ОТ НАС ПОЧТИ ничего не осталось после битвы у литейни.

Селин стояла, сцепив руки за спиной, глядя в потолок.

Когда мы упали с крыши в ту пелену святой воды, мы тотчас начали гореть. Нас поджигали и прежде, летописец, но мы никогда не чувствовали ничего подобного тому. То была не боль сожжения, но мука распада, и мы чувствовали, как растворяемся в том бурлящем тумане. Отчаянно взмывая в небо, гонимые страхом адского пламени, вверх, прочь. Лишь несколько наших мотыльков избегли уничтожения. Быть может, дюжина из тысячи. И, когда нас осталось так мало, на восстановление ушли месяцы.

Но в те месяцы мы следовали за моим братом.

Летописец набрал воздуху, чтобы заговорить, но Лиат оборвала его:

— Я не стану утомлять тебя их странствием, маркиз. Я избавлю тебя от тоски снега и слякоти, еды и костра. Разбитых мостов, и схваток с безымянными порчеными, и мили за милей нудного пути через руины, что Фабьен Восс сотворил из…

— Для той, что обещает избавить меня от нудности, мадемуазель, — вздохнул Жан-Франсуа, — блюдо, что ты подаёшь, на вкус изрядно ею отдаёт.

Селин тихо фыркнула.

— Très bien. Тогда довольно знать, что двигались они быстро, но добыча их — быстрее. Ибо, сколь бы неотступны ни были мой брат и его отряд в погоне, они были вынуждены останавливаться на отдых. И, хоть и родне тоже надлежит спать, смертные рабы, что ещё служили Вечному Королю, могли гнать его обоз вперёд, пока остатки двора Восса клонили головы ко сну. По правде, они останавливались, по сути, лишь ради своих коней.

Железносерды всё ещё были вынуждены жить впроголодь. Жили грубо и неслись во весь опор, точно гончие под хлыстами хозяев. Воображаю, то была изрядная перемена против привольной жизни завоевателей, какой они наслаждались прежде. И, хоть никто не смел подать голос, многие при дворе Восса казались недовольными этими лишениями. И твоя дорогая племянница среди них.

Маркиз поджал губы.

— Стало быть, Николетта всё ещё ехала с Вечным Королём.

— Oui. Её приближённые с ней. Хотела ли она остаться, боялась ли уйти или попросту была удержана самим Вечным Королём — мы не ведали.

— Ты всё это видела?

— Лишь издали. Мы болезненно сознавали, что Восс учуял нас в своём шатре во время Битвы за Августин, и не имели никакого желания быть обнаруженными вновь. Большей частью мы следовали по пятам Габриэля, наше тело медленно заживало. И всё же один-единственный наш мотылёк держался Восса, следуя за его повозками с большой высоты. Отряд его был, быть может, в сотню — горстка высококровок, но в основном порченые и рабы. Мы часто видели, как Моргана говорит с отцом, а наша племянница временами играет в снегу с встревоженным на вид Батистом Са-Исмаэлем. Но Кестрел нигде не было видно — похоже, Железную Деву бросили в спешке Восса бежать и доверили самой искать дорогу домой.

Диор держали под замком и в цепях в одной из повозок, под стражей денно и нощно. Мы ловили её лишь проблесками, но довольно, чтобы знать, что она жива. И за то обещание мы держались, летя дальше, всё дальше сквозь ту лютую элидэнскую зиму.

Большинство порченых, что брели по той дороге, прибирал Вечный Король, чтобы пополнить свои ряды. Тех немногих, что проскальзывали мимо него, быстро убивали, дабы утолить голод Аарона де Косте и теперь необузданную жажду крови Габриэля. Но мы научились жить на крысах да кроликах годы назад, маркиз, на нашем долгом пути в Сан-Ив. И кровью крыс и кроликов раны Селин Кастии медленно затягивались.

— Необузданная жажда крови.

Шоколадные глаза пали на угодника.

— Что ж, звучит положительно возбуждающе.

— Это было скверно. — Габриэль говорил тихо, взгляд опущен. — Хуже, чем скверно. Меня растили на страхе того, чем могут стать полукровки, когда падут жажде, но страшные истории, что рассказывали нам серафимы в Сан-Мишоне, и в подмётки не годились яви. Sangirè была присутствием, летописец. Ядом, что горел постоянно в моих жилах. Причастие почти ничего уже не делало, чтобы её отогнать. Мы с Аароном делили всякого порченого, какого находили, и через какое-то время я почти оставил всякое притворство, будто собираю их кровь для трубки, и пил вместо того прямо из их гнилых вен.

Мы кормились вместе, вдали от Хоакина, твёрдо решив хотя бы избавить парня от ужаса того, чем я становился. Обещание, что дал Аарон, — обет, что он сделает то, что нужно будет сделать со мной в конце, — вечно отдавалось в моей голове. Я знал участь, что меня ждала. Знал грехи, что совершил, чтобы зайти так далеко. Но меня хотя бы утешало, что Аарон знал тоже и всё же не судил меня за них. У него ведь были свои грехи. Я сражался бок о бок с тысячами людей в сотнях битв, но думаю, никто не понимал меня так, как Аарон де Косте.

— И вот. — Жан-Франсуа нетерпеливо махнул рукой. — Месяцы. Мили. И наконец…

— Тальгост.

Голос Селин зазвенел в темноте, холодный, как лёд.

— Я, конечно, слыхала о тех землях. О мёрзлых пустошах за горами Годсенд. О великих дебрях, где Единая вера едва держала власть. Он отправился нести слово своего Отца в те пустоши, и в конце концов Тальгост даже убил Спасителя.

— Наш родной Нордлунд был неукрощённой страной, маркиз. Жестокой страной. Мы, нордцы, гордились тем, что мы суровый народ, выращенный в суровейших краях. Но руки империи Августин были длинны, и, хоть поначалу и с трудом, сыны и внуки Максимилля Мученика принесли цивилизацию в земли моего рождения. На изрезанные берега Оссвея на западе. На бескрайние равнины Зюдхейма на юге. Но на север…

Лиат покачала головой.

— Ни слова не было слышно из Тальгоста с тех пор, как Вечный Король покорил Веллену десятилетия назад. И, ступая по тем дебрям, мы начали понимать почему.

— Тальгост был мёрзлой страной, маркиз. Лютой страной. Но превыше всего она ощущалась как… проклятая страна. Бури бушевали столь свирепые и чёрные, что день и ночь были одним и тем же. Воздух разил серой, ядовитой, горькой на языке. Студёные ветра дули без устали, и, клянусь Богом, на их краю, казалось, можно было расслышать пение. Фигуры мелькали в уголках глаза, исчезая, едва взглянешь прямо. Иссохшие деревья согнулись пополам за десятилетия мёрзлых шквалов, мёртвые ветви, казалось, шептали твоё имя, когда ты проходил мимо. Твои провалы. Твои грехи. Ни тепла. Ни света. Ни радости. Анналы и летописи в великих библиотеках Августина гласили, что Тальгост — часть империи, oui.

— Но коли так, то была конец империи.

Летописец обратился к угоднику.

— Довольно драматично, нет?

— Никогда не думал, что услышу от себя такое, холоднокровка. Но сестра моя говорит правду. Во времена до империи великий хребет гранита на западе Нордлунда, как говорили, отмечал край цивилизации. Всякая гора в той гряде была названа в честь ангела небесного воинства, но саму гряду звали Годсенд — «Дар Божий», — будто сам владыка небес не желал иметь дела с тем, что лежало за ней. И, проезжая мимо безмолвных руин Чаринфеля — великой крепости, что некогда стерегла южный проход в Нордлунд, — я понял.

Последний угодник-среброносец встретил глаза летописца.

Тальгост был безбожной землёй.

Мы скакали в погоне за нашей добычей, храбрый Аржен подо мной, Пьющая Пепел спала у моего пояса. Аарон ехал по правую мою руку, верный как всегда. Но должен сказать тебе, даже вера Аарона блёкла рядом с верой юного Хоакина Маренна.

Когда псарь попросился сопровождать нас, Аарон хотел ему отказать — Хоакин был из Авелина, и Аарон всё ещё чувствовал себя в ответе за жизнь парня. По правде, я согласился лишь потому, что рассудил, что Хоакин продержится несколько дней, прежде чем сломается, свалит обратно в Августин и оставит свои припасы. Аарон был вампиром, а я полукровкой, и скакали мы во весь опор, Честейн. Но ни единого слова жалобы не сорвалось с губ молодокровки за те долгие месяцы. И более того — он держал темп.

Хранил веру.

Но вера не наполнит пустой живот, летописец. Убеждённость не утолит твою жажду. Чем глубже в Тальгост мы заезжали, тем труднее было раздобыть пропитание. Ни дичи. Ни порченых. В иные дни мы с трудом находили деревья на растопку. Припасы наши свелись к крохам, силы убывали день ото дня.

А по мере того, как силы иссякали, sangirè росла.

Я грезил о ней теперь. О милой Одетте в Леоне. О дорогой Фебе в моём шатре у Сан-Максимилля. О солдатах и лагерных работниках, что исчезали во время тех «нападений порченых» на пути в Элидэн. Вкус, что не забыть. Дыра, что не заполнить. Всякий раз, как я глядел на Хоакина, я видел узоры вен под его кожей, тепло, что они сулили, красные реки, ведущие к океану, в котором я мог бы утопить это богом забытое пекло в моём животе.

Я знал, что грядёт. Часть меня хотела предостеречь парня.

Угодник покачал головой.

Но не весь я.

Карта, по которой я нас вёл, была не из лучших, но, насколько я мог судить, до Шарбурга оставалось две недели. Сквозь разрыв в непогоде я приметил тень гор Замеск на нашем южном фланге — те самые пики, что я видел в том явленном наяву сне. Я не разглядел над ними никакой огромной чёрной руки, но, пока мы держали путь на запад, мы приметили странность на горизонте. За смрадом серы и пепла, за дрожью земли под нами, за привкусом чёрного дыма, что обращал снега в серость, впереди, казалось, брезжил свет ложного рассвета. Размазанный по западному окоёму, в какой бы час ни глянь.

И на то зловещее зарево мы направили свою поступь.

Небеса наверху были теперь черны. Ни намёка на солнечный свет. Тьма навеки. Мы нашли приют в маленькой пещере в предгорьях Замеска. И, пока юный Хоакин жался к нашим зверям, мы с Аароном отправились на поиски порченых. Мы охотились часами впустую и в конце концов разделились, чтобы покрыть больше земли. Жажда моя была…

Габриэль стиснул зубы, его единственный здоровый глаз сузился.

Мученики, для этого просто нет, мать его, слов. Ты знаешь, о чём я, Честейн. Мы трое все знаем, что это значит. Боль столь ужасная, что смерть кажется милостью. Зверь, тем более ненавистный от знания, что, даже если ты его насытишь, он лишь захочет ещё.

Я даже пытался кормиться собой, плача, пока грыз и сосал собственное запястье. Но нельзя украсть то, чем ты уже владеешь, вампир. Всё было в точности как сказал мне отчим, когда я был мальчишкой. «В крови всех людей есть зверь, Габриэль. Ты можешь морить его голодом. Запирать в клетку. Проклинать. Но в конце концов ты платишь зверю положенную дань».

Три голоса пробормотали тогда там, в темноте:

— Или он сам возьмёт своё с тебя.

Жан-Франсуа поднял взгляд на тяжёлый стук в дверь. Юный Дарио ушёл некоторое время назад и возвращался теперь с трапезой, за которой его послали. Юноша поставил на стол новую бутыль тёплой крови, два свежих кубка и блюдо картофельного хлеба, улыбнувшись, когда Жан-Франсуа в благодарность погладил его бедро. Глянув на хлеб с отвращением, угодник вскрыл бутыль, не спросив, и выпил из горлышка, совершенно проигнорировав кубок летописца.

— Хоакин возился с костром, когда я наконец вернулся, — сказал он. — Я провёл часы на охоте в той тьме, не найдя ни капли — ни порченого, ни кролика, ничего. Псарь поднял взгляд от пламени, когда я ввалился внутрь, побледнев при виде меня.

— Семеро Мучеников, выглядишь как пожёванное дерьмо.

— Твоя мама не жаловалась.

Жан-Франсуа закатил глаза и покосился на Селин, но угодник говорил дальше.

— Иди сядь у огня, — сказал мне Хоакин. — Ты выглядишь почти насмерть замёрзшим.

Я скрючился у того жалкого огонька, мои вены горели вдвое ярче. Руки мои были сцеплены на ноющем животе, и, приняв жажду за голод, Хоакин кивнул на жидкую похлёбку из сушёных грибов, что готовил.

— Через минуту будет готово.

— Я скорее сжую собственную просоленную задницу.

— Ты должен что-нибудь съесть.

— Завали хлебало, парень, ты мне не грёбаная жена.

Парень выглядел уязвлённым, вернулся к нарезке грибов, присыпав котелок щепоткой пряности из почти пустого мешочка. И лишь чтобы унять то выражение пнутого щенка, что он носил, я в итоге налил себе миску. Похлёбка была ничем близко к тому, что мне было нужно, но хотя бы горячей, и руки мои тряслись, пока я хлебал всё до дна.

— Недурно, — буркнул я, утерев подбородок.

Хоакин фыркнул. — Дерьмо, но merci. Большей части ингредиентов у меня уже нет, но вообще-то рецепт славный. Исла меня ему научила, когда…

Он смолк тогда, глядя в огонь. Он поминал это имя раз или два, но не моё было дело спрашивать. Я заговорил лишь чтобы заполнить тишину. Отвлечь ум от крови.

— Она была твоей д-девушкой?

Он кивнул, глаза всё ещё на пламени. — Погибла в Мэргенне. Киара убила её.

— Тогда утешься. Мать-Волчица крепко спит в а-аду.

Хоакин снова кивнул, голос стал задумчивым. — «Долго и Счастливо». Так Исла меня звала. Своим «долго и счастливо». Не думаю, что мне такое теперь достанется.

— Никому не достаётся. Не в этой истории.

— Диор, может быть?

Я нахмурился, красные ножи в животе. И, как ни старался, я уже не вполне мог сдержать норов. — Какого хрена ты всё ещё здесь, парень? Зачем ты забрался так далеко ради этой девочки? Ты ведь не настолько глуп, чтобы в неё влюбиться, а?

— Нет. То есть… не так.

— Тогда кто она тебе, чёрт возьми?

Хоакин пожал тогда плечами. Сказал простейшую правду:

— Надежда.

Парень вернулся к нарезке снеди для котелка, и я разглядывал его в мерцающем свете. Он был пригожим мелким ублюдком, даже под грязью и дорожной копотью. Но, заглянув за блеск и кураж, я видел это в нём, как видел в себе. Это был парень, что потерял свою возлюбленную. Свой дом. Своих друзей. И, точно утопающий за обломок, он держался за единственное, что у него осталось, изо всех сил.

Я вздохнул, устыдившись тогда самого себя.

— Ты хороший парень, Хоакин Хоакин Маренн.

Он поднял взгляд, криво улыбнувшись. — Я же говорю тебе, просто Хоак… БЛЯДЬ!

Запах ударил меня, точно удар меча, вонзившись вверх сквозь живот, пронзив моё мечущееся сердце. Хоакин согнулся пополам, схватившись за руку, но я видел струю ослепительного, слепящего красного на ноже, что он только что выронил, лужицу на его разделочной доске. Он порезал палец, дурень. Несколько капель всего, не более. Но для меня…

Хоакин зашипел, держа кровоточащую руку и озираясь.

— Подай-ка мне ту седельную сумку, будь…

Голос его угас, лицо стало бескровным, когда он увидел взгляд в моих глазах. Я был на ногах, всякая мышца натянута, всякое чувство в огне. Вид того дивного красного, стекающего по его коже. Звук его, бьющегося о камень, когда он падал, чувство отчаяния, когда земля впитывала его, — но запах, Боже Всемогущий, тот запах. Он был всем, что я знал в тот миг. Ни мысли о «после». Ни паузы для разума. Это было всё, чего я когда-либо хотел.

И я хотел этого сейчас.

Хоакин вскрикнул, когда наши тела столкнулись, когда мои руки обвили его, когда мои клыки вонзились ему в горло. Всякое сопротивление угасло, когда Поцелуй взял своё, — то жуткое блаженство, тот ужасающий эликсир боли и наслаждения, что пробрал его до самой сердцевины. Всякий глоток тянул его ближе к смерти, и всё же он обвил меня руками. Я пил, не помня себя, не парень был теперь в моих объятиях, но лишь мешок, бутыль, и я нырял к самому её дну.

Он был в одном-двух глотках от того, чтобы стало поздно, когда Аарон схватил меня.

— Ради бога, Габриэль, СТОЙ!

Брат мой оторвал меня прочь, красные капли брызнули в воздух, когда кони закричали в ужасе. Но зверь был всем, что я знал, всем, чем я был, и я вновь бросился на Хоакина, ревя в ярости. Парень рухнул, одна рука на окровавленном горле, и я отдал бы всё в тот миг, чтобы вкусить ещё одну грёбаную каплю. Но Аарон встал меж нами, непокорный, и, двигаясь, точно серебро, всадил кулак мне в челюсть.

Я вылетел сквозь устье пещеры, кувыркаясь вниз по склону. Я вскарабкался обратно на ноги, не успев и сообразить, не чуя боли, но Аарон врезался в меня, выбив дыхание. Мы рухнули в серые снега, увитые смрадом серы, сцепившись, точно мальчишки, какими были, когда впервые встретились. Сжатые кулаки и рассечённые костяшки, разбитые губы и сломанные зубы. Но где-то там я услышал, как он кричит.

— Это не ты!

— ГАБРИЭЛЬ, ЭТО НЕ ТЫ!

Я нашёл тогда себя, выкарабкиваясь обратно с края, сидя верхом на Аароне с руками на его горле. Глаза мутны, сердце мечется, я привёл к покорности то, чем становился. И с глухим, тошнотворным рыданием я вновь запер зверя в клетке. Он взревел, уходя, окровавленный, но никогда, никогда не насыщенный, и, хоть я как-то всё же был его хозяином, когда я запер за ним ту дверь, он обернулся взглянуть на меня моими собственными глазами.

И он улыбнулся.

Я учуял горящую кожу. Услышал шипящую плоть. Глянув вниз, я увидел, что Аарон извлёк Пьющую Пепел из моих ножен. Её сломанное остриё было прижато к моему сердцу, его рука дымилась на её рукояти.

— Габриэль? — прошептал он.

Я подался назад, упал в снег, прижав руку к стучащему лбу.

— Уже ненадолго.

Аарон отпустил мой клинок, его пальцы выжжены в почерневшие когти, и выволок себя из снега. Со вздохом я подобрал Пью, голос её зазвенел серебром в моей голове.

«Жив эш’надай дов-дов-дов нем да».

«Четыре столовые ло-ло-ложки ма-масла».

«Я он…»

Песнь её стихла, когда я вложил её домой, взглянув теперь на Аарона.

— Прости меня, брат.

Он облизнул окровавленные губы и взглянул на запад, земля гудела под нами.

— Держись, Габриэль. Уже недолго.

Хоакин едва был в сознании, когда мы вернулись, его осунувшиеся черты исказились ужасом, когда он увидел меня. Но мягким голосом и ещё более мягкой рукой я заверил его, что снова стал собой, моля о прощении, пока перевязывал его горло. Вина была ужасной, его кровь горела во мне, как ни один дым и ни одно питьё, что я когда-либо глотал, те глаза пнутого щенка следовали за мной, пока я принялся набивать его седельные сумки.

— Что ты д-делаешь? — прошептал он.

— Собираю твои вещи. Ты сегодня уезжаешь отсюда.

— Чёрта с два…

— Он говорит правду, Хоакин, — сказал Аарон. — Тебе нельзя здесь оставаться. Больше нельзя.

— Он застал меня врасплох, капитан. В с-следующий раз я буду готов.

— В следующий раз это может быть не он, сынок.

Эта мысль отрезвила и Хоакина, и меня. Аарон был так же голоден, как и я, помните. Но всё же парень попытался подняться, обвиснув на стене пещеры.

— Я н-не брошу Диор.

— Дело больше не в Диор, — прорычал я. — Поедешь с нами дальше — не доживёшь до того, чтобы её спасти. Я пытался, парень. Видит Бог, я пытался держать эту тварь во мне на цепи. Но в следующий раз, как она сорвётся, я не смогу её остановить. Кому-то придётся остановить меня.

Я подошёл к боку Хоакина, сжал его плечо.

— Ты сделал достаточно, сынок. Клянусь любым богом, что слушает, — если ничего другого, я вырву Диор из когтей того ублюдка. Клянусь.

Он понурил голову, губа дрожала, и я отвернулся обратно к его коню, чтобы избавить его от стыда за слёзы. Я и на каплю не мог его винить, по правде. Он зашёл так далеко. Отдал всё, что имел.

— Это с-слишком много.

Я обернулся на шёпот Хоакина, увидел его глаза на сумках, что я нагружал.

— Это почти вся наша еда, — сказал он. — Если ты отдашь это м-мне, тебе нечего будет есть на обратный путь.

Я слабо улыбнулся, засохшая кровь трескалась на моей коже.

— Никаких «долго и счастливо», помнишь?

Мы укутали парня в меха, повернули его на восток и смотрели, как он бредёт прочь на своём коне. Когда он скрылся из виду сквозь сыплющиеся снега, нескончаемую тьму, он обернулся и поднял руку в прощании, и мы с Аароном ответили тем же. Я не имел настоящего знания, доберётся ли Хоакин до дома. Но он был мёртв, останься он с нами.

Пока я смотрел, как псарь тает во мраке, я почувствовал мою Астрид за спиной. Реальную, как моё собственное дыхание и кровь. Грудь мою сдавило, когда она обвила холодными руками мою талию, прижала холодные губы к моему затылку. Длинные вороновы локоны увивали меня тенью.

Скоро, — выдохнула она.

Я медленно кивнул, глядя на тот тихо горящий горизонт.

— Скоро.