ЛЮДИ ТОЛКУЮТ о верности псов, летописец. Но, видит Бог, троекратное «ура» коням.

Угодник поднёс кубок к губам, лишь когда тот достиг их, вспомнив, что чаша уже пуста. И с искренним вздохом отставил её в сторону.

Когда я вышел на Бени в тот день, что прокрался в столицу, я, честно говоря, не знал, вернусь ли когда-нибудь. И потому я оставил храброго Аржена непривязанным у реки, мерин был волен бродить, где пожелает. Но, бредя вниз по тем разбитым берегам, тень израненного Августина за спиной, — поразительно, но там он и был. Шкура его казалась серебряной в закатном солнце, и он фыркнул от радости, увидев меня, топнув копытом в снегу. Прижав лоб к его лбу, я прошептал, голос мой едва не сорвался:

— Хорошо, что хоть один брат остался.

— У тебя их двое.

Я обернулся на те слова, не смея надеяться. И всё же там он стоял, глаза затравленные, руки и щёки измазаны старой кровью, его великий чёрный скакун Затмение за его спиной. Я только что помог спасти город. Вырвал тысячи из челюстей смерти. И всё же я гадал в тот миг, что я, чёрт возьми, сделал, чтобы заслужить такого друга, как он.

— Аарон…

Он обнял меня, сжав так крепко, что я не мог дышать.

— Прости меня, брат. Боже Всемогущий, молю тебя…

Я огляделся тогда, и сердце мне обдало холодом.

— Где Пейшенс? Где Батист?

— Они у него, — прошептал Аарон, голос его дрожал. — Восс забрал их обоих. Я подвёл тебя, Габриэль, прости меня Бог. Я выкрал Пейшенс при первой же возможности. Батист подле меня, в точности как мы задумали. Мы добрались до реки, но они…

Он покачал головой, кровавые слёзы катились по его щекам. И он рассказал мне тогда. О падении Батиста пред искушением и о страшной правде за ним. О причине, по которой Фабьен Восс преследовал Диор через всю империю с того мгновения, как узнал, что она жива. О причине, по которой он был готов пожертвовать армией, чтобы держать одну-единственную девочку в своей власти.

— Что за важность — легион порченых? — выдохнул я. — Если он может создать легион высококровок им на замену, когда пожелает?

Я взглянул на закатное солнце, и сами кости мои похолодели.

— Боже мой, теперь нам его не остановить.

— Когда пожелает — быть может, — сказал Аарон. — Но не где пожелает, думаю. Моргана говорила об этом, Габриэль. Об обряде, коим можно даровать вечность, и о месте, где можно отпереть ту дверь. Я не ведаю, куда они направляются, брат, но думаю, лишь там можно сотворить новых высококровок.

И я вспомнил тогда. Мой явленный наяву сон, рождённый кровью Диор.

Ту руку, что вздымалась над городом, где проклятие впервые легло на Пятерых.

— Шарбург. — Я встретил глаза Аарона, тяжело сглотнув. — Он везёт её в Шарбург.

— Звучит как долгая дорога…

Я обернулся на голос, приметив фигуру, что пробиралась сквозь укрытый снегом кустарник ниже по реке, навьюченный снаряжением конь за его спиной. Он был укутан с головы до ног в тяжёлую зимнюю одежду, но я узнал его по искорке в тёмных глазах, по нордскому в его выговоре.

— Так-так. Юный Хоакин Хоакин Маренн.

— Знаю, я сказал это дважды, когда мы встретились в Мэргенне, но просто Хоакин. Нет никакого…

— Не порти мне забаву, парень.

— Я тебя знаю, — нахмурился Аарон. — Ты работал на псарне в Авелине.

Хоакин поклонился, улыбаясь. — Рад снова видеть вас, капитан.

Я оглядел молодокровку, медленно скрестив руки. — Жуткая стужа тут, мсье Маренн. Куда путь держишь в погоду столь мрачную?

— С вами. Спасать Диор.

Я приподнял бровь, оглядев навьюченную кобылу за его спиной. — Где взял снаряжение?

— У мёртвых. Им оно не нужно. А нам понадобится.

— Императрица запретила всякому мужчине боеспособного возраста покидать Августин, ты в курсе.

— Я не клялся никакой Императрице, шевалье, — заявил Хоакин. — Я служу Диор Лашанс. И, если у тебя нет в запасе пары лишних угодников-среброносцев или способа дать весть Бринн и армии Лунного Трона, я, пожалуй, единственная помощь, на какую ты можешь рассчитывать.

Я покосился на Аарона, и тот ответил почти неприметным покачиванием головы.

Слишком опасно, говорили мне его глаза.

— Ты едешь в ад, парень, — сказал я Хоакину. — С вампиром и сыном вампира. Тебя с тем же успехом могут прикончить порченые. А если они тебя не сожрут, то, верно, сожрём мы.

Бывший псарь похлопал себя по заду.

— Тогда могу я предложить начать с моей великолепной задницы?

Я не смог не усмехнуться на это. Мне и впрямь нравился кураж этого парня. Но молодокровка уже не улыбался, поднимая большой и указательный пальцы над сердцем.

— За Грааль, шевалье.

Я вновь покосился на Аарона. Обратно на Хоакина. И, наконец взглянув на север, вздохнул.

— За Грааль.

Тишина пала в утробе Суль-Аддира, Жан-Франсуа с росчерком завершил свою главу. Живот летописца трепетал от полёта тысячи бабочек, руки его дрожали, когда он полез под сюртук за измазанным чернилами платком.

Он понял. Он понял наконец.

Отчего Восс возжелал Лашанс.

Какую роль сыграл Грааль в замысле Вечного Короля.

Силу в крови Спасителя.

Силу обращать родню по своей воле.

Взгляд Последнего угодника-среброносца был прикован к тому бледному мотыльку, что чертил свои бесполезные круги по химическому шару. Но Габриэль поднял теперь взор, лицо в корке засохшей крови, и нахмурился, когда Жан-Франсуа принялся чистить перо.

— Собрался куда-то?

— Думаю, нам, пожалуй, стоит сделать передышку, — объявил летописец, убирая свои письменные принадлежности. — Битва за Августин была долгим сказанием, и полдень пришёл и минул, пока ты его излагал. У меня есть дела, требующие внимания, а тебе стоит положить в живот что-нибудь, кроме крови и вина, шевалье.

— Последняя трапеза смертника? Твоя забота трогательна.

— Он отправляется петь колыбельную своей Императрице Волков и Людей.

Жан-Франсуа взглянул через реку, ощетинившись. Лиат наблюдала из своих теней, чёрные глаза прикованы к его, губа изогнута в усмешке.

— Думаю, Марго, пожалуй, им недовольна. Если есть нечто, чего наш дорогой маркиз жаждет сильнее грехов плоти, так это одобрение дорогой маман.

— Придержи язык, щенок.

Селин подняла бледные руки, сдаваясь, взгляд скользнул к свежим факелам, что раздавали среди его людей.

— Ты теперь знаешь цену Грааля, маркиз, — сказала она. — Истину в сердце её истории. Но неужто тебе и впрямь не хочется узнать, чем эта история кончается?

— Я уже знаю, чем она кончается, мадемуазель Кастия. Твой брат был столь любезен, что сообщил мне об этом в самом начале всего этого. Чаша разбита. Грааль утрачен.

Селин взглянула на брата, чёрный взор пылал. Де Леон подозрительно смолк теперь, избегая взгляда Жан-Франсуа. Летописец видел линии боли, прочерченные в чертах этого человека, разворот его плеч, тусклую искру в его глазу, когда Селин прошептала:

— Неужто тебе не хочется узнать, как он её разбил?

— Иди к чёрту, — выплюнул Габриэль, вскинув взгляд.

— Ты об этом позаботился, братец мой. Вне всяких сомнений.

— Брехня. Ты заслужила сотню вечностей в бездне ещё до того, как я ступил в Тальгост.

— Ты боишься того, что они о тебе подумают, Габриэль? — спросила Селин. — Те, кто прочтёт твоё сказание после твоей смерти? Гордыня всегда была величайшим грехом Чёрного Льва, не так ли? Страшишься, что они увидят: в конце концов ты был не более чем чудовищем, как и я?

Ярость вспыхнула тогда во взоре Льва, и он медленно поднялся на ноги.

— Я ничуть не похож на тебя.

— Этого вполне довольно, шевалье, — предостерёг летописец.

— Ты стоила нам всего! — выплюнул он. — Стоила МНЕ всего, и ради чего? Каждая ложь, что ты прошипела, каждая жизнь, что ты отняла, — и что это дало тебе в конце концов? Брата, что презирает тебя так же сильно, как и твой никчёмный грёбаный Бог!

— Твоя мелочная ненависть не имеет…

— Мелочная? — Он расхохотался, горько и черно. — Семеро Мучеников, нет ничего мелочного в моей ненависти к тебе, Селин. Неужто ты не понимаешь? Я не просто хочу твоей смерти, сестра. Я хотел бы, чтобы ты вовсе не родилась! Всякий миг тепла, что мы делили, — ложь! Всякая капля приязни, что я когда-либо к тебе питал, отравлена! И единственное, ради чего мне теперь осталось жить, — надежда, что я увижу твою смерть прежде своей!

Брат и сестра стояли в нескольких футах друг от друга через ту реку, но пропасть меж ними казалась океаном. Жан-Франсуа с удивлением заметил кровавые слёзы, что катились по щекам Лиат при словах Габриэля. Ещё более заинтригованный, он отметил, что и сам угодник, казалось, готов был расплакаться.

— Молюсь, чтоб твоё желание сбылось, брат, — прошептала она.

Губа угодника задрожала при этом, и он осел обратно в кресло, прижав руку к окровавленному лбу. Жан-Франсуа поймал себя на том, что разглядывает Селин в молчании.

То была правда, что он ей сказал. Хоть природа падения Лашанс и оставалась неведома, девочка была определённо мертва — Николетта видела её труп, когда захватила угодника и его сестру, и засвидетельствовала Императрице о его состоянии. Мертва, как довольно неприглядная дверная ручка, если он верно припоминал. И теперь, когда Жан-Франсуа понял силу Лашанс, мало значило, как девочка встретила свой конец. Ценность её была в её крови, а та кровь была теперь пролита в землю; никакого проку, чтобы привести к покорности прочие линии. Политике придётся послужить его Императрице взамен, но в этом ристалище она была не новичком. Жан-Франсуа был всё же уверен: к концу Собора правление Марго будет обеспечено.

Оставалось лишь сообщить его Императрице правду. А затем, пожалуй, славная долгая ванна перед вечерними увеселениями. И всё же…

Я буду скучать по этому, когда всё кончится.

Он взглянул на Габриэля, обмякшего в кресле.

А кончится оно теперь уже очень скоро.

Оставался ещё вопрос о рождении мертводня. О смерти Вечного Короля. Несколько скудных часов оставалось, прежде чем солнце в последний раз сядет над этой парой, но того, верно, хватит, чтобы достичь конца этой летописи. И Жан-Франсуа рассудил, что, коли он ведёт хронику жизней Габриэля де Леона и Селин Кастии, он должен им пристойный финал.

— Солнце садится, — объявил он, высоко вскинув подбородок. — И у меня мало желания выслушивать полный и подробный отчёт о многомесячном походе твоего брата через пустоши Элидэна в обществе его бойкого юного псаря и угрюмого кровного брата. Человек может вытерпеть лишь столько-то шуток про матерей.

Селин усмехнулась, кивнув один раз.

— Я могу быстро перенести тебя в Тальгост.

Чёрные глаза пали на льва.

— Я могу рассказать тебе, что он сделал.

— А откуда ты знаешь, мадемуазель Кастия?

— Потому что мы были там, маркиз. Мы были там при всём этом.

Вздохнув, Жан-Франсуа медленно вернулся на своё место. С многозначительным взглядом на пустую бутыль, с взглядом на Дарио, он отослал раба принести ещё. Из своего кафтана он достал деревянный футляр, резанный двумя волками, двумя лунами. Вытянув из него своё длинное перо, он поставил свежую бутыль на подлокотник кресла. Обмакнув перо в чернила, Жан-Франсуа поднял тёмные и выжидающие глаза.

Селин глубоко вздохнула, вкус развязки в воздухе.

— Заканчивай, — сказал вампир.