Наших бедных дачников совсем заели актеры-любители! Эти несчастные маниаки не пощадили бы, кажется, и девственных лесов, если бы проезд туда и обратно стоил не дороже 30 коп. Всюду следуют за человеком с настойчивостью крыс и тараканов.

Следующие три дня Лидия, как прилежная ученица, ходила в охотничий домик на репетиции. Погода стояла отменная, а потому сценки из «Месяца в деревне» разыгрывали прямо на свежем воздухе, отчего сие занятие казалось скорее детской забавой, чем серьезной подготовкой к спектаклю.

Впрочем, Богомольцев-Донской пристально следил за тем, чтобы актеры чересчур не расслаблялись. Понаблюдав за ним, Лидия признала, что все высокие оценки, что давали режиссеру окружающие, оказались заслуженными. Сергей Анатольевич держался с актерами холодно, но не высокомерно. Свое видение он объяснял с величайшим тщанием, однако каким-то чудом делал это понятно и не занудно. Для каждого актера он находил какой-нибудь полезный совет, критиковал строго, но по делу, и вообще выглядел исключительно погруженным в процесс. Лидии хотелось бы верить, что все режиссеры такие, но общение с новыми коллегами быстро развеяло эти наивные мечты.

Труппа подобралась разномастная – в основном из петербургских актеров, уже опытных, успевших послужить не в одном театре. Несомненными лидерами в ней слыли, конечно, Алеева и Чернов. Ольга Ивановна словно бы компенсировала режиссерское отсутствие высокомерия. Окружающие для нее существовали лишь в двух случаях – либо они играли с ней в сцене (в этом случае актриса виртуозно перевоплощалась, изображая любую эмоцию, которую требовал от нее Богомольцев-Донской), либо обязаны были ею восхищаться. Те, кто не годился ни для первого, ни для второго, ее внимания не удостаивались. Причем сила ее гипнотического таланта была настолько велика, что часть труппы слепо следовала ее капризам, в том числе – и в отношении к людям.

Так, несчастный Федор Осокин состоял при ней кем-то вроде пажа или рыцаря печального образа, готовый услужить в любую секунду, но при этом недостойный похвалы даже мимоходом. Оттого и некоторые актеры, костюмеры и даже работники сцены звали его исключительно Феденькой и относились будто к несмышленышу. Надо ли говорить, что бедного Осокина это невероятно задевало?

Чернов, вопреки всей антипатии, вызванной их первой встречей, открылся Лидии с новой стороны. Да, он мог вести себя развязно, но при этом был со всеми дружелюбен, профессионален и не позволял себе и десятой доли того, на что была способна Алеева. Федора он вообще непритворно поддерживал и хвалил при каждом удобном случае, словно гордый отец. Когда Лидия набралась смелости и спросила Марка Евгеньевича, отчего он так добр к Осокину, тот ответил:

– Ах, Лидия Николаевна, отдав театру столько лет, сколько я – ужасно много, на самом деле, только это, тс-с-с, между нами, – начинаешь видеть настоящий талант. И ценить, конечно…

Не прерывая монолога, Чернов попытался покровительственно ее приобнять, но, получив шлепок по ладони, от своих намерений отказался, ни капли, похоже, не удивившись и не расстроившись.

– Ценить, да-с… Знали бы вы, со сколькими бездарностями мне приходилось играть. Сколько криворуких кустарей малевали декорации для спектаклей, в которых я участвовал. Сколько режиссеров давали мне громкие, но абсолютно бесполезные указания. На их фоне люди вроде Богомольцева-Донского или нашего Феденьки уникальны. И если Сергей Анатольевич, несомненно, преуспеет, силой ли своего таланта или благодаря, гм, иным достоинствам, то Федя – неограненный бриллиант. И если люди вроде Алеевой продолжат так с ним обращаться, он и сам поверит в собственную никчемность. Представляете, какая это будет утрата? Так что нет, Федору нужно внимание. А еще ему нужны друзья. Смею надеяться, что я для него таковым являюсь.

Так, незаметно для самой себя, ко второму дню Лидия влилась в небольшую группку, которая образовалась не столько из общих интересов, сколько из стремления поддержать и защитить Осокина. Кроме нее и Чернова компания состояла из Зиночки Макаровой, юной артистки, игравшей в основном роли второго плана, и костюмерши Прасковьи Егоровны, плотной женщины, обладавшей поистине фантастическим талантом болтать, охать, ахать и насмешничать, не выпуская из зубов многочисленных булавок.

В целом театр показался Лидии куда менее хаотичным, чем ей представлялось ранее. Даже несмотря на то, что репетиции шли на лужайке перед охотничьим домиком, а актеры, не занятые в сцене, лениво валялись на траве в ожидании своей очереди (все, кроме Алеевой, конечно, – ей вынесли персональный диванчик), процесс подготовки к спектаклю у Богомольцева-Донского был точен, словно швейцарские часы.

Федор закончил эскизы декораций для пьесы, согласовал их с режиссером и отправился в компании плотников и других художников воплощать свои фантазии в жизнь. Прасковья Егоровна подобрала под каждого актера костюм – гардероб доставили из Петербурга. В своей одежде на сцену выходили, опять же, только Алеева и Чернов.

Лидии достался классический наряд служанки – простое серое платьице и белый фартук. Увидев себя в зеркале, девушка невольно прыснула.

– А чего смеетесь, барышня? Али недовольны? – поинтересовалась костюмерша, подкалывая булавками платье, которое оказалось великовато.

– Да нет, это я представила лицо матушки, когда она увидит меня в этом костюме! – пояснила Лидия. Она уперла руки в бока, скорчила суровую мордашку и произнесла: «Лидия, как можно?! Ты же приличная барышня! Что о тебе подумают молодые люди?!»

– А вот зря смеетесь над маменькой-то! – осуждающе покачала головой Прасковья Егоровна. – Чай, не со зла она, а оттого, что сердце у нее за вас болит.

– Знаю я, что не со зла. Да только заботой своей так окружает, что не вдохнуть.

«И ведь не только ее это касается», – добавила Лидия про себя. Фалька она не видела вот уже несколько дней – доктор не показывался с тех пор, как они мельком заметили друг друга у охотничьего домика, когда он вместе со следователем приехал побеседовать с Гейнцем и Богомольцевым-Донским. Памятуя о том, что Карл Кронидович держал окно в кабинете открытым, Лидия даже попыталась подкрасться и подслушать, о чем пойдет речь. К сожалению, ничего нового она не узнала, а мужчины быстро переместились к Сергею Анатольевичу. А дальше Федор повел ее знакомиться с Зиночкой, и Лидия не видела, как доктор уехал.

Несмотря на обиду, по Фальку она соскучилась. По его спокойствию и ненавязчивому вниманию. По его сдержанному чувству юмора и теплому взгляду. В какой-то момент она даже хотела было навестить Василия Оттовича и извиниться за сцену в саду. Не позволили это сделать чувство собственного достоинства и ощущение правоты. За те несколько месяцев, что они были знакомы, Лидия успела поверить, что уж от Фалька ей не стоит ждать ставших привычными упреков. Лекцию о неправильном образе жизни ей с успехом могла прочесть матушка в сопровождении хора чопорных ухажеров, которых Ираида Дмитриевна регулярно находила для нее. Услышать то же самое от Василия Оттовича было сродни предательству.

Что ж, Лидии будет приятно посмотреть на их шокированные лица, когда она выйдет на сцену!

Оставив Прасковью Егоровну подшивать платье, Лидия вновь переместилась на улицу и направилась к опушке леса, где художники под руководством Осокина расписывали расстеленное на траве полотно. Насколько она могла судить, в результате у них должна была получиться типичная барская гостиная.

– А, Лидия Николаевна, – обрадовался, завидев ее, Федор. – Как вам наша работа?

– Пока рано судить, но выглядит очень достоверно, – ответила Лидия.

– Спасибо! – смущенно улыбнулся Осокин. – С этим спектаклем вообще все довольно просто. Полотно мы используем для первого и третьего действия. Для сеней в четвертом просто вынесем колонны. А второе и третье происходят в саду, с вашим курзалом и декорации не нужны. Правда, малинника там нет, но это и к лучшему! А вот со «Старыми друзьями» было куда сложнее!

– Почему? – спросила Лидия, заинтересовавшись.

– Ну как же, целую яхту делали! Сергей Анатольевич даже повел меня в яхт-клуб, чтобы я изобразил ее как можно правдоподобнее. У меня так руки тряслись…

– Почему же? – удивилась Лидия.

– А… Ну… – Художник замялся, но все же собрался с духом и продолжил: – Понимаете, мне как-то цыганка нагадала, что я умру молодым. Утону. С тех пор я очень боюсь моря. А уж на лодку или корабль меня никто не заставит подняться!

– Даже я? – поинтересовалась вдруг возлежавшая неподалеку на своем диванчике Алеева. Одета она была в белое платье, напоминающее древнегреческий хитон, на фоне которого несколько терялось жемчужное ожерелье. Судя по тому, что она не посмотрела ни на Федора, ни на Лидию, ответ ее абсолютно не интересовал.

– Ради вас – осмелюсь! – крикнул ей Осокин, однако Ольга Ивановна его проигнорировала.

Лидии стало чертовски жаль молодого человека.

– И что же, вы сделали макет настоящей яхты? – спросила она, чтобы отвлечь Федора. – Как она называлась?

– Почти! – с энтузиазмом повернулся к ней художник. – Мы решили взять за основу самую красивую яхту у причала – она называлась «Ундина». Понятно, что в полный размер ее построить времени у меня не было, но… Палубу, по крайней мере, сделал почти натуральной! А видели, как она качалась? Мы для этого весла приспособили за сценой. Тоже идея Сергея Анатольевича. Он настаивал, чтобы шторм вышел насколько возможно натуральным. Господин Гейнц, правда, сопротивлялся, убеждал нас, что это слишком дорогая затея. Пф, можно подумать, что князь редкий скряга…

– Как интересно! – воскликнула Лидия. – А вы застали сам шторм, который тут был недавно?

– Да! Все сидели в охотничьем домике и не смели носа наружу высунуть. Все боялись, что либо крыша протечет, либо окна распахнутся, – не хотелось бы поутру предъявлять ущерб Сергею Анатольевичу и выставлять его виноватым перед князем.

– А что же, его не было с вами? – спросила Лидия.

– Нет, он в тот день как раз уезжал по делам, – ответил Осокин. – Сергей Анатольевич вообще исключительно свободный дух. Я работаю с ним второй год, но, если подумать, ничего о нем не знаю. Он не то чтобы нагнетает тайну – таких актеров я видал, и не раз. Просто… Ценит свою приватность. Поэтому, если он уезжает, мы не спрашиваем, куда и надолго ли.

– Феденька, посмотри на меня! – подбежала к ним Зина Макарова и закружилась на месте, демонстрируя небесно-голубое платье. – Правда, совершеннейший шарман?

– Да, очень мило, – рассеянно отозвался художник.

Лидии показалось, что до нее донеслось насмешливое фырканье Алеевой со стороны дивана.

Девушка сама успела понять, что Зиночка безнадежно влюблена в Осокина, для которого существовала только Ольга Ивановна. Макарова старшую актрису за это терпеть не могла, сама же Алеева, кажется, находила сей факт слегка забавным.

– По-моему, оно замечательное! – громко объявила Лидия, стараясь поддержать новую знакомую. Зиночка одарила ее неуверенным взглядом – пыталась понять, не насмехаются ли над ней. Лидия ободряюще улыбнулась. Ей не хотелось портить отношения со сверстницей или выглядеть еще одной претенденткой на сердце Федора. – Гораздо симпатичнее моего!

Это было чистой правдой. Зине, в отличие от Лидии, досталась одна из главных ролей – юной воспитанницы Веры, которая соперничала за мужское внимание с Натальей Петровной, женой богатого помещика, роль которой досталась, конечно же, Алеевой.

– И гораздо удобнее! – подтвердил Федор. – Когда не хватало актрис, мне приходилось играть маленькие эпизодические роли и мерить платья. Это было ужасно…

– А вообще в театре часто так происходит, что молодым людям приходится играть женские роли? – поинтересовалась Лидия.

– В больших труппах – очень редко, – ответила Зиночка. – А вот так, летом, да еще и в комедиях, – иногда приходится. И Федя наговаривает на себя, у него хорошо получалось…

– Ну, я не один такой, – шаркнул ногой Осокин. – Иногда бывало, что и…

– Господи, прекратите дурить Феденьку, – насмешливо оборвала его Алеева. – А то еще решит, что актер из него не хуже, чем художник. Какой вздор, право слово!

Осокин передумал продолжать и отвернулся обратно к полотну на траве, пробормотав:

– Простите, мне надо продолжить работу…

Несмотря на эту некрасивую сцену, домой Лидия возвращалась крайне довольной. Во-первых, ей действительно нравилось участвовать в театральной жизни, а свой дебют на сцене она и вовсе предвкушала со смесью восторга и беспокойства. Во-вторых, она никак не могла определиться со своим отношением к Алеевой. Конечно, Ольга Ивановна была крайне надменной и неприятной в общении, но Лидия все равно испытывала перед ней прямо-таки благоговейный восторг. Девушка бы ни за что никому в этом не призналась, но она безумно завидовала той уверенности и грации, с которой себя несла актриса, – и ей бы очень хотелось однажды произвести такой же эффект на окружающих. Пока же оставалось лишь наблюдать за ней, подмечать мимику, жесты, интонации – и тихонько примерять почерпнутое перед зеркалом, оставшись в одиночестве.

В-третьих… Она чуть не забыла о расследовании! А ведь ей удалось узнать важную вещь, о которой, как ей казалось, не догадывались ни Фальк, ни Новиков. А именно – что Богомольцев-Донской изучал пропавшую «Ундину», да еще и исчез куда-то в день, когда яхта вышла в море и на ней произошла трагедия. Оставалось понять, что делать с этой находкой дальше…

Придя домой, она столкнулась в прихожей с Ираидой Дмитриевной, пребывавшей, похоже, в крайне хорошем настроении.

– Добрый вечер, маменька, – поприветствовала ее Лидия, а затем как бы невзначай спросила: – Не искал ли меня Василий Оттович?

– Кто? – переспросила Ираида Дмитриевна. – А, этот твой немецкий доктор. Нет, не искал. Мне кажется, он о тебе и думать забыл. Зато у нас сегодня гости.

– Правда? Кто? – поинтересовалась Лидия, мгновенно теряя интерес. Наверняка это очередные скучные приятельницы матушки, либо (что еще кошмарнее) какой-нибудь молодой человек, которого она сочла достаточно пристойным для общества дочери.

– Ираида Дмитриевна, не ищите, я нашел вазу! – раздался голос из гостиной, а следом в коридор выглянул Константин Михайлович Несвицкий с огромным букетом цветов. – А, Лидия Николаевна, счастлив вас видеть! Как раз надеялся, что вы составите нам компанию за ужином!