КРОВЬ ЗАМЕРЗАЕТ, когда падает на свежий снег.

Голос Габриэля повис в темноте, взгляд прикован к пустому кубку в его руке.

Брызги её кристаллизуются. Точно рубины, рассыпанные по простыне, или осколки разбитого окна на полу собора. По преданию, мы перебили в Кримсон-Глейде столько вампиров, что снега ещё тринадцать лет спустя были окрашены красным. Но в улицах Августина той ночью пролилось столько крови, что снега растаяли в воду, прежде чем вновь замёрзнуть твёрдым. И в конце концов мы оказались сражающимися на льду.

Он покачал головой и вздохнул.

На красном льду.

Мы отбили Ластбридж, солдаты Леона медленно вдавливались в улицы Августина. Худшие из ран, что я претерпел, теперь зажили — благодаря трём выкуренным трубкам и остаткам крови Фебы. Но её утрата всё ещё резала до кости. Я бился бок о бок с Лаки, как мы делали в дни славы, когда ещё казалось, что во всём этом есть шанс на победу. Но ледяная красная брусчатка была укрыта трупами, столь многие убиты, что я гадал, как вообще может теперь выглядеть победа.

Одна мысль держала меня на ногах. Один свет во всей той тьме.

Основная часть легиона вонзалась к Плас-Сан-Максимилль, но иные остались позади, чтобы застопорить наш натиск. Всякий отвоёванный фут казался милей, но даже в длиннейшую ночь солнце должно взойти, а с ним придёт некое подобие надежды — Мёртвые слабели в его хилом свете. И за то мрачное обещание я цеплялся.

— Мы идём, Диор, — клялся я. — Только держись.

Но, прорубаясь на перекрёсток в нескольких сотнях ярдов вглубь города, я почувствовал, как угасает та малая надежда, что у меня была. Пространство было широким — сход четырёх дорог у широкого канала, некогда место широкого гранитного моста, что вёл дальше в Кёр. Мост был разрушен — чёрный игнис расколол древний камень, точно кулак Божий. Но я с ужасом увидел решение, что выковали Мёртвые ему на замену.

Трупы, летописец. Трупы сотнями. Тела убитых солдат и рабов, отягощённые своей бронёй и сброшенные в канал, навалены друг на друга, пока не образовали жуткий пролёт из мёртвой плоти над той текучей водой. Легион перетёк по нему, вдавливаясь дальше в истекающий кровью город. Но множество пиявок осталось позади его стеречь, и их предводительница устремила теперь холодные глаза на нас с Лаки.

Она была залита кровью, череп, что она намалевала на лице, теперь утонул под маской капающего красного. Часть той крови была Фебиной, я знал это, ярость кипела в моих жилах, пока она шла вперёд, коса в одной руке, длинный клинок в другой.

— Лев и его львёнок. — Кестрел улыбнулась. — Кто падёт первым, любопытно мне?

— Назад, Шарли, — предостерёг Лаклан. — Это дело Габа и моё.

Кузина моя ощетинилась, солдаты рассыпались вокруг неё, оценивая Мёртвых.

— Похоже, тут хватит на всех нас.

— Не хочу видеть тебя раненой, любовь моя. Эта тварь — сам дьявол.

— Я не буду сидеть в сторонке, как какая-то чахлая дева, Лаклан а Краег. Если таково твоё желание, ищи невесту, чьё имя не де Леон. Я стою с моими людьми до конца.

— Я спросила детёныша, которого сразила. — Глаза Кестрел пали на мою кузину. — Спрошу теперь то же и тебя. О пепельная дура, о мать нерождённых рабов, неужто не ведаешь ты, что́ ныне зришь?

Кестрел покосилась на ужас вокруг себя с капающей улыбкой.

— Это конец.

— Подле шатра Восса, — сказала Селин, — снега тоже багровели. Аарон де Косте и Батист Са-Исмаэль вели отходный бой прочь от ставки Вечного Короля, наш мотылёк следовал по их пятам. Батист нёс горящий факел, отчаянно махая им на всё, что двигалось. Аарон бился одной рукой, длинный клинок, что он украл, переломился пополам о кожу какого-то высококровного Железносерда. А через его плечо, бьясь и брыкаясь против его нечестивой силы, была переброшена моя племянница.

— Отпусти меня, злодей!

Их побег удался по большей части благодаря неожиданности — никто и впрямь не ждал, что этот сын Дивока окажется столь безрассуден, чтобы напасть на выводок Вечного Короля. Но де Косте и Са-Исмаэль прорубили кровавую просеку и сквозь Железносердов, и сквозь стену шатра, вырвавшись в ночь и неся теперь к горящему городу визжащую без умолку Пейшенс.

— Опусти меня, кому говорю!

— Тише, дитя, — прошипел Аарон, несясь сквозь тьму.

— Когда папаша Фабьен тебя поймает, он так рассердится!

— Мы несём тебя к твоему истинному отцу! Молчи, умоляю!

Арбалетный болт вылетел из ночи, скользнув по уху Аарона. Он вскрикнул предостережение, отпихнув мужа в сторону, когда ещё один прошипел в воздухе. Батист ударился о снег, Аарон метнул свой сломанный клинок, пробив насквозь грудь одного из рабов-мечников, выступавших теперь из темноты. Безоружный, Аарон ринулся на трёх других, Пейшенс извивалась, точно выброшенная на берег рыба, на его плече. Даже безоружный, одной рукой держа кричащую девочку, он был в форме блестящ, и за горстку ударов сердца все трое лежали раздавленными в окровавленном снегу. Но, обернувшись к мужу…

— О боже, — прошептал Аарон.

— Я в порядке, — прошипел Батист. — Это н-не страшно.

Арбалетный болт торчал из бедра чернопалого, кровь дымилась в ночи. Глаза Пейшенс впились в струю восхитительного красного, пока Аарон помогал мужу подняться на ноги. Но факелы рассекали теперь тьму позади, подбираясь всё ближе.

— Идти можешь? — спросил Аарон.

— Думаю, д-да…

Чертыхаясь, Аарон метнулся обратно к павшим рабам. Пока Пейшенс корчилась и вопила, он сковал дитя сталью, согнув клинки тех мёртвых вокруг её запястий и лодыжек, точно кандалы, и затолкав ткань ей в рот, чтобы заглушить крики. Выдернув болт из ноги мужа, он наскоро перевязал её разорванным плащом. И, одной рукой обняв возлюбленного, другой закинув связанную по рукам и ногам Пейшенс обратно на плечо, Аарон повернулся бежать.

— Отчего ты бежишь?

Челюсть Аарона стиснулась, и, обернувшись, он увидел её. Шоколадные локоны, и платье из прозрачного кружева, и глаза полуночи. Крадущуюся, точно волк на краю древнего костра. Сотни лет — её счёт. Тысячи убийств — её грех. Пятый по рождению Принц Вечности.

— Отчего бежал бы ты от счастья, Аарон Дивок?

— Счастья? — фыркнул Аарон. — Что за безумие ты теперь несёшь?

— Не безумие, — выдохнула Моргана. — Истину я молвлю. Моей царственной кровью клянусь в том. Сложи оружие и вернись со мной ныне, и истинно говорю тебе: ты ещё до конца этого года вкусишь счастья превыше ярчайших твоих грёз.

— Но я не вижу грёз, мадам. С тех пор как стал тем, что ты зришь. — Аарон покачал головой, синие глаза пылали. — Ты не можешь дать мне ничего, чего я хочу.

— Но возлюбленному твоему мы можем дать всё.

Взор Морганы уплыл к Батисту, капавшему кровью в снег.

— Мы можем дать вечность.

Глаза Аарона сузились. Кулаки его сжались. Всё больше придворных выскальзывало теперь из темноты, рабы приближались, факелы пылали. Пейшенс извивалась на его плечах, Батист прошептал его имя. Но Аарон не произнёс ни слова.

— Неужто ты не гадал? Отчего грозный отец мой напирает в битве, которую и впрямь может проиграть? Отчего готов он пожертвовать легионом Мёртвых, что строил десятилетиями? Обречь детей своих огню? Рисковать собственной плотью на поле ради одной-единственной смертной девочки?

Моргана склонила голову набок.

— Неужто ты не гадал? Об истинной причине?

Жан-Франсуа взглянул вверх, когда Кастия смолкла, бабочки взмыли в его давно мёртвом животе. Вот оно наконец — ответ, что искала его грозная Императрица. Не какая-то полоумная чепуха о воссоединённой famille, но истинный секрет в сердце вожделения Восса к Лашанс. Но в тишину меж ними проскользнул угодник.

— На перекрёстке, — сказал Габриэль, — наше наступление застопорилось пред отрядом Кестрел, и об её стену мы разбились. Шептали, будто Железная Дева сразила десять тысяч человек, летописец, и, хоть я и знаю, как легенды раздуваются в пересказе, скажу тебе теперь — Кестрел Восс была грознейшей фехтовальщицей, какую я когда-либо встречал в битве.

Она всё ещё была слепа на один глаз — выбитый счастливым серебряным выстрелом Хоакина. Раненный, как и был, я взял её незрячую сторону, Лаки — другую. Пьющая Пепел ещё спала в моих ножнах — я не смел рисковать ею вновь против кожи Кестрел и бился вместо того серебряным мечом какого-то павшего дурня. Повсюду вокруг нас люди Леона напирали, колотя по её Мёртвым.

— Ты слаб, де Леон. Устал. Стар.

Кестрел ускользнула от моего выпада, ударив по Лаклану.

— Не желаешь ли ты сна? Тьмы? Покоя?

Лаки отбил её удар, ответил своим, легко отражённым. И с шипением она пнула его в грудь, раздробив рёбра и отшвырнув через брусчатку.

— Всё это могу я тебе даровать.

Хоть наша выучка угодников и помогала держать её вне наших голов, всё же она имела чутьё наших мыслей. Не настолько, чтобы видеть наши удары, конечно, но достаточно, чтобы видеть наши сердца. И, говоря по правде, холоднокровка? Кестрел была права. Я устал. Изранен. Изнывал от жажды. Стёрт до самой трескающейся кости. Я чувствовал, будто бился с этими тварями всю свою жизнь.

И что в конце концов это мне дало?

Теперь я знаю, что она играла со мной. Охотясь на усталость, что чуяла в уме и теле. Но в ту ночь этого было довольно, чтобы сбить меня с ноги. И, когда мой сребропятый сапог тяжело опустился на наледь того красного-красного льда, он скользнул. Всего на дюйм. Но довольно.

Полукровки умирают трудно, говорят. И кровь Фебы всё ещё горела в моих жилах. Но, когда длинный клинок Кестрел пронзил мне грудь, бьюсь об заклад, я подошёл к смерти ближе, чем когда-либо прежде. Тёмная сталь скользнула вверх сквозь мои рёбра, быть может, в дюйме от сердца. С криком я упал, кровь брызнула, точно рубины по простыне, и рухнул ничком на брусчатку.

Кестрел вскинула косу. Но с лязгом сребростали её смертельный удар был отражён. Лаклан стоял надо мной, задыхаясь, клинок Девы пойман его собственным. И, хлестнув, его меч расколол мрамор её щеки до кости.

— Не сегодня, Восс.

Мой старый ученик улыбнулся.

— Его спина. Мой клинок.

Селин вздохнула, поднявшись на ноги. Движение её было гибким, змеиным, грация краденых столетий была у неё в услужении. Она принялась расхаживать, медленно, шёлково, вдоль каменистого берега.

Через весь город Диор и я стояли теперь пред парой огромных двустворчатых дверей. Они высились в двадцать футов, с тиснёными образами кузнецов за работой. Базальтовая статуя Элоизы, Ангела Возмездия, стояла подле них, держа купель со святой водой.

Жан-Франсуа приподнял бровь.

— Литейня Гильдии Железоделов? La Rivière de Fer?

— Именно так. — Лиат кивнула. — Давка в улицах была тесной, и в конце концов мы были вынуждены оставить Развязанных, подняв Диор и неся её по крышам на своей спине. И теперь она колотила в те двери кулаками.

— Откройте именем Императрицы!

Меньшая створка в дверях распахнулась, и за ней мы увидели ещё шире распахнутые глаза.

— Мадемуазель дю Грааль?

— Откройте, гильдмастер, — взмолилась она. — Во имя Бога и милосердия.

Огромные двери раскрылись, и мы узнали дородного человека за ними — одного из сеньоров, что водил Диор по этому заведению с её Принцем не так давно. Он смотрел на нас со страхом, на Диор — с вопросом, орда перепуганных горожан и литейщиков собралась за его спиной. Хоть ночь снаружи и была стылой, мы видели пот на губах гильдмастера, воздух внутри литейни был почти удушающе зноен.

— Ищете убежища? У нас есть место…

— Насосная станция, — сказала она, схватив его за руку. — Вода, что вы поднимаете из Бени для каналов. Вы греете её литейней, oui? Чтобы она текла круглый год?

— Oui, — кивнул человечек, совершенно сбитый с толку. — Зачем?

Она оглянулась через плечо, когда кто-то окликнул её по имени. Мы увидели Принца Филиппа, мчавшегося по улице с Развязанными и отрядом солдат. А позади него мы приметили Инквизитрису Майю и ватагу запыхавшихся святых людей.

Диор обернулась к гильдмастеру, огонь в её глазах.

— Сделайте её горячее.

— Я лежал на окровавленном камне, — вздохнул Габриэль. — Силясь хотя бы дышать.

Руки мои были покрыты кровью, пробитая грудь хлюпала всякий раз, как я вдыхал. Повсюду вокруг люди бились, падали, испускали последний вздох. Пепел густ, как снега. И в сердце перекрёстка Лаки и Дева плясали.

Лаклан а Краег был воспитан сыном Дивока, обучен братом Сан-Мишона. Он бился с Мёртвыми больше десяти лет, и я не ведаю счёта вампиров, которых он прикончил. Но Кестрел ступала по полям битв столетиями. Точно порох и пламя, они встретились, сталь скрежетала, искры летели, снежинки рассекались надвое их клинками. Серебро его эгиды пылало, точно святой огонь, глаз Девы сузился против того пламени. Но всё же она была стара, когда эта империя была юна, и она знала меру Лаки. Удар её косы едва не снёс ему голову, а её длинный клинок вскрыл его предплечье до кости. Сколь бы силён он ни был, сражаясь один, Кестрел оказалась бы ему под стать.

Но Лаки не сражался той ночью один.

Я спросил её, как она всё ещё может хранить веру в Бога после всего, что выстрадала. Она спросила, как я могу в ней сомневаться. Я никогда не забуду того мгновения. И, пока люди и холоднокровки кричали и умирали вокруг неё, Шарлотта вскинула то простое колесо из вырезанной рябины у своего горла одной рукой, шагнув к Кестрел без страха.

— Господь — мой нерушимый щит!

Вампир зашипела, рука вскинута против света веры Шарлотты. Лаклан смёл защиту Кестрел в сторону, нанеся удар, достаточно яростный, чтобы расколоть её доспех. Его двуручник глубоко впился в её плоть, но затем переломился, искры полетели, Кестрел пошатнулась.

— Шарли, я велел тебе держаться позади!

— А я сказала тебе, Лаклан а Краег! Я стою с тобой до конца!

Он встретил её глаза, сияющие любовью. Единственное совершенное мгновение во всём том ужасе.

— А я сказала тебе. Это конец.

Коса запела, когда полетела, брошенная из протянутой руки Кестрел. Свет от того колеса был ослепляющим, но он делал Шарлотту лёгкой мишенью во всей той тьме. Кузина моя была многим, летописец, — дерзкой, и яркой, и закалённой в боях. Но она не была полукровкой. Та страшная коса попала в цель, погрузившись глубоко в её грудь, далеко, слишком далеко, Лаклан ревел её имя, пока она падала, вскрытая, точно лань на мясницком крюке.

Лаклан закричал. Ярость. Разбитое сердце. Безумие, спущенное с цепи. Он даже ни разу не целовал девушку до неё. И он бросился тогда на Кестрел, совершенно сорванный с якоря. Наша выучка держать Воссов вне наших голов вбивалась в нас мальчишками в Сан-Мишоне, проста в своей сути: наполни ум шумом и вздором, не думай о своём намерении, не то они его учуют. Но, потерянный в своей ярости, отбросив всякую дисциплину, Лаки был теперь читаем для Кестрел.

Я выволок себя со льда, нюхнув порцию санктуса прямо из фиала, пытаясь поднять клинок.

— Л-Лаки!

Он не внял, двуручник переломлен надвое, его разбитое сердце в огне. Но Железная Дева была холодна, как лёд. Тверда, как камень. Стремительна, как серебро. Я вскрикнул, когда её длинный клинок нашёл его живот, выпустив его кишки на снег. Я качнулся вперёд, в отчаянии теперь, слёзы замерзали в моих ресницах, пока он сгибался, кровь стекала по его ногам, пытаясь удержать своё нутро внутри себя.

Кестрел вскинула меч.

Лаки встретил тогда мой взгляд. Через те тысячу миль меж нами. Я вырастил его из щенка. Спас его из тьмы. И в тот темнейший час он вновь взглянул на меня. Брат, что спас его и был спасён в ответ.

Но он б-был слишком далеко.

Последний угодник-среброносец понурил голову. Слёзы падали, пока он глядел в те тёмные воды.

Он б-был слишком далеко.

Тишина пала в камере Суль-Аддира. Жан-Франсуа почувствовал знакомый яд сарказма, забурливший за его зубами, режущую колкость всего в одном вздохе. Но, глядя на Габриэля, на опущенный взгляд, пока падали его слёзы, летописец смог собрать мало воли, чтобы повернуть нож.

К тому же у него была более ценная жила, что предстояло вскрыть.

— А Аарон? — спросил он мягко, покосившись на Селин.

— Неужто ты не гадал? — ответила Лиат. — Об истинной причине?

Вопрос отозвался эхом в камере.

В голове Жан-Франсуа.

Бледные руки дрожали от предвкушения.

— Так спросила Моргана Лорда павшего Авелина, — сказала Селин. — И, хоть он и знал, что Принц Вечности — и враг его, и лгунья, по правде, конечно же, он гадал. Все мы гадали. Чем была Диор для Фабьена? Дальней роднёй, быть может. Занозой в его боку, несомненно. Famille много значила для Вечного Короля, oui. Но отчего Фабьен был готов отдать столь много, чтобы ею завладеть?

И всё же Аарон покачал головой, когда Моргана задала свой вопрос.

— Яд нежити со словами втечёт тебе в уши.

— Не желаешь ли вкусить моего, Аарон де Косте? — Моргана провела руками по прозрачному кружеву своего платья, по изгибам и теням за ним. — Вкусить ещё меня? Ты молод кровью. И всё же одержим мужским голодом. А мужа своего ты не вкушал уже луны кряду из страха его сломать.

Аарон пятился теперь, неся Пейшенс, волоча раненого Батиста.

— Прочь из моей головы, шлюха.

— А что, если бы муж твой был неломким? — спросила Моргана, скользя сквозь тьму позади. — Сердце его — железо, плоть — мрамор, тело способно вынести убийственную страсть в тебе? Я вижу тени будуара Черносерда на твоей душе, Аарон. Ведаю я, что ты творил.

— …Что значит — неломким? — спросил Батист.

— Не слушай ни единого её слова, любовь моя.

Но чернопалый пренебрёг рыком мужа, не сводя глаз с Морганы.

— Что ты имеешь в виду, мадам?

Глаза Принца метнулись к глазам чернопалого, рубиновые губы изогнулись.

— Как были созданы первые вампиры, Батист, сын Исмаэля? Как явились мы на свет?

— Спаситель. С последним вздохом он проклял тех, кто убил…

— Не последний вздох. Каковы были его слова, Батист?

— Не слушай её, любовь моя, — прошипел Аарон.

Батист поднял горящий факел в окровавленной руке, прошептав:

— Сей кровью обретут они жизнь вечную.

— Его кровь. Та самая святая кровь, что течёт в жилах того дитяти.

— Её можно использовать… — осознал Батист, пульс сорвался с привязи. — Чтобы даровать тёмный дар, в точности как делал Спаситель. Никакого каприза удачи. Никакого броска костей или угрозы тлена. Её можно использовать, чтобы сделать вампиром любого, кого выберешь.

Жан-Франсуа поднял глаза от страницы, прикованные теперь к Селин.

— Боже мой… — выдохнул он.

Но, не обращая внимания на ликование летописца, Лиат неслась дальше.

— Не я, — ответила Моргана. — Лишь тёмный отец мой знает, как это вершится. Обряд, коим можно даровать вечность. Место, где можно отпереть ту дверь. И даже ныне он тянется схватить ключ. Лашанс будет его. И власть даровать вечность — с нею. Все преклонятся. — Принц Вечности подняла одну бледную руку, маня. — Вернись к огню, Батист. Приведи и любовь свою, и сестру мою. Вернись к вечности.

— Вечность…

Батист взглянул на мужа. На любовь, в которой отказала жестокая судьба. Губа его задрожала, слёзы поднялись, слова, что он сказал моему брату, зазвенели в его уме.

Как думаешь, что станет с нашей любовью, когда мне будет пятьдесят?

Когда мне будет семьдесят?

— Аарон…

Думаешь, он будет любить меня тогда?

— Вы, Воссы. — Аарон злобно глядел на Моргану, челюсть стиснута. — Вы мните вечность наградой. А всех нас — на продажу. Вы зовёте себя царственными. Именуете себя высокими. Но оглянись на руины, что ты сотворила из этой державы, Ваше Величество. Вы — пожиратели падали, все до единого. Донные твари и черви. И будь я проклят, если позволю тебе проклясть моего возлюбленного подле меня.

Проворный, точно муха, Аарон выхватил горящий факел из руки мужа, метнул его в Моргану. Она была достаточно проворна, чтобы отступить в сторону, но длинный шлейф её платья двигался не так скоро, как она, и в мгновение ока ткань вспыхнула. Вампир взвизгнула — столетия её счёт, но всё же вся родня страшится огня, голодные языки лизали прозрачное кружево.

И с мужем на руке, моей племянницей на плече, Аарон побежал.