобами, что у нее «сердце то и дело падает да дышать сложно». Гипотетические проблемы с сердцем объяснил туго затянутый корсет, привезенный ее ухажером из Петербурга. Пришедший следом дед пожаловался на «колотье в боку» – но при расспросах выяснилось, что колотье началось ровно после того, как он на спор съел половину пригоревшего пирога. Вдова Марфа уверяла, что у нее «поясницу ломит» с той поры, как она наколола и перетаскала в дом дрова, – и очень смутилась, когда Фальк посоветовал просто сложить их во дворе и не поднимать больше одной охапки зараз. А баба Пелагея пришла поблагодарить за порошок от изжоги, но между делом призналась, что начала класть его в тесто, «чтоб пироги пышнее были».

Единственную врачебную задачку ему подкинули детишки дачников Вдовиных, живших недалеко от церкви. Подружившись с деревенскими ребятами, юные сорвиголовы отправились ночью с факелами ловить раков. Обычно приманкой в таких случаях служило испорченное мясо. Но существовал и более героический способ, а именно – опустить ногу в воду и выдернуть ее, как только клешня вопьется в большой палец. Желательно – вместе с раком. Надо ли говорить, что вдовинские чада оказались не слишком расторопными? Василий Оттович обработал их «боевые ранения» йодом и отпустил восвояси, хвастаться перед друзьями желтыми ногами. Мадам Вдовиной он направил записку, в которой тактично просил следить за излишне активными отроками.

Несмотря на абсурдность ряда случаев, каждый из них Василий Оттович прилежно записывал в тетрадь, дабы помнить, кого, что и когда беспокоило, на случай если однажды проблемы окажутся действительно серьезными. Когда напольные часы внутри дома пробили полдень, доктор как раз заполнял последнюю на сегодня строчку, сидя на веранде, когда его отвлек радостный девичий голос:

– Фальк, а знаешь ли ты, что на табличке перед твоим домом написано «доктор Балык»?