Подлинно омут, прости господи: любят до свадьбы, без обряда церковного.
– Фальк, скажи мне, пожалуйста, ты же сможешь свидетельствовать в ее пользу на суде? – спросила Лидия, когда они покинули яхт-клуб.
– Я не уверен, понадобятся ли мои свидетельства, кроме как в качестве врача, – ответил Василий Оттович. – Согласись, будет довольно странно, если я скажу что-то вроде: «На шее покойного я обнаружил следы, совпадающие с жемчужным ожерельем обвиняемой, но прошу обратить внимание, что свою третью жертву она застрелила, спасая невиновного человека»…
– Ты нудный, – заметила Лидия.
– И брюзгливый, – согласился Фальк.
– А кстати, что имел в виду Чернов, когда говорил, что у него есть причины пить? Я, кажется, поняла мотивы всех присутствующих, кроме него.
– У него погибли на пожаре жена и сын несколько лет назад, – грустно ответил доктор. – Сейчас сын был бы примерно в возрасте Федора Осокина. Возможно, поэтому он и поддерживал так художника.
– Бедняга, – протянула Лидия. – Это же каких душевных сил требовала от него постоянная жизнерадостность…
– Значительных. Оттого и тяга к спиртному. Когда мы с Несвицким приплыли в усадьбу, Новиков как раз собирался его задержать. У Марка Евгеньевича действительно не было алиби – он потерял сознание на полчаса или даже больше. Сдается мне, что и здесь не обошлось без Ольги Ивановны, но, опять же, полагать – одно, а доказать – совсем другое.
– А как вы нашли меня?
– Ох, мне страшно вспоминать, – признался Фальк. – На яхте я понял, что убийцей может быть только Алеева. Когда мы не нашли ее в охотничьем домике, то взяли Новикова и Сидорова и поехали на автомобиле князя в клинику. Там выяснилось, что вы с ней ушли около часа назад. Я боялся, что она раскрыла тебя и планирует отвести в убежище фон Бека…
– А я в результате сунулась туда самостоятельно… – нервно хихикнула Лидия.
– Об этом мы еще поговорим! – пообещал Фальк. – Александр Петрович с Новиковым отправились обходить пустые дачи. Мы с князем заглянули сначала к тебе, а потом навестили Клотильду Генриховну, которая передала твою записку. Я вспомнил про то, как мы обсуждали фальшивую бороду, и понял, что фон Бек может прятаться не на пустой даче, а снимать ее официально, просто в стариковском гриме. А дальше нам оставалось только бежать…
– То есть даже если бы Алеева не застрелила фон Бека, вы бы все равно меня спасли? – спросила Лидия.
– Надеюсь, – с тяжелым вздохом признал Фальк. – Но от мысли, что мы могли опоздать хотя бы на секунду, меня до сих пор бьет дрожь.
Лидия на это ничего не сказала, только еще плотнее обняла его за руку и прижалась щекой.
– А насчет постельного режима я не шутил! – строго сказал Василий Оттович, пытаясь скрыть свою неловкость. – Теперь, когда ты знаешь, чем все закончилось, тебе необходим отдых. Причем длительный.
– Знаешь, я настолько устала, что даже не планирую с тобой спорить, – признала Лидия.
Подойдя к даче, они увидели остановившиеся перед ней телеги ломовых извозчиков и грузчиков, сосредоточенно таскающих мебель. На крыльце с видом генерала возвышалась худая и грозная Ираида Дмитриевна. Завидев приближающуюся дочь под руку с Фальком, она скупо улыбнулась и обратилась к Лидии, полностью проигнорировав доктора:
– Итак, ты не передумала?
– Здравствуй, мама, я тоже очень рада тебя видеть! – вместо ответа объявила Лидия. – Тут столько всего произошло с твоего отъезда, что ты не поверишь. Но, кажется, тебе не слишком это интересно…
– Ты можешь рассказать мне все по дороге, – объявила Ираида Дмитриевна. – Наш дом в Сестрорецке привели в порядок, а потому мы можем возвращаться туда и не ехать в Петербург. Надеюсь, там тебе будет комфортнее.
Лидия бросила неуверенный взгляд на Фалька. Уезжать ей не хотелось, но перспектива окончательно рассориться с матерью тоже не прельщала.
Василий Оттович же застыл на месте. На него вновь нахлынули все страхи и сомнения, терзавшие его весь прошедший месяц. Готов ли он? Готова ли Лидия? Оправданы ли страхи Ираиды Дмитриевны? Правильно ли он поступает? А что, если он сейчас отпустит ее – и никогда больше не увидит?
Закруженный хороводом этих мыслей, Фальк услышал со стороны свой голос, прозвучавший как будто без его участия:
– Ираида Дмитриевна, я бы хотел просить руки вашей дочери. Если Лидия, конечно, будет согласна.
Наступила полная тишина. Голова расчистилась от всего шума, что донимал его еще мгновение назад. Фальк просто стоял и смотрел на двух женщин. Как улыбка расцветает на лице Лидии. Как вытягиваются в узкую черточку губы Ираиды Дмитриевны.
– Фальк, ты, конечно, ужасный зануда, но ты же и единственный человек, с которым мне никогда не бывает скучно! – радостно объявила Лидия. – Конечно, я согласна!
Ираида Дмитриевна продолжала молчать. Лишь желваки играли на ее лице, отчего казалось, что она вновь готова взорваться.
– Я знаю, что я вам не нравлюсь, – произнес Фальк, глядя ей в глаза. – Знаю, вы считаете, что я не смогу обеспечить вашей дочери достойную жизнь. Но, во‐первых, вы не правы. И я готов свернуть горы, чтобы Лидия никогда и ни в чем не нуждалась. А во‐вторых, я обещаю главное – что со мной ваша дочь будет счастлива. И никто не будет любить ее и заботиться о ней так, как я.
– Мама, пожалуйста, – взмолилась Лидия.
Губы Ираиды Дмитриевны задрожали. Все ее тело напряглось, будто одеревенев. Она сощурилась и медленно процедила:
– Вот, значит, что вы решили… Что ж, послушайте и мой ответ. Ни-ког-да. Не видать вам, Василий Оттович, моего благословения. Можете умолять. Обещать что угодно. Лидия за вас не выйдет ни-ког-да! [20]
Она повернулась к дочери:
– А что до тебя… Я молю Бога, чтобы ты образумилась. И я верю, что так и будет. Надеюсь лишь, что это произойдет рано, а не поздно. А до тех пор не видать тебе от меня ничего. Ни копейки. Ни подачки. Ни крова. Ступай себе и наслаждайся жизнью, которую сама выбрала!
Василий Оттович и Лидия стояли будто громом пораженные. Фальк ожидал многого, но не такой откровенной, кипящей через край, ядовитой злобы. Он готов был поверить, что материнская любовь принимает странные, подчас – страшные формы. Но сейчас в стоящей перед ним женщине он не видел ни любви, ни заботы, ни сочувствия. Лишь желание обладать и ломать волю любого человека, осмелившегося ей перечить.
Доктор неуверенно перевел взгляд на Лидию. Девушка стояла и молча взирала на мать. Василию Оттовичу было даже жутко представить, какие мысли сейчас проносятся в ее голове. Если ему тяжело после слов Ираиды Дмитриевны, то что и говорить о ее дочери…
Лидия медленно повернулась к нему. Доктор ожидал чего угодно – в первую очередь слез, конечно, – но увидел лишь солнечную и жизнерадостную улыбку, в которую так успел влюбиться.
– Фальк, скажи мне, насколько сильно будут попраны твои моральные устои, если я перееду к тебе до свадьбы? – поинтересовалась Лидия. – Сможешь ты пережить такое коварство и вызов обществу?
– Переживу, – признал Василий Оттович, а затем, поразмыслив, добавил: – И даже буду немножечко счастлив. Пойдем, Клотильда Генриховна сделает нам чаю.
Они развернулись и направились в сторону его дома, оставив Ираиду Дмитриевну источать злобу им вслед.
– Фальк? – тихо обратилась к нему Лидия, когда они отошли на достаточное расстояние.
– Что, дорогая? – спросил доктор, радуясь тому, как приятно звучит это обращение.
– Мы с тобой, конечно, ушли очень красиво, но у меня ведь все вещи остались на даче, – призналась Лидия. – И нам надо как-то их оттуда забрать. Желательно не самым позорным образом…
– М-да, нетривиальная задачка, – признал Фальк. – Быть может…
Договорить ему не дала метнувшаяся наперерез взволнованная дама, в которой доктор узнал мадам Вдовину – невнимательную матушку непоседливых детей. За ней шествовал невозмутимый господин, явно недавно приехавший из города и надеявшийся отдохнуть. Очевидно, муж.
– Василий Оттович, какое счастье, что я вас нашла! – воскликнула женщина. – Вы должны мне помочь!
– Что случилось?! – с замиранием сердца спросил Фальк.
– Мой сын – Левушка, вы его знаете… – сбивчиво затараторила Вдовина. – Понимаете, у нас на даче есть лестница, с такими перилами… И Леве всегда было интересно…
– Интересно что? – уточнил доктор, уже догадываясь, к чему она клонит.
– Пройдет ли между ними его голова! – взвыла Вдовина. – И сегодня он решил проверить!
Тут ей не хватило воздуха, и она зашлась громкими всхлипами.
– Не буду томить вас неизвестностью, – флегматично продолжил за нее супруг. – Голова прошла. В одну сторону.
Василий Оттович молча возвел глаза к небесам, вопрошая, за что ему все это.
Как ни странно, застрявшее новиковское чадо было извлечено без ущерба для здоровья и дачного имущества, а новых покойников тем летом в Зеленом луге не появилось. Князь Несвицкий, несмотря на произошедшие экстраординарные события, сдержал свое слово, полностью профинансировав летний сезон театра. И хотя без Алеевой приходилось сложно, Богомольцев-Донской все-таки сумел провести его до конца. Он поставил «Как важно быть серьезным» Оскара Уайльда, «Ни за что бы вы этого не сказали» Бернарда Шоу, развлекал публику пантомимами, а в августе, когда окончательно поправился Осокин, вернувшийся к работе над декорациями, воплотил в жизнь свой magnum opus со спектаклем на берегу. Публика была очарована, хотя и ничего не поняла. Лидия отыграла во всех спектаклях, однако к концу сезона все же пришла к выводу, что актерство – это не для нее (к вящей радости Фалька, который был вынужден присутствовать на каждом представлении). В последний день лета труппа вышла на прощальный поклон перед уже значительно поредевшей публикой, а режиссер клятвенно пообещал вернуться в следующем году. Однако человек предполагает, а Господь – располагает, и под влиянием жизненных обстоятельств сбыться этим планам так и не было суждено.
Спустя много лет, вспоминая эту историю, Фальк уже знал, как обернулась судьба главных действующих лиц.
Сергей Анатольевич Богомольцев-Донской (он же – Сергей Михайлович Всеволжский) продолжил режиссерскую карьеру, однако добиться успеха так и не смог, затерявшись в тени таких гигантов, как Станиславский, Немирович-Данченко или Мейерхольд. Его отец, командор яхт-клуба Михаил Всеволодович Всеволжский, умер до революции и не застал упадка своего детища. Зато Сергей Михайлович регулярно навещал его в Зеленом луге.
Следы Карла Кронидовича Гейнца потерялись еще до 1914 года – отставленный режиссером после того летнего сезона, он скитался от труппы к труппе, но его репутация мошенника в какой-то момент оставила его без клиентов.
Федор Федорович Осокин все-таки стал успешным художником и архитектором, продолжив строить дома сначала в Петербурге, а затем в Выборге. Его жену, кстати, звали Зинаида.
Марк Евгеньевич Чернов продолжил пить, но смог-таки обмануть прогнозы врачей и прожил еще десяток лет, полностью отдав их театру, а также успел поучаствовать в съемках нескольких фильмов.
Процесс над Ольгой Ивановной Алеевой (Тихоновой) вызвал бурный ажиотаж в Петербурге осенью 1908 года. Несмотря на выдающиеся усилия адвоката, суд приговорил ее к каторге. Отбыла ли она полный срок или нет – неизвестно. Однако Фальк, уже будучи в эмиграции, мельком слышал о таинственной актрисе лет пятидесяти, блиставшей на сцене театра в русском Харбине. Имени ее он специально узнавать не стал.
Что же до Фалька и Лидии, то свадьбу они все-таки сыграли менее года спустя, а потом отправились в путешествие. Однако это уже совсем другая история, о которой стоит рассказать отдельно. Ведь, учитывая их умение притягивать неприятности, без очередного расследования там, конечно же, не обошлось…