С своей стороны могу сказать только то, что я с удовольствием поработал бы именно для такого запутанного дела…

– Подумать только, а ведь совсем недавно я жаловался, что дело выходит слишком уж простое и неинтересное, – задумчиво объявил Новиков.

К этому моменту они с доктором вернулись в курзал и разместились в сигарном кабинете, где к ним присоединился Неверов. Для начала троица отдала должное местной кухне, а затем переключилась на обсуждение новостей.

– Да уж, незавидная история вам досталась, друг мой, – подтвердил отставной товарищ прокурора.

– Вы с таким сталкивались? – спросил у него Фальк.

– Бывали запутанные случаи, не буду скрывать, – солидно покивал Павел Сергеевич. – Но загвоздка, видите ли, в том, что обыкновенные убийства столь похожи, что их даже не обязательно расследовать. Есть очевидный подозреваемый, который зачастую готов здесь и сейчас признаться в содеянном, ибо душегубствовал он по пьяному делу или в состоянии аффекта. Бывают бандитские убийства – те посложнее. Но коли речь зашла о по-настоящему запутанных и тщательно спланированных преступлениях, тут каждый случай сугубо индивидуален. Остается искать мотивы и надеяться, что они выведут на истинного виновника.

– В том-то и дело, что мотивы остаются мне непонятными, – проговорил Арсений Устинович. – Мы знаем, что фон Бек увлекался театром, но зачем скрывать свое авторство пьес? Знакомые описывали его как человека амбициозного, тщеславного даже. А эти чертовы «Старинные друзья» еще больше запутывают дело. Что это за пьеса? Неужели он знал, что князь попытается убить их на яхте? Но тогда зачем плыть? Или это какое-то странное завещание – будто он из могилы указывает на своего убийцу? Или же князь ни при чем, а Иван хотел выставить его подозреваемым? Но тогда кто… Голова идет кругом!

– Да, боюсь, этого фон Бека нельзя сбрасывать со счетов, пока не найдено тело, – кивнул Павел Сергеевич. – Это, кстати, напоминает мне одно дело… Если не ошибаюсь, там было трое молодых людей, которые заключили некий пакт: в знак общей дружбы они подготовили завещания, в которых оставляли свои средства друг другу, по крайней мере до момента женитьбы. И один из них попытался разделаться с остальными, не привлекая внимания к себе, дабы заполучить их деньги…

– Я помню это дело, – кивнул следователь. – Даже присутствовал на вашем выступлении в суде. Есть, однако, значительное отличие. Те юнцы уже имели право распоряжаться своими средствами, а из нашей четверки это относится только к Несвицкому и фон Беку. Родители Мамаева и Рыбина еще живы…

– Давайте вернемся к сюжету пьесы, – предложил Фальк. – Ведь тамошний Граф не просто так принялся убивать друзей. Они постоянно напоминали ему о некоем происшествии из их прошлого, о судьбе какого-то мальчика. Не кажется ли вам, что это наводит на мысли о пансионе?

– Хм, эта мысль приходила мне в голову, – покивал Новиков.

– Видимо, автор пьесы желал указать на этот факт, – продолжил Василий Оттович. – Конечно, есть вероятность, что таким образом он хочет сбить с толку следствие…

– Знаете, доктор, иногда правильно трактованный ложный след может принести больше улик, чем настоящий, – остановил его Арсений Устинович. – Пожалуй, вы правы и мне действительно стоит собрать сведения о пансионном периоде князя и его друзей.

– Рад, что смог быть полезным, – скромно потупил взор Фальк.

– Не узнаю вас, Василий Оттович, – усмехнулся Неверов. – В деле серого монаха вы всеми силами пытались откреститься от малейшей причастности к расследованию, а тут смело бросаетесь вперед и даже версии строите! Что за разительная перемена?

– Я нахожу данную гимнастику для ума довольно стимулирующей, – отозвался Фальк, стараясь выглядеть как можно более безмятежным. Павлу Сергеевичу он доверял, однако делиться с ним делами сердечными не собирался. Особенно в присутствии Новикова.

– Прошу только обойтись без лишнего энтузиазма, – вставил Арсений Устинович. – Как видите, я ценю ваше участие, но не забывайте – вы партикулярное лицо и не уполномочены вести следствие. Это опасно. Не говоря уже о том, что все ваши находки, если они не будут засвидетельствованы должным образом, окажутся бесполезными в суде.

– Поверьте, на лавры Шерлока Холмса я не претендую, – честно ответил Фальк.

– Кого? – не понял его следователь.

– Частный детектив из произведений английского врача, господина Дойла. – Профессию своего коллеги Василий Оттович упомянул не столько из надобности, сколько из гордости – вот, мол, чем доктора на досуге занимаются. – Почитайте, весьма любопытные произведения. Но я имел в виду, что ничего расследовать без вас не собираюсь.

– Вот и славно, – заключил Новиков. – Что ж, господа, чудесно у вас тут, в Зеленом луге, но пора мне возвращаться в Петербург, благо одну улику таинственный аноним, фон Бек или кто уж там скрывается под этими масками, нам оставил…

– Это какую же? – удивился Фальк.

– Пересланные документы, – ответил следователь. – Да-да, не удивляйтесь, даже напечатанное на машинке письмо может нам помочь. Видите ли, машины разных конструкций имеют разные шрифты. Да что там, даже у изделий одной и той же фабрики есть индивидуальные особенности, невидимые невооруженным глазом. Машинка – вещь дорогая и пока что не слишком распространенная в наших широтах, по крайней мере – среди частных лиц. Я прикажу обойти магазины фабрик и собрать списки клиентов. Возможно, там мы увидим знакомые фамилии. А даже если нет… Найдя подозреваемого с такой машинкой и сравнив напечатанный на ней текст с имеющимися в нашем распоряжении документами, мы докажем тождество ее владельца и автора письма.

– Век живи – век учись, – признал Фальк. – Интересно, а наш преступник знает, что печатная машинка не является гарантией анонимности?

– У меня есть шанс это выяснить, – довольно улыбнулся Новиков. – Сообщу вам о своих находках в следующий приезд. Пока же просто держите ухо востро. И, Василий Оттович, повторюсь, без самодеятельности.

Он поднялся, пожал руки Неверову и Фальку и покинул кабинет. Павел Сергеевич проводил его задумчивым взглядом и произнес:

– По поводу самодеятельности замечание стоит сделать не вам, а Лидии Николаевне. Вот уж кто мечтает о жизни, полной приключений. Кстати, удалась ли наша вчерашняя презентасьон?

Фальк попытался понять, о каком представлении идет речь, и лишь затем вспомнил про их хитроумную схему с рассадкой. Она действительно имела место менее суток назад, однако с тех пор произошло столько событий (большей частью – неприятных), что казалось, прошло куда больше времени.

– К сожалению, нет, – ответил Василий Оттович. – Прошу простить, теперь моя очередь откланиваться.

Неверов смерил его проницательным взглядом, однако от вопросов воздержался.

Выйдя на крыльцо, Фальк остановился и задумался. Ему действительно не хотелось обсуждать свои чувства с Павлом Сергеевичем, но срочных дел у него решительно не было. Дачная жизнь вообще не располагала к активности. Большинство обитателей находило это вынужденное безделье терапевтическим, а те, кто не мог в полной мере отдаться лености, за городом не задерживались. Василий Оттович всегда считал, что даром находить себе занятие по душе наделен в достаточной мере. Он был способен часами меланхолично сидеть с удочкой на берегу Серебряного ручья, даже если рыба не клевала, или читать книгу, лежа на вынесенной в сад кушетке. Но сейчас его сердце не лежало ни к одной из привычных активностей. А потому, когда ноги сами собой понесли его в сторону яхт-клуба, доктор почти не удивился.

Зеленый луг вокруг него жил своей жизнью. На террасе одного из домов близ моря ему встретился дамский книжный клуб – дачницы собирались раз в неделю за чаепитием после обеда, дабы вслух почитать друг другу что-то из свежих романов. Завидев доктора, они ему приветливо помахали. Тот ответил вежливым поклоном. Мимо с дикими криками промчались детишки Вдовиных. Ноги их уже зажили, но, судя по неуемной активности, бежала ребятня навстречу новым травмам. Матушки, которая в ответной записке обещалась Фальку глаз с чад не спускать, поблизости не обнаружилось. Их менее счастливые сверстники следили за ними, штудируя учебники под присмотром студентов, нанятых в качестве воспитателей.

Всеволжского в здании яхт-клуба Василий Оттович не застал. Вездесущий Персиков сообщил, что командор инспектирует причалы, и вызвался проводить доктора. И действительно, отставной контр-адмирал в полной клубной униформе обнаружился на мостках, где любовался яхтами, заложив руки за спину. Фальк вынужден был признать, что вид действительно радовал глаз. Ряды яхт, крейсерских и спортивных, лениво покачивались на волнах на фоне бесконечно синего неба.

– А, Василий Оттович! – заметил доктора Всеволжский. – Что привело вас ко мне?

– Да вот, замучил меня один вопрос, – откликнулся Фальк. – Не подскажете, а актеры нашего летнего театра в клуб не наведываются?

– Актеры? – фыркнул Всеволжский. – Откуда бы им здесь взяться? Яхтенный спорт – удел состоятельных людей. А этим бездельникам денег хватит разве что на дырявый баркас!

– Простите, Михаил Всеволодович, но неправда ваша, – подал голос Персиков. – Крутились тут двое на причале недели две назад.

– Да? И что же ты их не прогнал, братец? – спросил Всеволжский.

– А за что их, значит, гонять? Они ж не трогали ничего, никому не мешали. Один, что помоложе, все рисовал чего-то в альбоме. Второй, что постарше и посолиднее, все поодаль держался. Точно стеснение какое испытывал. Я за ними приглядывал, но ничего такого не заметил. Смирные они. Постояли, порисовали да и ушли.

– А с чего вы взяли, что они были из театра? – спросил Фальк.

– Дык перекрикивались иногда, – ответил Филимон Кондратьевич. – Что-то там про спектакль, значит. Второй этого, который с альбомом, поторапливал все. Да и первый трусил, кажись. Видать, и сам боялся, что прогоню. Да только мы ж ответственные, но с пониманием, чего зазря людей шугать, значит.

– А больше их не видали?

– Нет, не приходили вроде…

«Видимо, искали натуру для декораций», – подумал Фальк. Парень с альбомом, видимо, был театральным художником – уж не тем ли, что сидел рядом с Лидией? А вот кто второй? Рассчитывать на зрение боцмана, как уже выяснилось, было без толку. А жаль…

– А где они стояли? – решил уточнить Василий Оттович.

– Да вона там, – ткнул пальцем в конец причала Персиков. Фальк заметил, что он был пуст.

– А тогда рядом с ними тоже никакой яхты не было?

– Как не было? Была! «Ундина» там и пришвартовалась!

– Хм, – только и сказал Фальк, машинально поглаживая усы. Всеволжский смерил его задумчивым взглядом, но вопросов задавать не стал. Василий Оттович откланялся и оставил яхт-клубовцев одних.

Ситуация становилась все более странной. По всему выходило, что театральная труппа могла быть замешана в истории с убийством плотнее, чем ему представлялось. А значит, и простая (по смыслу, а не исполнению) задачка доказать виновность или невиновность Несвицкого и тактично отойти в сторону усложнялась новыми действующими лицами. И черт бы с ней, со сложностью. Это означало, что Лидии может грозить куда большая опасность! В идеальном мире ей стоило бросить свои игры в детективов и не приближаться к труппе, да только переубедить ее теперь, когда они в ссоре, стало практически невозможно. Сказать Ираиде Дмитриевне? С высокой вероятностью она решит, что он лишь пытается расстроить планы мадам Шевалдиной о браке между князем и Лидией. Предупредить Новикова и Сидорова? Это лишь распылит силы следствия. Нет, для начала необходимо было убедиться, что его подозрения оправданны. А значит – найти человека, который помог бы ему разобраться в театральных хитросплетениях. Среди знакомых Фалька таковых не водилось, однако доктор представлял, к кому стоит обратиться, чтобы их найти.

Спустя двадцать минут Василий Оттович уже подходил к станционной площади. Как он и ожидал, искомый человек нашелся сразу. Седовласый и длиннобородый старик, в штопаной шинели, несмотря на теплую погоду, сидел на заботливо вынесенном к обочине дороги стуле и следил за суматохой вокруг станции своими бледными глазами. Звали его Фома Михайлович Аксенов, был он отставным железнодорожником, последние годы службы отдавшим во благо станции Зеленый луг. Даже выслужив пенсион, он продолжал присматривать и за вокзалом, и за деревней, а потому знал в лицо и по адресу каждого дачника, приезжавшего не первый год.

Завидев Фалька, он приветственно приподнял фуражку и улыбнулся.

– Василий Оттович, вижу, вы торопитесь сюда не просто справиться о моем здоровье!

– Правда ваша, Фома Михайлович, – ответил доктор. – Но здоровье тоже запускать не следует. Давно не заглядывали по вторникам.

– А чего мне заглядывать? Таблетки да микстурки есть. Хожу сам. Нового ничего не заболело, а старое я как-нибудь переживу. Не сомневайтесь, Василий Оттович, докторов я не боюсь, да и жить мне еще не надоело, так что захвораю – приду. А теперь рассказывайте, чего случилось, дюже интересно. Опять следствию помогаете, вместо того чтобы людей лечить?

Фальк рассмеялся:

– Людей я тоже лечу. А пришел я к вам действительно за помощью. Слыхали, верно, про вчерашний спектакль?

– Слыхал, конечно! Только о нем сегодня и болтают. Своими глазами не видал – не понимаю я всех этих плясок на подмостках. Вот балаганы – это наше, это народное… – рассуждал Аксенов, а сам хитро искоса поглядывал на доктора глазами куда более умного человека, чем пытается казаться.

– Нет, Фома Михайлович, балаганы мне без надобности, – сказал Фальк. – А вот найти бы кого-то, кто в театре разбирается, чтобы всех знал и рассказать мог.

– Разбирался, значит, – задумался Аксенов. – Приятель ваш по теннису, Васильев, мог бы. Но он съехал. В Павловск, говорят.

– Да, знаю, он заходил попрощаться, – кивнул Фальк. – Иначе бы вас беспокоить не стал.

– Да разве ж это беспокойство, – отмахнулся Фома Михайлович. – Есть, знаете, еще одна мыслишка. Да только не нравится она мне…

– Это почему?

– Потому что отправлю я вас, Василий Оттович, считай, в адскую пасть, – серьезно ответил Аксенов. – Да к тому же вам знакомую…