С 1-го февраля будет выходить без предварительной цензуры акушерка Дылдина.

Всякая подделка строго преследуется законом.

По оценке публики, дебют летнего театра имел оглушительный успех. Взыскательный зритель получил качественную постановку. Охочие до женской красоты мужчины полюбовались на яркую артистку. Любители сплетен имели возможность обсудить первостатейный скандал. Словом, довольны оказались все!

Кроме Фалька. Который был вынужден, вместо того чтобы проводить Лидию и Ираиду Дмитриевну домой, отправиться за сцену вместе с Сидоровым. За дамами обещал присмотреть Неверов. А еще Василий Оттович обратил внимание, что князь куда-то исчез сразу после окончания спектакля. Хотя, по мнению доктора, сейчас бы ему следовало мчаться за кулисы вместе с урядником и призывать труппу к ответу.

Как бы то ни было, явление за сценой Александра Петровича в униформе вызвало ажиотаж. Когда Сидоров потребовал встречи с руководством, актерская труппа буквально вытолкнула из своей среды двух человек. Одним оказался уже знакомый им конферансье, представившийся Карлом Кронидовичем, а вторым – всклокоченный кудрявый мужчина с выдающимся носом и задумчиво-надменным видом.

– Карл Кронидович, прошу, избавьте нас от этого общества, – протянул он.

– Всенепременно, всенепременно! – пообещал конферансье и бросился в атаку. – Господа, по какому праву вы беспокоите моих актеров?

– Мы их не беспокоим, мы просто хотим задать несколько вопросов, – спокойно ответил Сидоров. – Позвольте поинтересоваться, с кем я имею дело?

– Карл Кронидович Гейнц, антрепренер.

– Антрепре-кто? – переспросил Александр Петрович. – Можно по-русски, пожалуйста? Чем вы занимаетесь?

– Антрепризой, – ядовито улыбнулся Карл Кронидович. – Но ежели желаете знать, то я помогаю труппе арендовать площадки для выступлений, нахожу временное жилье, обеспечиваю актеров костюмами и реквизитом, рекламирую спектакли, продаю билеты, веду бухгалтерию, плачу гонорары артистам. Так что лучше спросите, чем я не занимаюсь?

– А ваш спутник?

– О, этим вопросом вы выдаете свое бескультурье! – воскликнул Гейнц. – Это же сам Сергей Анатольевич Богомольцев-Донской!

– Сам? – переспросил Фальк, не в силах сдержать смешка.

– Собственной персоной, – прогнусавил кудрявый.

«Значит, это и есть приглашенный Несвицким режиссер», – подумал Василий Оттович.

– Я повторю – чего вам от нас нужно? – требовательно вопросил Гейнц.

– Повторю и я – задать несколько вопросов, – ответил урядник. – Касательно пьесы.

– Э, нет, голубчик! – вскричал Карл Кронидович. – Не позволю вам топтать искусство своей сатрапской моралью!

– Что делать, простите? – явно не понял суть претензии Александр Петрович.

– Мы полагали, что хоть здесь обойдемся без ваших придирок! Более того – обе пьесы абсолютно безобидны! Аб-со-лют-но! Политика? Ее там нет! Еврейский вопрос? Отсутствует! Об армии и флоте? Ни слова! Мы не нападали на бюрократию! Не касались проституции! Среди героев не было писателей, депутатов, студентов, спиритов… Кого там еще нам запрещали, Сергей Анатольевич?

– Кокоток, – задумчиво протянул Богомольцев-Донской.

– Вот! А проституции мы не касались! – напомнил Гейнц. – Так что?! Что?! Нет, я вас спрашиваю: что вам не понравилось на этот раз?!

Опешивший от напора Сидоров умоляюще посмотрел на Фалька.

– Я думаю, вопросы нашего урядника никак не связаны с цензурными замечаниями, – примирительно сказал Василий Оттович. – Он просто хотел бы уточнить…

– А вы, собственно, кто? – перевел на него жгучий взгляд Гейнц.

– Василий Оттович Фальк, врач.

– Врач? – вздрогнул антрепренер. – А что, кому-то из публики стало плохо?

– Плохо станет вам, если не начнете отвечать на вопросы уже! – прорычал Сидоров.

– Я буду жаловаться! – топнул ногой Гейнц.

– Кому?

– Князю Несвицкому, нашему патрону!

– О, на вашем месте я бы этого не делал, – посоветовал Василий Оттович. – Скажите лучше, кто автор «Старых друзей»?

– Автор? – настала очередь Гейнца удивляться. – А зачем вам автор? Какие у вас к нему претензии?

– Я автор, – торжественно произнес Богомольцев-Донской, не обращая внимания на настороженность антрепренера.

– Благодарю за ответ, – кивнул Фальк. – И давно вы написали эту пьесу?

– Я ее не на-писал, я ее за-писал, – поправил его режиссер. – Произведения приходят ко мне из космоса. Я проводник, всего лишь записываю их на бумагу и интерпретирую с актерами.

– И как давно космос передал вам сие произведение? – поинтересовался Фальк.

– Еще в июне.

– Чем, в таком случае, вы объясните, что содержание вашей пьесы схоже с трагическими событиями, произошедшими в прошлое воскресенье? – задал вопрос Сидоров, став похожим на изготовившуюся к прыжку охотничью собаку.

– Космосом, – ни капли не смутившись, ответил Богомольцев-Донской. – Космосу все ведомо. Что было. Что есть. Что будет.

– Погодите-ка, вы хотите обвинить Сергея Анатольевича в каком-то преступлении? – вклинился между ними Гейнц, закрыв собой режиссера.

– Ни в каком преступлении его не обвиняют, – примирительно произнес Фальк. – Однако мы вынуждены спросить: кто может засвидетельствовать, что пьеса была написана заранее?

– Кто угодно, – пожал плечами режиссер. Вышло у него это даже как-то по-человечески. – Да вот хоть Карл Кронидович. Или любой из актеров. Мы начали репетиции две недели назад.

– Вы готовы подтвердить авторство пьесы в присутствии судебного следователя? – спросил его Сидоров.

– Я… Гм… Я бы не хотел присваивать себе космические прозрения, – стушевался Богомольцев-Донской.

– Так, Василий Оттович, я этого космического проводника сейчас арестую! – окончательно утратил свое привычное самообладание от столкновения с богемным духом урядник.

– Не имеете права! – вновь закрыл режиссера собой Карл Кронидович.

– Господа, потрудитесь говорить тише, право слово, голова болит, – прервал их низкий и томный женский голос. К ним не подошла, а скорее подплыла давешняя актриса. Сценический костюм она сменила на не слишком практичное в дачной местности, но в меру сногсшибательное черное платье, дополненное жемчужным ожерельем. Воздушности ей добавило облако дыма, которое она выпустила, глубоко затянувшись папиросой в длиннющем мундштуке.

– Сей же час, Ольга Ивановна, сей же час! – залепетал Гейнц, утратив всю воинственность.

– Благодарю, – не глядя на него, сказала актриса и удалилась, вновь окружив себя сизым дымом.

– Видите, чего вы добились! – яростно зашептал Карл Кронидович. – Сергея Анатольевича застращали! Ольгу Ивановну довели до мигрени! Я прошу вас немедленно покинуть нас! Мы с господином режиссером безусловно готовы ответить на любые вопросы, ежели они будут заданы с соответствующим тактом лицом, облеченным соответствующими полномочиями. Вы упоминали судебного следователя? Мы готовы его принять завтра. Константин Михайлович предоставил нам охотничий домик в своих угодьях. Не сомневаюсь, вы в состоянии найти его самостоятельно. А теперь – либо претворите свои угрозы в жизнь, либо оставьте нас в покое. Наши экипажи уже здесь.

Он указал за спину Сидорову, где на кругу у курзала уже остановилось пять извозчиков. Александр Петрович недовольно скривился, но все-таки кивнул и жестом отпустил антрепренера с режиссером. Труппа с видимым облегчением расселась в подъехавших колясках. Причем Фальк заметил, что Богомольцев-Донской и Ольга Ивановна вдвоем заняли один из экипажей, хотя мест в нем было больше. Даже Карл Кронидович потеснился с остальными актерами.

– Вот что значит статус, – пробормотал доктор себе под нос, а затем, обернувшись к уряднику, спросил: – Александр Петрович, что на вас-то нашло? Если бы я не знал вас, то принял бы за типичного унтера Пришибеева! [8]

– Кого? – озадаченно переспросил Сидоров.

– Напомните потом, дам вам одну книгу почитать, вам может понравиться, – пообещал Фальк. – Я к тому, откуда у вас такие солдафонские замашки?

– Сам не знаю, – смутился урядник. – Но вы же видели, как они разговаривают! Ни на один вопрос прямо не ответили, как будто им есть что скрывать! Неужели нельзя было разговаривать по-человечески?

– Тут я с вами согласен, – кивнул Василий Оттович.

Они переместились на лавочку в зеленом сквере перед курзалом и принялись наблюдать за тем, как похожие на трудолюбивых муравьев служители разбирают декорации, уносят в здание зрительские стулья и гасят фонари вокруг площадки. В вечерних сумерках зрелище было крайне умиротворяющим.

– Не верю я в эту историю с космосом, – твердо заявил Сидоров. – Четверо на яхте. За исключением Несвицкого, которого поименовали Графом, все остальные остались без изменений. Мамаев – фабрикант. Рыбин – купец. Фон Бек – повеса без особых занятий. Да еще эта история со ссорой и стрельбой. Не бывает таких совпадений!

– Да уж. Ощущение, будто кто-то сознательно пытается бросить тень на Константина Михайловича.

– Возможно. Но может быть, что Несвицкого, наоборот, вытаскивают из тени на свет…

– Имеете в виду, что некто знал о планах князя убить своих друзей во время морской прогулки? – скептически вскинул бровь Фальк. – Оставьте! Зачем тогда облекать это обвинение в форму спектакля? Почему не сообщить полиции заранее? И, раз уж мы об этом, как автор пьесы вообще мог знать о том, что Несвицкий хочет разделаться с Рыбиным, Мамаевым и фон Беком на яхте? Не говоря уже о том, что Константина Михайловича не было на борту, когда случилась трагедия.

– Но кого-то же боцман Персиков видел, – упрямо заметил Сидоров.

– Темное это дело, – покачал головой доктор. – Вы уж сообщите Арсению Устиновичу об увиденном, опрос режиссера и Гейнца – это по его части. Опыта в таких делах у господина следователя будет побольше нас с вами, вместе взятых.

– Да уж послал стражника телеграфировать, – сказал урядник. – Эх, к осени обещали провести телефон на станцию, куда проще будет общаться.

– Безусловно, так значительно удобнее, – кивнул Фальк. – Но… Что дальше? Телефоны прямо на дачах? Видит Бог, не хочу выступать против прогресса, но, боюсь, чем больше современность будет вторгаться в Зеленый луг, тем менее уютным и спокойным он станет, – закончил доктор и смутился от невесть откуда взявшегося философского настроения. – Ладно, Александр Петрович, позвольте вас покинуть. Доброй ночи!

– И вам тоже, Василий Оттович, спасибо, что подстраховали! – пожал ему руку Сидоров.

Фальк степенно, не торопясь отправился домой. Дачники к этому моменту все разошлись, во многих домах так вообще потушили огни и улеглись спать, а потому прогулка выдалась умиротворенной. Где-то среди деревьев ухал филин, а сами ветви тихонько шелестели на ветру. Одно удовольствие, и ни малейшего желания торопиться! По крайней мере, именно так Василий Оттович объяснял себе тот факт, что пошел домой не прямой, а кружной дорогой. Которая, конечно же, вывела его к дому Шевалдиных.

Фальк остановился. Длинное, похожее на казарму здание, отражавшее все ограниченные представления покойного генерала Шевалдина о прекрасном, погрузилось в темноту и сон. Лишь в одном из окон на втором этаже горел огонек лампы. Василий Оттович уже знал, что там находится спальня Лидии, – выяснил он это при не слишком красящих его обстоятельствах (в результате которых он успел получить по голове рукоятью револьвера), и теперь это знание отзывалось в нем странным, почти физическим беспокойством.

Разум подсказывал, что на этом месте следует повернуть назад, пожелать мысленно спокойной ночи всему семейству Шевалдиных и сохранить безупречное лицо человека благоразумного и воспитанного. Так поступил бы всякий, кто ценит свое достоинство и не желает давать пищу ни пересудам, ни собственной совести.

Но вместо этого Фальк продолжал стоять, глядя на освещенное окно с тем напряженным вниманием, с каким иной раз смотрят на больного, надеясь уловить малейший признак улучшения. Он отлично понимал, что лампа могла гореть по самым прозаическим причинам: Лидия читала, писала письмо, искала потерянную заколку или просто не успела задуть фитиль. И все же воображение упрямо рисовало совсем иное – ее склоненную голову, рассыпавшиеся по плечам волосы, знакомый наклон шеи.

Мысль о том, чтобы попытаться как-то привлечь ее внимание, показалась ему одновременно дерзкой и смешной. Мысль о том, чтобы уйти, – невыносимо правильной.

Фальк вздохнул и машинально взъерошил волосы, словно надеясь, что этот жест придаст ему решимости. Он чувствовал себя неловко, почти виновато, как человек, застигнутый за поступком, который еще не совершен, но уже требует оправдания.

А затем, практически против воли, он сложил ладони рупором и издал звук, отчасти похожий на крик птицы:

– Ку-ку!

«Если она не отреагирует, пойду домой!» – клятвенно пообещал себе Василий Оттович.

Лидия, однако, отреагировала. Свет потух, занавески колыхнулись, и в окне показалась знакомая рыжая грива. Бросил крохотные блики лунный свет – это Лидия поправила очки и безошибочно воззрилась на стоящего в тенях у дороги Фалька.

Справедливо полагая, что его жестикуляция не обладает всей изобразительной мощью его же мимики, Василий Оттович лишь развел руки в стороны и слегка поклонился, постаравшись вложить в эту пантомиму длинную фразу вроде: «Лидия Николаевна, я понимаю, что время позднее, да и ситуация весьма компрометирующая, за что я приношу свои извинения, но мне просто необходимо было вас увидеть!»

К его удивлению, девушка поддержала их немую перекличку. Она резко вытянула перед собой руку с поднятой ладонью, отчего ее мысленная фраза вышла куда короче и двусмысленного трактования не подразумевала: «Жди!»

После чего Лидия скрылась внутри.

Фальк неловко переступил с ноги на ногу и принялся ждать. Безудержно хотелось ворчать. Он, гроза дам, солидный врач тридцати четырех лет от роду, стоит в ночи и с замиранием сердца переживает, выйдет ли к нему понравившаяся ему барышня. Одной этой мысли было достаточно, чтобы развернуться и со всей поспешностью отправиться домой. Вместо этого Василий Оттович прилежно остался стоять на месте.

Наконец занавески вновь качнулись. Из-за них появилась голова Лидии. Потом плечи Лидии. Потом вся верхняя половина туловища Лидии. И наконец, на глазах у изумленного Фалька, барышня, одетая в летнее платье, выбралась из окна полностью и с поразительной ловкостью спустилась со второго этажа по шпалере для плюща. Она воровато огляделась и с уверенностью спортивной бегуньи пересекла лужайку, оказавшись рядом с Фальком.

Удивление доктора, вероятно, хорошо читалось на его лице даже в темноте, потому что Лидия сочла нужным пояснить:

– Я же предупреждала, что неплохо умею сбегать из дома, когда требуется. И сделать это здесь, кстати, куда проще, чем в Петербурге или Сестрорецке. А теперь ваш черед! Признавайтесь, кто вы такой и что вы сделали с Фальком?

Доктор опешил, открыл рот и попытался что-нибудь ответить, но слова покинули его.

– Я спрашиваю потому, что Василий Оттович, которого я знаю, счел бы кукование под моими окнами вещью недостойной и порочащей его репутацию! Но, к твоему сведению, я нахожу этот шаг смелым и абсолютно очаровательным!

С этими словами она украдкой обняла Фалька и быстро чмокнула его в губы. Доктор счел, что одно это уже стоило ожиданий и душевных терзаний.

– А теперь рассказывай, что вы с Сидоровым выяснили после спектакля? – потребовала Лидия, отстраняясь.

Василий Оттович тяжело вздохнул и вкратце пересказал беседу с Гейнцем и режиссером.

– Вот это да! – зачарованно протянула Лидия. – То есть про космос – это все ерунда, конечно! Но ведь это тайна, Фальк! Настоящая тайна! Кто-то ведь написал эту пьесу заранее! Мы должны выяснить кто!

– «Мы»? – осторожно уточнил Фальк.

– Конечно! – решительно кивнула Лидия. – И я даже знаю, с чего мы начнем!

– И с чего же?

– Завтра я отправлюсь к труппе и попрошусь к ним! Актрисой, конечно, не возьмут, но вот девицей из публики постоять на фоне, или же, может, помощницей, или суфлером…

– Это решительно исключено! – отчеканил Фальк.

– Но почему?

– Во-первых, это опасно! Ты хоть понимаешь, что хочешь сунуть нос в историю, где уже есть один покойник, и вполне вероятно, что к нему добавятся еще два? И если убийца действительно имеет отношение к труппе Богомольцева-Донского, то ему явно не понравится, что кто-то начинает расспрашивать актеров об авторе пьесы?

– Не беспокойся, я же не собираюсь кататься с ними на яхте! Не попытается же преступник избавиться от меня посреди белого дня и на глазах у всех? А я буду осторожна! Если хочешь, ты даже можешь провожать и встречать меня.

– Нет! – строго сказал Фальк, чувствуя, что легкомысленность Лидии начинает его злить. – Ты ведь даже не понимаешь всей опасности положения! И это я еще не говорю о приличиях!

– О приличиях? – прищурилась девушка. – А что с ними не так?

– А то, что барышне из порядочной семьи не пристало подвизаться в театре! – выпалил Василий Оттович.

– Знаешь, для человека, который настолько раздражает мою матушку, ты сейчас звучишь прямо как она! – топнула ножкой Лидия. – Я самостоятельный взрослый человек! И сама могу решить, как мне поступать!

– Да в том-то и дело, что нет! – умирающим гусем прошипел Фальк, стараясь не повышать голоса. – Ты по-прежнему ведешь себя как беззаботный ребенок! Господи, тебе двадцать четыре года, а ты все еще недоучившаяся студентка с мечтами о научной карьере! Неужели ты не видишь, как отличаешься от других сокурсниц? Ты можешь все это себе позволить как раз потому, что твоя матушка по-прежнему тебя опекает, содержит и прощает твои чудачества! А это уже не самостоятельность!

– Ах вот как? – тихо и холодно переспросила Лидия. – Что ж, в таком случае вы заблуждаетесь на мой счет, Василий Оттович. А я, очевидно, заблуждалась на ваш. Доброй ночи!

«Извинись, дурак! Извинись и скажи, что не имел этого в виду, а просто… “Просто” что? Вспылил?»

– Доброй ночи, Лидия Николаевна, – сказал вместо этого Фальк.

Он с подчеркнутой вежливостью кивнул и направился домой. В достаточно медленном темпе, чтобы украдкой оглянуться и заметить, как Лидия забирается обратно в окно.

В отличие от доктора девушка не оборачивалась.