Если половину этих сокровищ ты бросишь публике, театр развалится от рукоплесканий.

К театру Ираида Дмитриевна относилась с опаской, однако проведенная Лидией тщательная артподготовка возымела свои плоды, а потому билеты на субботний спектакль были куплены. Василий Оттович также времени не терял. По договоренности с распорядителями курзала, стоило Шевалдиным купить свои билеты, как места справа и слева от них были забронированы за Фальком. В заговоре с удовольствием согласился участвовать приятель Василия Оттовича, отставной товарищ прокурора Неверов. Павел Сергеевич, находивший отношения Фалька и Лидии умилительными, согласился занять стульчик рядом с Ираидой Дмитриевной, где бы она ни села, и отвлекать ее внимание.

К субботе также появились новости и по расследованию. Причем Фальк узнал о них опять же благодаря Неверову. Заглянув вечером четверга в курзал, Василий Оттович застал отставного товарища прокурора в сигарной комнате. Компанию ему составлял следователь Новиков. Павлу Сергеевичу он приходился протеже и любимым учеником, а потому не стеснялся изредка советоваться с бывшим наставником. Завидев их, Фальк попытался тактично развернуться и уйти, но Новиков успел его заметить и жестом пригласил присоединиться. Василий Оттович не имел ни малейшего желания участвовать в обсуждении вопросов следствия, но отказываться было невежливо.

– Как я и говорил до вашего появления, доктор, алиби князя Несвицкого подтвердилось, – продолжил свой рассказ Арсений Устинович после обязательных приветствий, принесенного коньяка и разожженных сигар. – В девятнадцать ноль-ноль у него была встреча в здании министерства на Дворцовой площади, засвидетельствованная несколькими людьми. Формально за час и двадцать минут можно добраться от Зеленого луга до Петербурга, но вот успеть при этом выйти в море и совершить убийство – вряд ли. Вернуться до начала шторма он точно бы не успел. Получается, что кто бы ни оказался на борту яхты, это был не Константин Михайлович. И вот тут у нас возникает интересный нюанс…

– Друзья князя должны были хорошо знать неизвестного вам четвертого гостя, чтобы добровольно выдать его за Несвицкого, – покивал Фальк.

– Я же говорил, у Василия Оттовича не мозг, а машина для логических умопостроений, – довольно улыбнулся Неверов, выпуская изо рта облачко дыма.

– Именно! – воскликнул Новиков. – Однако, хотя князя не было на яхте, он все равно мог бы быть замешан в преступлении. Например, с помощью наемного убийцы.

– Ну, это маловероятно, – нахмурился Фальк. – Убийца по найму?! Право слово, у нас все-таки Петербург, а не дикая Италия!

– Вы бы удивились… – грустно произнес Неверов.

– А что же новый осмотр яхты? – уточнил Василий Оттович. – Дал ли он какие-то новые зацепки?

– Нет. Ни крови, ни гильз. Пустые бутылки да эта ваша странная, невесть откуда взявшаяся шерсть – все, что осталось на борту.

– То есть железных доказательств того, что Константин Михайлович причастен к произошедшему, у нас нет…

– Воля ваша, доктор, а все же Несвицкий мне по-прежнему подозрителен, – протянул Арсений Устинович. – Смею надеяться, что выработалось во мне за годы работы некое чутье, словно у охотничьей собаки. И вот оно-то мне подсказывает, что князь что-то от нас скрывает. Необходимо выяснить что…

– Доверяю твоему чутью, друг мой любезный, но о других версиях ты все же не забывай, – назидательно сказал Павел Сергеевич. – Мы знаем, что на яхте разыгралась некая драма, но не знаем всех ее участников и мотивов.

– И давайте не будем списывать со счетов возможность того, что убийца, потерпев кораблекрушение, скрывается где-то в Зеленом луге, – добавил Фальк, вспомнив разговор с Лидией.

– А я и не списываю, – ответил Новиков. – По штату вашему Сидорову полагаются несколько стражников [5] в подчинение. До сей поры в них не было нужды, но по моему настоянию исправник выделил необходимые средства на наем двух временных сотрудников. Они будут патрулировать деревню днем и ночью. Надеюсь, вам так будет покойнее?

– Гораздо, благодарю вас, – кивнул Фальк.

Поэтому теплым субботним вечером вокруг сцены на летней площадке курзала прогуливался не только урядник Сидоров, но и два солидного размера молодца, которых Александр Петрович рекрутировал среди постоянных жителей Зеленого луга. Но натуральным чудом стала не щедрость исправника, одобрившего выделение денег, а то, что истинную причину их найма удалось сохранить в секрете. Из всех обитателей Зеленого луга об убийстве Рыбина знали только Сидоров, Фальк, Лидия, Неверов, доктор Федоровский да Харон с Аидой. Знали – и держали язык за зубами. Поэтому остальным дачникам, конечно же, было известно о кораблекрушении, хозяине яхты и гибели одного из членов экипажа, но вот о том, как именно он погиб, дачники пребывали в неведении. Даже пронырливый «Зеленолужский вестник» опубликовал заметку, в которой пересказывал моряцкие легенды, но более таинственности не нагонял. Массовая истерия вокруг появления серого монаха в мае многому научила Сидорова, и допустить ее повторения Александр Петрович не намеревался. А потому тема выброшенной на берег яхты, конечно же, захватила умы зеленолужского общества, однако уже к субботе дачная публика была куда более заинтересована в грядущем спектакле.

Василий Оттович винил в этом столичных актеров. Зеленый луг – все-таки не Павловск, где спектакли с участием артистов петербургских театров давались чуть ли не ежедневно. До этого лета любые постановки в Зеленом луге предпринимались исключительно любителями и приносили в основном боль. Чаще – моральную, для публики, вынужденной лицезреть сии действа. В исключительных случаях – физическую, для самозваных актеров, неспособных вовремя оценить настроение аудитории и услышать гневный ропот, растущий на протяжении их выступления. Обитатели Зеленого луга, конечно, славились своей тактичностью и интеллигентностью, но всему бывает предел. Профессор словесности Никопольский, пару лет назад попытавшийся поставить на летней сцене курзала свою аллегорическую трагедию, написанную стихами в традициях древнегреческого пятисложного дохмия [6], ощутил это на своем горбу. В экзекуции, говорят, участвовали даже сами актеры, доведенные его придирками до крайней степени отчаяния.

Памятуя о его судьбе, последующие поколения актеров-любителей замахивались на сцену курзала, только будучи очень уверены в своем таланте. Или же в скорости бега. С учетом данного ценза спектакли здесь проходили вполне терпимые. Майская постановка Шекспира дачникам даже понравилась. Остальные же любительские труппы устраивали сцены прямо возле снимаемых дач, словно предупреждая потенциальных зрителей, что смотреть сии спектакли можно только на свой страх и риск.

Сегодняшняя афиша курзала сулила зрителям водевиль «Веселая вдова» и этюд «Старые друзья». Оба произведения были Фальку (и, как он понял, большинству зрителей) незнакомы, а потому оставалось только скрестить пальцы и надеяться на лучшее. Хотя в компании Лидии он готов был вытерпеть даже откровенно плохую постановку. В разумных пределах, конечно, но все же.

Впрочем, настроение Василия Оттовича было испорчено заранее. Не успело его сердце тихонечко запеть по-немецки при виде идущих к курзалу Лидии и Ираиды Дмитриевны, как на смену воодушевлению пришла тревога. Одновременно с ними со стороны яхт-клуба появился Константин Михайлович Несвицкий, одетый с небрежной элегантностью. Одной из добродетелей доктора Фалька можно было считать тот факт, что он никогда не обращал внимания на свою привлекательность для женского пола и уж тем более никогда ею не кичился. Сия особенность просто… существовала, распространяя вокруг него некое сияние, видимое, пожалуй, одним лишь только дамам. И хотя Василий Оттович не отдавал себе в этом отчета, на каком-то глубинном, животно-подсознательном уровне он почувствовал – с появлением князя Несвицкого его сияние несколько померкло.

Константин Михайлович при виде Шевалдиных остановился, поклонился и подошел их поприветствовать. Фальк приподнялся на цыпочки и вытянул шею, пытаясь разглядеть реакцию женщин. Лидия, как всегда, выглядела открытой и дружелюбной. А вот Ираида Дмитриевна взирала на Несвицкого с выражением интереса, которое доктор уже замечал у матерей с дочками на выданье. И интерес этот ему крайне не нравился.

Наконец Шевалдины распрощались с Несвицким и нашли свои места. Василий Оттович дождался, пока они усядутся, после чего чинно прошествовал к стулу справа от Лидии.

– Лидия Николаевна, Ираида Дмитриевна, добрый вечер! – вежливо произнес он. – Не ожидал увидеть вас на спектакле. Позвольте заметить, что вы обе замечательно выглядите.

По подозрительному прищуру глаз старшей Шевалдиной доктор понял, что его притворством она не обманута. Однако Ираида Дмитриевна слишком заботилась о сохранении лица на людях, чтобы встать и попытаться увлечь за собой Лидию. А потому она лишь сухо кивнула и сказала:

– Здравствуйте, доктор. Да, дочь напомнила мне, что проводить время в обществе бывает полезно.

– Дамы, – поприветствовал Шевалдиных возникший с другой стороны от них Неверов. – Восхитительная сегодня погода, не правда ли?

Павел Сергеевич тоже удостоился подозрительного взгляда, однако на этот раз Ираида Дмитриевна сменила гнев на милость крайне быстро. Неверов относился к той породе людей, что умеют вызывать в других если не приязнь, то уж точно уважение.

Над сценой зажглись цепочки ламп накаливания (курзал совсем недавно перестроили внутри, поставив в отдельном помещении генератор электричества). Освещение не то чтобы было необходимо, ведь темнело поздно, однако внимание, несомненно, привлекало. На сцену стремительно выбежали артисты. Из их рядов выступил господин с жидкими, но блестящими от бриллиантина волосами и кокетливо завитыми усами. Его громкий голос разлетелся над летней площадкой, сам собой заглушая все разговоры и перешептывания:

– Почтеннейшая публика! Дачный театр Зеленого луга под чутким руководством господина режиссера Богомольцева-Донского имеет честь приветствовать вас на открытии летнего сезона. В первом отделении вашему вниманию предлагается водевиль «Веселая вдова»! Прошу любить и жаловать!

Под аплодисменты аудитории он лихо поклонился и сбежал со сцены, уступив ее актерам. Ширма за их спинами разошлась, демонстрируя весьма искусные для дачного спектакля декорации, изображавшие французский замок и примыкающую к нему улочку.

«Веселая вдова» начиналась шумно: кавалеры в щегольских мундирах путались в поклонах, дамы – в реверансах, комические персонажи перебивали друг друга, а хор служанок, будто стайка воробьев, сыпал звонкими репликами. Зрители – дачники, курортники, петербургские гости – сразу оживились: кто захлопал, кто прыснул со смеху, а одна почтенная матрона рядом с Фальком даже восхищенно ахнула, когда на сцене впервые появилась заглавная героиня.

Высокая, гибкая, с аристократической осанкой, актриса двигалась так, что приковывала внимание каждым шагом, жестом и словом. Ее голос – певучий, бархатный, но с легкой сталью в интонациях – сразу пленил публику. Даже те, кто пришел лишь «поглазеть да поесть мороженого», выпрямились на местах. Что уж там! Сам Фальк почувствовал желание наклониться вперед, чтобы получше ее разглядеть, но, памятуя о присутствии рядом Лидии, сохранил прямую осанку и каменное выражение лица. Впрочем, его спутница таких противоречий не испытывала. Лидия вся подалась вперед, абсолютно очарованная происходящей на сцене кутерьмой и в первую очередь актрисой, что царила среди хаоса.

– Весьма недурственно, – негромко заметил Неверов, поправляя пенсне. – Артистка знает себе цену. Имеет, так сказать, природную сценичность.

Ираида Дмитриевна сухо заметила:

– Может быть, но слишком уж смела!

Фальк вынужден был согласиться. Посреди старомодной французской комедии актриса выглядела так, словно спорхнула с подмостков авангардного представления, из тех, на которые Василия Оттовича иногда умудрялись-таки вытащить друзья. Однако, судя по всему, в этом и состоял режиссерский замысел, а потому такое противопоставление выглядело непривычно, но крайне интересно. Да и вообще, водевиль сам по себе был довольно остроумен. Даже Фальк позволил себе с десяток раз вежливо приподнять краешки губ, пару раз откровенно улыбнуться и даже присоединился к всеобщему хохоту под конец. Под бурные рукоплескания публики артисты поклонились и сбежали за сцену, готовиться ко второй части представления. Декорации на время смены вновь скрылись за ширмой. Дачникам же было предложено заглянуть в курзал, дабы полакомиться мороженым или выпить стаканчик лимонада или оршада [7]. Присоединились к ним и Фальк со спутниками. И если Ираида Дмитриевна и Павел Сергеевич обменивались впечатлениями, то Василий Оттович, рассчитывавший на общение с Лидией, остался разочарован. Судя по рассеянно-восторженному лицу, девушка продолжала пребывать под впечатлением от спектакля.

– Какая она… смелая! – только и произнесла Лидия. Причем вкладывала она в эти слова явно иной смысл, чем ее матушка.

– Господа, позволите к вам присоединиться, – отвлек их от размышлений подошедший Несвицкий.

– Конечно-конечно, ваша светлость, мы будем весьма польщены вашим вниманием, – защебетала Ираида Дмитриевна, сменив привычную кислую мину на радушную улыбку. – Правда, Лидия?

– А? Что? – будто вышла из транса ее дочь. – Ах да, конечно.

– Прошу, без чинов, – покачал головой Несвицкий. – «Константина Михайловича» будет достаточно. Тем более что все эти титулы лет через двадцать превратятся в пережиток прошлого. Как вам спектакль?

– Думаю, отвечу за всех, если скажу, что мы получили удовольствие, – дружелюбным тоном произнес Павел Сергеевич.

– Даже вы, доктор? – повернулся к нему князь. – Позвольте заметить, что вы производите впечатление весьма серьезного человека, который не позволяет себе смеяться над подобными глупостями.

– Доктору полезно иногда смеяться, – вежливо ответил Василий Оттович. – Пациенты так чаще выздоравливают. По крайней мере, хочется в это верить. К тому же ничто человеческое мне не чуждо, Константин Михайлович. Даже водевили.

– Что ж, я очень рад, – улыбнулся Несвицкий. – Кажется, мои вложения в досуг Зеленого луга окупились. По крайней мере, интересом публики.

Это заявление впервые с начала разговора привлекло внимание Лидии.

– Вложения? Вы что же, привезли сюда этот театр?

– Именно. Заманить в Зеленый луг самого Богомольцева-Донского (а это имя, поверьте мне, будет греметь на подмостках не только Петербурга, но и всей Европы) было весьма сложно. Но щедрый гонорар, полностью оплаченная дача для труппы, а также возможность поработать в статусе любителя сделали свое дело.

– Любителя? – удивилась Ираида Дмитриевна. – Труппа показалась мне весьма профессиональной. Разве это не принижает их статус?

– Скорее, в известной степени развязывает руки, – ответил князь.

– Видите ли, Ираида Дмитриевна, подобные любительские спектакли могут проводиться без предварительного изыскания дозволения со стороны цензоров, – пояснил Неверов. – По крайней мере, до тех пор, пока сама публика не увидит в них крамолу. Не опасаетесь, Константин Михайлович?

– Предпочитаю доверять людям, – расхохотался Несвицкий. – Что ж, кажется, нас зовут на продолжение вечера. Благодарю за вашу компанию.

Он поклонился и направился к своему месту. Ираида Дмитриевна проводила его внимательным взглядом:

– Какой благовоспитанный молодой человек. Тебе так не кажется, Лидия?

– Да, maman, – коротко и задумчиво ответила дочь. Задумчивость эта Фальку не понравилась, но виду он постарался не подавать.

Все тот же конферансье растянул свой гуттаперчевый рот и громко объявил о начале второго спектакля, этюда «Старые друзья». Ширма опять разъехалась, являя взглядам публики белый корабль под парусом на фоне различных оттенков голубого – то ли моря, то ли неба. На импровизированной палубе расположились четверо актеров.

Из их общения стало понятно, что имен персонажи не имеют, называя друг друга «Граф», «Купец», «Фабрикант» и «Повеса». Герои прохаживались по сцене, перебрасываясь в меру остроумными репликами, но после яркости и буффонады «Веселой вдовы» эта пьеса вызывала у публики скорее недоумение.

Однако постепенно в их неторопливую болтовню стало прокрадываться что-то хищное. Купец с маслянисто-ласковой улыбкой намекал Графу на старые долги. Фабрикант то и дело вставлял фразы о том, что «некоторые предпочитают не помнить», а Повеса, размахивая тростью, хохотал чуть громче, чем позволяли приличия.

– Видишь ли, старый друг, – тянул Купец, – память штука избирательная… Но вот море… Оно все помнит.

– Замолчи, – резко бросил Граф. – Нечего, нечего клеветать!

– Клеветать? – воскликнул Фабрикант. – Или напоминать?

Из-за ширмы выскочили работники сцены, растягивая вдоль борта полотнища с темно-синими, почти чернильными волнами. Лодка, вздрогнув, начала явственно раскачиваться. Где-то за сценой зарокотал невидимый публике механизм, изображающий гром.

– Ты думаешь, мы забыли? – выкрикнул Повеса, хватаясь рукой за декоративный штурвал, чтобы удержаться на покачивающемся настиле. – Ту ночь? Того мальчишку?

Граф приложил руку к груди и отпрянул, изображая шок.

– Довольно, – прорычал он.

И, к потрясению публики, выхватил из-за пояса бутафорский пистолет – слишком внушительный, чтобы казаться игрушкой в этот момент. Несколько дам во втором ряду ахнули, один ребенок начал всхлипывать, а Несвицкий, как заметил Фальк, тревожно встал со своего места. Платформа вновь дернулась, словно яхту подхватила невидимая волна. Купец оступился, едва удержавшись за ванты, а Фабрикант инстинктивно закрылся рукой.

– Ты не посмеешь! – крикнул он.

– Посмею… если вы не замолчите, – ответил Граф глухо, и поднятый пистолет дрогнул вместе с очередным рывком «моря». Словно в ответ на его реплику, с оглушительным хлопком лопнула одна из лампочек над сценой, а за ней погасли и все остальные. Особо впечатлительные зрительницы взвизгнули, всхлипывавший ребенок разразился громким плачем, а побледневший князь немигающе смотрел на сцену.

Фальк повернулся туда, где с самого начала спектакля стоял Сидоров, и наткнулся на встревоженный взгляд урядника. Из всей публики пока только они догадывались, что им продемонстрировали. Но долго продолжаться так не могло.