Уметь плавать в тихой воде, в речках, да еще в купальнях, и плавать по морским, расходившимся волнам – это неизмеримая, как я убедился после, разница.

– Грешно, господа, право слово, грешно не пользоваться благами природы, находясь так близко от них!

С этими словами Богомольцев-Донской объявил о пикнике на берегу моря для всей труппы. Новость подоспела как нельзя кстати. Хотя об истинной причине допросов в усадьбе Несвицких так никто и не узнал, атмосфера в охотничьем домике повисла нервная, будто бы каждый думал, что его в чем-то подозревают или от него что-то утаивают.

Режиссер почувствовал настроения своих подопечных, а потому во вторник изменил своей обыкновенной мрачности и затворничеству, собрав всех в гостиной.

– Поэтому сегодня мы отправляемся на пляж, – продолжил Сергей Анатольевич. – Отказы не принимаются. Считайте это не отдыхом, а художественной задачей.

– Задачей? – выразил всеобщее удивление Чернов, потирая опухшие с недосыпу глаза. – Какой еще задачей?

– А вот это я расскажу, когда вы соберетесь, оденетесь сообразно погоде и проследуете за мной, – отозвался режиссер. – Времени вам десять минут. Карл Кронидович, а вы куда собрались?

Гейнц, попытавшийся тихонько шмыгнуть в свою рабочую каморку, застыл на месте и обернулся с елейной улыбкой:

– Мне бы с бумагами поработать…

– Никаких бумаг! Отправляетесь с нами. Бегом-бегом, всем собираться, давайте не будем тратить время зря!

Лидии, которая в охотничьем домике не жила, и собираться особо не требовалось – она и так была одета в простой летний сарафан. Прошедшая ночь, проведенная на опустевшей даче, показалась ей мучительной, и перспектива отвлечься и провести день у моря да в хорошей компании звучала привлекательно. У Лидии был порыв пойти к Фальку, но ее останавливали уже не собственные противоречивые чувства, а вполне обоснованные опасения за репутацию доктора. Их совместные прогулки и встречи в кафе или курзале почти укладывались в общепринятые нормы приличий. Однако если бы она заявилась к Василию Оттовичу поздно вечером и осталась на ночь, кто-то мог это заметить. Пошли бы пересуды. Значительная часть дачников, привечавших Фалька у себя в гостях и здоровавшихся с ним на улице, в случае скандала быстро отвернулась бы от него. Нет уж, раз она решила быть самостоятельной, то и тяжелые переживания должна прожить сама, не полагаясь на окружающих, и тем более не подвергать риску его доброе имя.

Естественно, десять минут на сборы оказались сроком крайне оптимистичным, но спустя полчаса труппа выступила-таки в поход. Судя по лицам, перспектива совместного отдыха действительно подняла всем настроение. Даже Осокин, столь нервный вчера, выглядел если не веселым, то хотя бы успокоившимся. На вопрос Лидии о прошедшем допросе он лишь отмахнулся и сказал, что все прошло спокойно.

Богомольцев-Донской возглавил процессию. Он уверенно вел труппу за собой по лесным тропинкам в сторону моря. Лидии этот маршрут показался знакомым, и она принялась с удвоенной внимательностью озираться по сторонам. К моменту, когда компания вышла на берег моря, девушка была полностью уверена – именно этой дорогой шла темная фигура, за которой она следила в ночь с субботы на воскресенье.

Расположилась труппа на диком пляже с запада от яхт-клуба. Кажется, Сергей Анатольевич договорился с обществом благоустройства, чтобы они выкатили две кабинки для переодевания, обычно стоящие со стороны облагороженной части побережья. Здесь же установили несколько пляжных кресел и гигантских зонтиков от солнца.

– Ничего себе, – вырвалось у Гейнца. – И вы это все организовали самостоятельно?

– Не могу же я во всем полагаться на вас, Карл Кронидович, – иронично покосился на него Богомольцев-Донской, отчего антрепренер несколько притих. Сергей Анатольевич тем временем обратился к остальным: – Итак, господа, скажите, что вы видите вокруг себя?

Актеры принялись удивленно озираться, столь абсурдным показался им этот вопрос.

– Э-э-э… Пляж? – наконец неуверенно предположил Чернов.

– Что-то более конкретное? Море? Небо? Беседку? – предложила свои варианты Лидия.

– Скуку, – лениво добавила Алеева.

– Сцену! – торжественно объявил Богомольцев-Донской. – Самую лучшую сцену для спектакля!

Получив в ответ непонимающие взгляды, он вынужден был продолжить:

– Кто сказал, что для спектакля нужен зрительный зал, под крышей или нет? Организуя летний театр, мы с вами невольно откатываемся на тысячелетия назад, ко временам древних греков. А нам нужно двигаться вперед. Заставить зрителей не просто следить за событиями на сцене, а проживать их, чувствовать их, становиться в некотором роде участниками. Представьте себе! Вечер! Сцена на берегу моря, освещенная свечами… Или нет, даже лучше, факелами! Или огромными кострами!

– Пожалуйста, давайте обойдемся без огромных костров, – пробормотал Чернов. Тон его был шутливым, однако глаза оставались серьезными.

– Сергей Анатольевич, если сцену ставить на берегу, то куда девать зрителей? – возразил Гейнц. – Не дорогу же перекрывать!

– Зрители будут смотреть спектакль вот оттуда! – воскликнул режиссер и простер руку в сторону моря.

– То есть мы их утопим? – пробормотала себе под нос Лидия.

– Нет, Лидия Николаевна, – внезапно услышал ее Богомольцев-Донской. – Море будет зрительным залом. А вместо сидений – лодки!

– Это вы что же, рассчитываете, что я перекричу шум прибоя? – осведомилась Ольга Ивановна. – Нет, благодарю покорно, голос – мой инструмент, и ломать его в угоду вашим экспериментам я не собираюсь.

– Не надо ничего перекрикивать! – возмутился Сергей Анатольевич. – Я же не предлагаю загнать зрителей далеко! Нет, они будут в десяти-пятнадцати шагах от сцены, немногим дальше, чем в курзале. Неужели я один вижу эту картину? Как у Педро Кальдерона в «Поклонении кресту» – бесконечная белая лестница, устремленная в небо из моря! И зрители, смотрящие на эту картину из нежно покачивающихся лодок!

Он обернулся к Гейнцу в поисках поддержки, но антрепренер выглядел не менее озадаченным, чем остальные. Лидии невольно стало жалко режиссера, и она неуверенно сказала:

– Ну, мы ведь можем попробовать, не так ли?

– Конечно! – обрадованный ее словами, воскликнул Богомольцев-Донской. – Прошу, друзья, отдохните, насладитесь погодой и морем, пройдитесь вдоль берега. Возможно, вас посетит вдохновение!

Против выходного на пляже возражать никто не стал, благо погода стояла отменная: солнце сияло и приятно грело кожу, а с залива тянуло прохладой, отчего жары не ощущалось. Волны нежно накатывались на песок и с тихим шорохом отступали обратно. Чтобы не обгореть, Лидия уселась на плед в тени, отбрасываемой зонтиком, – от слишком долгого нахождения на солнце у нее появлялось еще больше веснушек, чего она не любила. Да и вообще, неприлично! [18]

Остальные разошлись по интересам. Взявшие купальные костюмы отправились в кабинки для переодевания. Чернов уговорил Зиночку сыграть в новомодную игру, где участники с помощью ракеток перебрасывают друг другу волан, как у платья. Марк Евгеньевич назвал ее «бадминтон». Алеева, фыркнув, устроилась в пляжном кресле с книгой. Импровизированный трон она развернула от моря к променаду, купаясь в восхищенных взглядах проходящих мимо дачников, благо для пляжного выхода она надела довольно скандальное летнее платье без лишних украшений, вновь отказавшись от всегдашних жемчугов. Гейнц, кажется, задремал на солнышке – видимо, бессонница у него была избирательной. И только Федор Осокин прилежно бродил туда-сюда по побережью, явно прикидывая, как могли бы выглядеть декорации к еще не объявленному спектаклю.

Лидия не заметила, куда исчез сам Богомольцев-Донской, однако он вернулся спустя минут пять и объявил:

– Ресторан яхт-клуба приготовит нам угощения для пикника, так что не надо так хмуриться, Ольга Ивановна!

– Я? Хмурюсь? Вам показалось, от этого появляются морщины, – отозвалась актриса.

– А что там делает Федор Федорович? Господин Осокин, что вы там фланируете?

– Примеряюсь, – крикнул ему в ответ художник. – Простите, но я так и не понимаю, как можно смотреть на сцену с воды.

– А это потому, что вы и не сможете увидеть ее под нужным углом! Для этого нужно смотреть на берег с лодки!

– С лодки? – переспросил Федор. Он подошел поближе, и Лидия увидела, насколько бледным стало лицо Осокина.

«Цыганка нагадала», – вспомнилось ей.

– Конечно, с лодки! – подтвердил режиссер. – Думаю, яхт-клуб с удовольствием нам ее предоставит!

– Мне бы не хотелось… – промямлил Федор.

– Да ладно тебе! – рассмеялся разгоряченный после игры Чернов, по-отцовски взъерошив художнику волосы. – Что за лицо? Нашел, чего бояться. Тебе же не предлагают выйти в море.

– И все же… – поежился Осокин.

– Какой вы, право, трусишка, – лениво произнесла Алеева, отвлекшись от книги. – Не так давно вы божились, что ради меня и моря не испугаетесь.

– Если только ради вас…

– Ну вот и славно! – Ольга Ивановна встала из кресла и соблазнительно потянулась. – Развлеките даму прогулкой на лодке.

– Я… Я готов! – мужественно кивнул Осокин.

– Нет уж, – объявил Чернов. – Хоть мне и не по нраву нарушать ваш tête-à-tête, но отпускать вас одних мне тоже боязно. Буду грести. Вы меня даже не заметите.

Вопреки ожиданиям Лидии, Федор не выглядел разочарованным, а скорее наоборот – воодушевленным.

– В таком случае я согласен!

– Пф, Чернов, ты не способен быть незаметным, – протянула Ольга Ивановна. – Ну да черт с тобой. Подайте сюда эту лодку. Не мне же за ней ходить.

– Сию минуту-с, – подобострастно поклонился актер. – Сергей Анатольевич, мне же без вас одолжат лодку?

– Думаю, да.

Насвистывая легкомысленную мелодию, Марк Евгеньевич отправился к яхт-клубу. Алеева пожала плечами и со скучающим видом вернулась в кресло. Лидия же подошла к Осокину и тихонько спросила:

– Феденька, право слово, зачем вы позволяете ей так собой помыкать?

– Вы не понимаете! – с энтузиазмом ответил художник. – Вы просто не видели ее такой, какой ее видел я. На самом деле она добрая. А это… Это просто маска.

– Как знаете, – ответила Лидия и вернулась под зонтик, успев увидеть, как расстроенно поджала губы наблюдавшая за этой сценой Зиночка.

Спустя какое-то время из-за яхт-клуба показалась весельная лодка. Чернов подошел на ней к дикому пляжу, спрыгнул за борт и втащил на песок.

– Господа, прошу на борт! – залихватски крикнул он Осокину и Алеевой.

Актриса подошла и с сомнением осмотрела лодку, явно намекая, что прибывшее судно не соответствует ее статусу. Однако руку Осокина все-таки приняла и уселась на скамью. Федор последовал следом. Чернов столкнул лодку в море, развернул носом от берега и тоже забрался на борт.

– Дурак он, конечно, – пробормотал стоящий рядом с Лидией Богомольцев-Донской. – Лодка двухместная.

– Добрый день, Лидия Николаевна, – раздался рядом знакомый вежливый голос. Фальк всегда говорил именно так, когда им приходилось встречаться при посторонних.

– Добрый день, Василий Оттович, – с улыбкой повернулась девушка. – Что привело вас к нам?

Богомольцев-Донской недовольно покосился на доктора и отправился будить Гейнца. Фальк проводил его долгим взглядом.

– Шел в яхт-клуб и наткнулся на ваш пикник, – наконец ответил Василий Оттович и перешел на «ты», раз уж рядом никого не оказалось: – Кажется, ни я, ни Ираида Дмитриевна, ни даже здравый смысл не способны удержать тебя от этой компании…

– Ну, здесь ты почти прав… – мигом погрустнела Лидия и поделилась с ним вчерашними событиями. Василий Оттович слушал ее внимательно, не перебивая, давая выговориться. Лидии казалось, что она готова расплакаться в любой момент, но почему-то не проронила ни слезинки. Закончив пересказ, она какое-то время помолчала, а затем, собравшись с силами, высказала терзавшие ее мысли: – Знаешь, ты был прав, назвав меня несамостоятельной. Мне было невероятно горько это услышать, но сейчас я понимаю, что ты был прав. Как понимаю и то, что ты правда хотел открыть мне глаза на это потому, что заботился обо мне. Но когда то же самое сказала мама… Такое ощущение, что это для нее все было оружием. И сам факт моей несамостоятельности и зависимости от нее, и слова, которыми она этот факт до меня доносила. Словно ножи, которые она вонзала в меня и проворачивала. Это было… Страшно, Фальк, ужасно страшно. Я готова согласиться с тем, что дочь из меня никудышная. Но я никогда даже представить себе не могла, какой жестокой может быть моя мать…

– Ох, мне очень жаль, – произнес Фальк, когда она закончила. – Я уверен, Ираида Дмитриевна одумается. Она правда очень тебя любит. Просто любовь и забота у нее принимают странные формы.

– Почему ты об этом так уверенно рассуждаешь? – спросила Лидия.

– Я врач, и в мои обязанности входит разбираться в людях, – отчего-то смутился Фальк и мигом перевел тему: – Что же до ломового извозчика… Здорово подмечено. Я ведь тоже его видел, но значения не придал. Жаль, это не сильно нам помогает. Ни у одного из наших подозреваемых нет бороды, а значит, она, скорее всего, фальшивая…

– Хм… – тихонько сказала Лидия. – Надо спросить у Прасковьи Егоровны, не пропадала ли у нее фальшивая борода…

– Эй, да что же это?! – вдруг вскричал посмотревший на море Василий Оттович.

Лидия проследила за его взглядом, но опоздала и увидела лишь финал разыгравшейся трагедии. Лодка с Черновым, Алеевой и Осокиным с плеском перевернулась, высыпав своих пассажиров. Отплыли они уже достаточно далеко от берега, где залив резко уходил на глубину.

– О господи, Фальк! Нужно им помочь! – воскликнула Лидия.

– Они не умеют плавать? – отрывисто спросил Фальк.

– Федор… Он до смерти боится воды!

Она еще не договорила, а Василий Оттович уже мчался к морю, скидывая с себя туфли, пиджак и сорочку. Зайдя в воду по колено, он нырнул и поплыл в сторону перевернувшейся лодки богатырскими гребками, пока его голова не пропала за волнами. Лидия вместе с остальной труппой застыла на берегу, слушая испуганные крики Алеевой и силясь разглядеть, что происходит у перевернутой лодки.

Первым из воды показался не Фальк, а Чернов, придерживающий Алееву и отчаянно выгребающий к берегу. Богомольцев-Донской и Гейнц бросились им навстречу и помогли выбраться на сушу.

– Что случилось? Где Федя? – воскликнула подбежавшая Зиночка.

– Я… Не знаю… – отчаянно отфыркиваясь, произнес Марк Евгеньевич. – Я на мгновение отвлекся и… Мы перевернулись. Ольга Ивановна кричала…

– Я тоже… Не умею плавать… – призналась Алеева. – Я хотела поменяться местами, неловко качнулась и… Где же Федя? Вы видели его? Феденька!

Имя она уже прокричала громко и отчаянно, но ответа не последовало.

– Надо вернуться! – с отчаянным выражением лица повернулась к остальным Ольга Ивановна. – Он там… Он не мог… Может, он зацепился за лодку! Помогите же!

Чернов встал, отчаянно мотая мокрой головой, а режиссер и Гейнц начали скидывать верхнюю одежду, однако их участие не понадобилось. Над водой уже появилась русая голова Василия Оттовича. Достигнув отмели, Фальк поднялся, взял на руки обмякшее тело Осокина и поспешил на берег.

– О нет! О боже мой! Феденька! – вскричала Алеева – и в этот момент Лидия поверила последним словам художника, такая смесь ужаса, заботы и горя проявилась на лице актрисы.

– Разойдитесь, не мешайте! – рявкнул Фальк. Аккуратно положив Осокина на песок, он принялся оказывать ему первую помощь. Доктор тут же перевернул его на бок, чтобы удалить воду из дыхательных путей, затем проверил пульс и, не обнаружив явных признаков жизни, приступил к искусственному дыханию: ритмично надавливал на грудную клетку и делал вдохи «рот в рот», отсчитывая про себя интервалы и не позволяя панике окружающих сбить себя с ритма.

Наконец Федор закашлялся, выплевывая из себя воду, и открыл глаза. Его коллеги разразились радостными криками, однако художник, обведя их невидящим взглядом, тихонько прохрипел: «Гадалка…» – и вновь лишился сознания.