Ах, Боже мой! Не подписывайте вы ничего, не посоветовавшись со мной! Что вы подписали?

Коляска везла Фалька и Новикова к охотничьему домику. Когда-то он, должно быть, сообразно своей цели, стоял в самой чаще леса, однако сейчас к нему вела отходящая от основного тракта добротная гравийная дорожка. Арсений Устинович, попыхивая сигарой, вводил доктора в курс дела, то и дело по-кошачьи жмурясь, то ли от дыма, то ли от пробивающегося сквозь листву яркого солнца.

– Касательно князя ничего нового обнаружить не удалось, а жаль. Зато копнули прошлое еще пропавших и уже покойных. Все четверо – Несвицкий, фон Бек, Рыбин и Мамаев – учились в Николаевском пансионе.

– А можете поподробнее о нем? – попросил Фальк. – Я, конечно, слышал про пансион, но, боюсь, только в общих чертах.

– Это всесословное учебное заведение, – пояснил Новиков. – Формально в него могут поступать хоть крестьяне, но казеннокоштных позиций в пансионе не держат, а для своекоштных штудентов [9] расценки такие, что отсекают бóльшую часть желающих. В общем, эдакий младший родич Александровского лицея, основанный при Николае Павловиче. Но сейчас, как и старший брат, пребывает в не лучшем состоянии.

– Почему?

– Отстали от жизни, – сказал следователь. – Выпускают пару десятков человек в год. К тому же лицеисты обязаны послужить на благо отчизны после окончания учебы, а для пансионеров такого требования нет. Заметно по интересующим нас лицам, кстати. На службу поступил только Несвицкий, хотя уж ему-то, с такой фамилией и наследством, она была не нужна. Рыбин и Мамаев пошли по отцовским стопам, но так как у обоих батюшки живы и на покой не собираются, мы не знаем, насколько им пригодились знания из пансиона. Да и вообще, у меня сложилось ощущение, что они были теми еще баловнями…

– Были? – уточнил Фальк.

– Не хочу делать преждевременных выводов, но… – пожал плечами Арсений Устинович. – Даст Бог, найдем Мамаева живым, однако есть у меня сомнения на сей счет. О чем это я? Ах да, о баловнях… Вот смотрите, лет эдак пятьдесят назад ни Рыбина, ни Мамаева в пансион бы не отдали. С младых ногтей бы брали с собой на фабрики. И ребенок бы впитывал смысл отцовского дела, и рабочие бы знали, что придет время – и отрок неразумный станет их новым хозяином.

– Вы так говорите, словно нынешние порядки – это что-то плохое, – заметил Фальк.

– Ну уж не так чтобы сразу плохое, но и не хорошее точно, – задумчиво сказал Новиков. – Совсем другая порода людей из них растет. А к добру или к худу… Узнаем. Рано или поздно, так или иначе. Не про Рыбина с Мамаевым, конечно. Но в общем и целом ничего плохого про них вызнать не удалось. Возможно, выросли бы в хороших, цивилизованных и гуманных негоциантов.

– А что насчет третьего? – спросил Василий Оттович. – Фон Бек, если не ошибаюсь?

– Не ошибаетесь, – подтвердил следователь. – С фон Беком история интереснее – он у нас как раз лоботряс и в некотором роде – позор семейства. Даже, оказывается, проходил по полицейскому ведомству. Ничего серьезного, так, проступки, ходу не давали, но следы остались. Нрав у парня был довольно буйный.

– А чем он занимался? – спросил Фальк.

– Да в том-то и дело, что ничем, – фыркнул Новиков. – Менял увлечения быстрее, чем содержанок. Писал картины, ваял, сочинял романы, пытался на сцене играть. Говорят, небесталанно, но и звезд с неба не хватал.

– Они действительно не встречались несколько лет, как говорил князь?

– А вот это мы пытаемся выяснить. Пока нет ничего, что опровергало бы сказанное Несвицким. Кстати, а какое у вас сложилось мнение о нем вчера?

– Ну, до «Старинных друзей» я бы сказал, что никаких подозрений он у меня не вызывает, но после спектакля он побледнел и куда-то исчез, – взвешенно ответил доктор, стараясь не дать порожденной Ираидой Дмитриевной неприязни влиять на его мнение. – С другой стороны, не знаю, как я бы отреагировал, если бы патронируемый мною театр поставил пьесу, в которой иноязычно, но все же обвинил меня в убийстве.

– Скорее всего бы гневались и топали ногами, – предположил Арсений Устинович. – Но Несвицкий этого не сделал. По крайней мере, пока. Возможно, мы что-нибудь узнаем из беседы с режиссером и антрепренером. По-хорошему, не по чести мне их навещать и стоило их вызвать к себе, ну да ладно, успеется. Пока интереснее поговорить с ними на их территории.

Он улыбнулся, словно предвкушая вкусный обед.

Охотничий домик оказался огромным двухэтажным зданием с башенкой в баварском стиле, больше значительной части дач в Зеленом луге. У него даже был собственный парадный круг для экипажей, в центре которого стояла бронзовая фигура горделивого оленя. Василий Оттович понял, что когда следователь говорил о состоянии князя, то нисколько не преувеличивал, а скорее даже преуменьшал. Но привлекли его внимание не дом и не олень, а сидящая на лавочке под раскидистым кленом парочка. Испачканного красками юношу рядом с мольбертом Фальк видел впервые, а вот рыжеволосую барышню рядом узнал бы везде.

– О, а что здесь делает Лидия Николаевна? – удивился следователь, тоже заметивший Шевалдину.

– Поступает в услужение Мельпомене, – мрачно ответил доктор.

Они вышли на гравийную дорожку, поднялись по ступенькам крыльца и оказались в просторном холле, украшенном, конечно же, головами оленей и перекрещенными охотничьими ружьями. Фальк надеялся, что бутафорскими. По лестнице в конце зала им навстречу спускался мужчина. «Актер, – подумалось доктору. – Тот, что играл Князя вчера».

– Скажите-ка, любезный, где нам найти вашего антрепренера? – обратился к нему Новиков.

– А вы, собственно, по какому вопросу? – надменно вскинул бровь актер.

– По вопросу смертоубийств и уложения о наказаниях уголовных и исправительных, – безмятежно ответил Арсений Устинович.

– А… Я… Вам в коридор налево, последняя дверь! – скороговоркой произнес актер и почел за лучшее удалиться обратно наверх.

Следователь, довольно посмеиваясь, проследовал по указанному маршруту. Вежливо постучав, он открыл дверь и шагнул в заваленный бумагами кабинет. Сидящий за столом Гейнц поднял на него глаза и спросил:

– Простите, с кем имею честь?

– Ну как же, не далее как вчера вечером вы изъявили желание переговорить со мной – и вот я здесь! – с несвойственной ему обычно театральностью поклонился Новиков.

Фальку подумалось, что он мысленно уже готовится к прокурорской должности, – там умение играть на публику считалось редким, но ценным качеством. Все же после открытия судебных заседаний для обывателей и введения института присяжных служителям Фемиды приходилось вести битвы с не менее яркими и говорливыми адвокатами, и в деле перетягивания заседателей на свою сторону красноречие играло не менее важную роль, чем собранные улики.

– Я? Изъявил?

– И вы, и ваш подопечный. Сергей Анатольевич, если не ошибаюсь? Меня зовут Арсений Устинович Новиков, судебный следователь, к вашим услугам!

Он аккуратненько освободил от бумаг стоящий рядом венский стул и уселся, жестом предложив Фальку сделать то же самое.

– С доктором Фальком вы, полагаю, уже знакомы? – осведомился Новиков.

– Да, имел удовольствие, – ответил Гейнц. – Но что он здесь делает?

– Василий Оттович – важный свидетель, – пояснил следователь. – К тому же в моей профессии часто случается, что собеседники начинают… Как бы это сказать… Дурно себя чувствовать. Так что считайте присутствие доктора Фалька мерой предосторожности и знаком моего глубочайшего расположения. Если вы будете так любезны и пригласите сюда господина Богомольцева-Донского, то мы можем начать.

– Пожалуй, будет лучше, если мы к нему переместимся, – покачал головой антрепренер. Фальку подумалось, что не столько из реальной необходимости (хотя кабинетик действительно был тесноват), сколько из желания немного перехватить контроль над беседой у Арсения Устиновича.

Следователь с готовностью поднялся с только что расчищенного стула и кивнул:

– Конечно! Ведите!

Фальк подвинулся, чтобы пропустить хозяина кабинета и Новикова. Перед тем как последовать за ними, он услышал подозрительный шорох за окном и, помедлив, высунулся на улицу. Как ему показалось, за углом охотничьего домика исчезла знакомая фигурка с рыжими волосами. Василий Оттович машинально улыбнулся и поспешил за спутниками.

Они поднялись на второй этаж по лестнице в холле и вскоре стояли у куда более солидной двери – самой солидной на весь коридор. Вероятно, именно здесь жили Несвицкие, останавливаясь в охотничьем домике. Гейнц тихонько постучал и спросил:

– Сергей Анатольевич, разрешите?

– Я занят! Не сейчас! – раздался раздраженный голос изнутри.

Карл Кронидович покосился на Новикова, будто решая, с кем ему меньше хочется портить отношения – с режиссером или следователем, – а затем вновь постучал.

– Боюсь, дело не терпит отлагательств! Мы войдем.

Новиков и Фальк последовали за антрепренером. Апартаменты, где разместился Богомольцев-Донской, состояли из двух богато обставленных комнат. Одна служила гостиной, вторая – спальней. В обеих окна были раскрыты настежь, впуская солнечный свет и свежий лесной воздух.

Режиссер сидел в кресле и недовольно разглядывал вошедших. Напротив него, закинув ногу на ногу, расположился Константин Михайлович Несвицкий.

– А, Василий Оттович, Арсений Устинович, добрый день! – узнал их князь. – Не ожидал вас здесь увидеть. Могу я спросить, что привело вас в мой охотничий домик?

– Предположу, то же, что и вас, – ответил Новиков. – Вчерашний спектакль.

– Не буду скрывать, да, так оно и есть, – сказал Константин Михайлович. – Я приехал совсем недавно, так что вы почти ничего не пропустили. Готов уступить вам бразды правления. Только, с вашего позволения, я бы остался послушать. В конце концов, на кону моя репутация честного человека.

– Не вижу никаких преград, ваша светлость, – благодарно кивнул Новиков. – Только у меня могут возникнуть новые вопросы и к вам.

– Догадываюсь. Я к вашим услугам.

Следователь и Фальк уселись на диван напротив князя с режиссером. Гейнц сбегал в спальню и вернулся с пуфиком, который поставил справа от Богомольцева-Донского.

– Итак, вы, должно быть, уже знаете, что поставленная вами вчера пьеса несет в себе определенное сходство с событиями, которые могли произойти на яхте Константина Михайловича, – начал Новиков, обращаясь к режиссеру. – Думаю, всем присутствующим будет очень интересно узнать, что сподвигло вас на написание такой истории. И, прежде чем ответить, прошу – не пытайтесь ссылаться на космос, как вы это делали вчера при здешнем уряднике.

– Как я уже начал объяснять его светлости, я понятия не имел о трагедии, произошедшей с его друзьями, а также о сходстве персонажей пьесы с ныне живущими или покойными людьми, – ответил Богомольцев-Донской. Вел он себя совсем иначе, чем вчера вечером. Видимо, присутствие спонсора и судебного следователя несколько сбило с него спесь.

– Тогда как вы объясните подобное совпадение?

– Никак, – покачал головой режиссер. – Боюсь, что меня ввели в заблуждение.

– В заблуждение? Но каким образом? Вы же автор этого произведения.

Богомольцев-Донской и Гейнц переглянулись. Антрепренер едва заметно кивнул.

– Боюсь, что не я являюсь автором данной пьесы, – с видимым трудом проговорил Сергей Анатольевич. – Как и некоторых других, что приписаны мне.

– Как интересно, – улыбнулся Новиков, подавшись вперед. – Кто же их написал?

– А вот это загадка даже для меня. Видите ли, около года назад мне начали приходить анонимные письма с приложенными пьесами. Весьма талантливо написанными. Их автор, пожелавший остаться неизвестным, предлагал мне поставить их в театре. При условии, что его инкогнито не будет раскрыто. Но вы же знаете наши законы. Для того чтобы получить цензурное дозволение, у пьесы обязательно должен быть автор. А я не мог – понимаете? – не мог пройти мимо такого сокровища! Мой аноним – он как Ибсен! Или Чехов! Потрясающий психолог! Эти пьесы были созданы для того, чтобы их ставить! Поэтому…

Он остановился, не желая продолжать.

– Поэтому вы подали эти пьесы, приписав их авторство себе, – закончил за него Новиков.

– Да, – глухо ответил режиссер.

– Неужели вы не боялись, что однажды аноним раскроет себя? – спросил Фальк. – И последствий для своей репутации?

– Боялись, – ответил за режиссера Гейнц. – А потому я настоял, чтобы на каждую пьесу существовал договор, по которому автор соглашается на передачу своих произведений господину Богомольцеву-Донскому и не имеет права на дальнейшие претензии, буде таковые возникнут. Мы же, со своей стороны, обязывались финансово компенсировать анонимность автора.

– И что же, ваш господин Инкогнито согласился на эти условия? – удивился Новиков.

– Как ни странно – да, – ответил Карл Кронидович. – Письма направлялись на почтамт, до востребования, а финансовые вопросы были улажены векселями на предъявителя.

– И что же, вы хотите сказать, что у вас есть подписанные автором бумаги? – спросил следователь.

– Есть! Ежели желаете, могу принести их. Они у меня в кабинете.

– Будьте любезны. А сами пьесы? Каким почерком они написаны?

– Машинопечатным, – фыркнул Сергей Анатольевич. – Они были отпечатаны на машинке, представьте себе! Карл Кронидович, принесите бумаги, прошу.

– Только должен предупредить, – сказал Гейнц, поднимаясь. – Вряд ли это чем-то вам поможет. Подпись крайне неразборчива.

– Поправьте меня, если я ошибаюсь, но разве может быть действительным документ, пусть и подписанный, в котором не указано имя человека, его заключившего? – спросил Фальк, когда антрепренер вышел. – Должна же быть какая-то преамбула?

– Формально – да, так оно и есть, – ответил Новиков. – Но если автор принимал деньги, то фактический акт передачи может быть признан состоявшимся даже без указания имени. А дальше уже все будет зависеть от суда. Кстати, Сергей Анатольевич, а из каких средств вы платили своему анониму?

– О, спросите Гейнца, все финансовые вопросы я поручаю ему, – ответил режиссер. На вкус Фалька – не слишком убедительно.

– Обязательно спрошу, – пообещал следователь. – Но, я так понимаю, Константин Михайлович – ваш главный спонсор?

– Только летнего сезона в Зеленом луге.

– Кстати, об этом, – сказал Новиков и повернулся к Несвицкому: – Скажите, князь, почему вы решили поддержать именно господина Богомольцева-Донского?

– Мне рекомендовали его с лучшей стороны, – ответил Несвицкий. – Я ходил на одну из его постановок зимой и остался под впечатлением. Когда до моего сведения дошло, что труппа ищет варианты для летнего загородного сезона, я не раздумывал.

– А кто вам об этом сказал?

– Жан. В смысле, Ваня фон Бек. Он у нас заядлый театрал.

– Сергей Анатольевич, а вы были лично знакомы с господином фон Беком? – спросил у режиссера Новиков.

– Шапочно, – ответил тот. – Иван Сергеевич действительно вращался в театральных кругах, но я видел его буквально раз пять, а говорил и того меньше…

– И все же он порекомендовал вас своему другу, – многозначительно заметил Арсений Устинович. Режиссер хотел было что-то сказать, но Новиков его перебил: – Ну да ладно, вернемся к нашему разговору. «Старинные друзья» – последняя пьеса, которую вам прислал аноним?

– Да, с тех пор новых писем от анонима не было.

– И как давно это произошло?

– Чуть больше двух недель назад.

– Константин Михайлович, а когда вы впервые вышли с друзьями в море на вашей яхте? – повернулся к князю Новиков.

– Чуть больше двух недель назад, – ответил Несвицкий. – Странное совпадение, господа, не так ли?

– Если, конечно, это совпадение…

– Раз уж речь зашла о яхте, – сказал князь и достал из кармана фотокарточку, которую протянул Новикову. – Как раз собирался сегодня вам передать. Она сделана незадолго до трагедии.

Новиков принял карточку, изучил ее, а затем передал Фальку. Фотография запечатлела четырех человек, стоящих на фоне яхты, в которой Фальк опознал недавно выброшенную на берег «Ундину». Следом он принялся изучать лица друзей. Несвицкого и плотного Рыбина он опознал сразу. Оставалось предположить, что маленьким и щуплым мужчиной, выглядевшим младше своих лет, был Мамаев, а значит, стоящий рядом с ним красавец – это фон Бек. Фальк предположил, что он производил неотразимый эффект на женщин, хотя в чертах лица чудилось нечто порочное. Или это ему кажется из-за описания, предоставленного Новиковым…

Меж тем в комнату вернулся Карл Кронидович. В руках он держал документ, который тут же передал следователю со словами:

– Вот, нашел документ, как раз на «Старинных друзей». Посмотрите сюда. Слева подпись Сергея Анатольевича, справа – анонима.

Новиков извлек из жилетки пенсне и, поднеся бумагу почти вплотную к лицу, принялся ее разглядывать. Минуту спустя он с разочарованным вздохом положил договор на стол между собравшимися.

– Боюсь, вы правы, Карл Кронидович, подпись крайне неразборчива.

Фальк и Несвицкий подались вперед с разных концов стола, ведомые одинаковым любопытством. Василий Оттович был вынужден признать, что антрепренер и следователь не ошиблись – подпись действительно представляла собой набор округлых росчерков, каждый из которых мог оказаться буквой «Р», «Б» или, скажем, «Ф». При этом почерк был весьма и весьма изящным.

– Господа, кажется, я могу вам помочь, – внезапно оторвал доктора от мыслей голос Несвицкого. Князь, слегка побледнев, взирал на лежащий перед ним договор. – Почерк мне хорошо знаком. На документе стоит подпись Жана. Вани фон Бека.