ФЕБА БЫЛА мертва. Шарлотта была мертва. Лаклан был мёртв. И боевой дух во мне едва не умер вместе с ними.

Габриэль нахмурился, его единственный здоровый глаз уплыл к химическому шару — единственному свету в камере, кроме мерцающего пламени в руках рабов. Тот бледный мотылёк вновь бил крыльями о стекло, чертя бессмысленные, нескончаемые круги по сияющей поверхности.

Есть предел тому, сколько веса может нести одна пара плеч, летописец. И, когда мой брат пал от стали Кестрел, признаю, я едва не подломился. Но, хоть ты и сочтёшь меня безумцем, всё же средь всей той крови и потери я ощутил мою невесту подле себя в тот миг. Клянусь. Реальную, как этот камень под моими ногами, я ощутил дыхание Астрид на своей щеке. Её руку на своём плече. Её тепло за спиной. Боже, я хотел уйти к ней. Просто закрыть глаза и уснуть. Но она заговорила тогда, в точности как когда я пал у реки. Два слова, что велели мне, шатаясь, идти на врага с мечом ещё в руке.

Два коротких слова.

Ещё нет.

Кестрел стояла посреди бури, порченые и солдаты сшибались вокруг нас. Люди Леона видели, как пала их баронесса, и они пришли теперь в неистовство, старый седой лейтенант Матьё ревел им сражаться дальше. «Месть! — кричал он. — За кровь, и огонь, и разорение!» Но все знали, что Принц — мой и только мой. Она стояла, увитая падающим пеплом, пар поднимался из канала за её спиной, пока она стряхивала струю крови моего брата со своего клинка.

— Пора присоединиться к невесте, Лев.

— Аарон и Батист бежали, — сказала Селин. — Хромая всё дальше сквозь ночь, прочь от двора Железносердов, что был у них на пятах. Они достигли теперь Бени, Августин горел на далёком востоке, обещание рассвета на горизонте. Берега реки здесь были каменными, не грязью, — разбитые обрывы спадали на сорок футов к замёрзшей поверхности внизу. Аарон поставил Пейшенс в снег, встретил глаза возлюбленного.

— Сможешь спуститься?

Чернопалый покачал головой, рука на раненой ноге, сапог медленно наполнялся кровью.

— Тебе придётся п-первым. Я брошу Пейшенс, потом прыгну следом.

Аарон кивнул, повернувшись к обрыву. Но Батист коснулся его руки.

— Обещаешь п-поймать меня?

Аарон улыбнулся тогда, притянув Батиста для яростного поцелуя.

— Всегда, mon amour.

Обернувшись, Аарон бросился в ночь. Падение было долгим, но река была глубоко промёрзшей у берега, лёд хрустнул, когда лордёныш приземлился, точно наковальня. Стремительно обернувшись, он взглянул на обрыв наверху.

— Бросай её вниз!

Но Батист стоял недвижно, бескровный, глядя на своего возлюбленного.

— Батист, бросай её, скорее! — вскричал Аарон.

— Прости, mon cher, — прошептал чернопалый.

Глаза Аарона расширились, губы разомкнулись, сердце раскололось в щепки. За спиной Батиста фигуры собирались из снега и тьмы — высококровки двора Восса, все с кинжальными улыбками и бездушными взглядами. И во главе их — его пятое по рождению дитя, кружевное платье в пепельных лохмотьях, но железная плоть всё ещё неущербна.

— Зовёшь меня шлюхой? — улыбнулась Моргана. — Когда твой собственный возлюбленный куплен столь дёшево?

— Нет, — прошептал Аарон. — О нет…

— Они могут дать нам то, чего мы хотели, Аарон! — позвал Батист.

— Но какой ценой? — вскричал Аарон.

— Мне всё равно! Разве ты не видишь, теперь мы можем быть вместе!

— Я не дам тебя проклясть, любовь моя!

— А я не буду сидеть сложа руки, глядя, как твоя любовь увядает вместе со мной! — Батист стиснул челюсть, слёзы в глазах. — Судьба вознамерилась нас разлучить, и время возьмёт своё! Но если я стану как ты, всё это будет неважно! Разве ты не понимаешь, что они нам предлагают? Никаких слабых обещаний, никаких пустых посулов. Вечность, Аарон! Настоящую вечность! Ты и я!

— Нет, — простонал Аарон, кровавые слёзы катились по его щекам.

— Я люблю тебя!

— О, милый мой Батист, нет.

Моргана стояла теперь за спиной Батиста, рабы-мечники вокруг неё, Пейшенс в их когтях. Вампир упёрла подбородок в плечо чернопалого, обвила руками его талию, глядя вниз на Аарона. И я вспомнила тогда слова моего брата к Диор.

Эти гадюки обращают лучшее в нас против нас самих.

Это то, что они делают.

Это то, что они есть.

— Идём с нами! — позвал Батист, протягивая руку. — Идём со мной, Аарон!

Аарон взглянул на восток. На горящий город и обещанный рассвет. Мы могли чувствовать терзание в нём. Ужас. Мы знали, что он размышлял обо всём, о чём говорил его муж, — о пытке смотреть, как его любовь медленно умирает, и во плоти, и в его сердце. Принять тьму внутри себя было судьбой, которой Аарон де Косте противился всеми своими силами.

Но она была в нём.

Мне это нравилось, Габриэль.

Я упивался этим.

Так говорил он моему брату, и слова те звенели теперь в его уме вместе с воспоминаниями о будуаре Черносерда, о зверствах, что он там совершил. Те грехи, и тьма, что толкнула его на них, ещё не сочтены.

И, глядя вверх на своего возлюбленного, Аарон опустился на колени.

Габриэль де Леон поджал губы, глядя в свой пустой кубок.

Кестрел была ранена Лакланом, левая рука разбита до кости. Но кровь Фебы была всем, что держало меня на ногах, и я был на последней капле. Пока мы схлёстывались, я чувствовал, как Дева пытается пронзить мои мысли, даже когда её клинок пытается пронзить мою защиту. Но меч, которым я бился, был простым серебром, взятым у какого-то безымянного павшего солдата. И при первом же приличном ударе, что я нанёс по раненому крылу Кестрел, эта грёбаная штука разлетелась.

Я вцепился ей в лицо, пытаясь вскипятить её кровь. Но она видела, что я сделал с Эттьеном у Сан-Максимилля, и, отступив, она отбила мой расколотый клинок прочь.

Меч полетел через окровавленную брусчатку, оставив меня ни с чем. Точно гадюка, разворачивающаяся в броске, Кестрел ударила. Голова, грудь, голова, живот, длинный клинок размыт. И в отчаянии я потянулся к поясу и извлёк единственное оружие, что у меня было.

«Жив эш’надай-дов нем да».

«Четыре сто-сто-сто-столовые ло-ло-ло-ложки масла».

«Я они-они-они я мы».

Такова была её серебряная песнь, заикающаяся в моей голове. Но, хоть я и не смел рисковать ею о плоть Кестрел, Пьющая Пепел служила хотя бы тому, чтобы отбивать удары Девы. Я слышал, как лают пушки, ревут люди, мы с Кестрел плясали сквозь сыплющиеся угли, бледная пелена пара кралась теперь по перекрёстку. Сперва я принял её за утренний туман — сладкое обещание восхода. Но, взглянув на восток, хоть горизонт и начинал гореть, я понял, что пар поднимается из канала; воды дымились в той стуже глубокозимья.

И пар… густел.

Клинок Кестрел ударил по Пью, вернув меня в здесь и сейчас.

— Отец мой хотел тебя для себя, Лев.

Её клинок скользнул мимо моей щеки.

— Гадаю я, что сделал бы из тебя Шарбург.

Её финт пустил меня спотыкаться, дыхание шипело сквозь зубы.

— Жаль, мы никогда не узнаем.

И с шипением она хлестнула сапогом мне в грудь.

Удар был громом, вновь разорвав ту наполовину зажившую рану. Я заскользил по мёрзлому камню, кувыркнувшись и замерев у кромки канала, дыхание выбито из кровоточащих лёгких. Шаря в поисках упавшего меча, я силился подняться, пока лейтенант Матьё выл моё имя, а солдаты ревели в городе за ним.

«Жив эш’надай-дов нем да!» — кричала Пью.

«Четыре столо-столовые ложки масла».

«Я он-он…»

Сапог Кестрел опустился на мою руку, раздавив её и пригвоздив Пью к камню. Дева высилась надо мной, меч капал кровью Лаки. Свет рассвета пробивал теперь горизонт, нимб за её головой, пока она глядела вниз без всякого подобия жалости.

— Поцелуй моего Эттьена с добрым утром в аду.

Она вскинула клинок.

— Прости, Диор.

Но тот удар так и не пал.

Кестрел нахмурилась, залитая кровью маска её лица треснула. Она взглянула на свою руку, губы отползли от клыков. Из-под доспеха Девы поднимался теперь дым, и, глядя в изумлении, я увидел, что её мраморная кожа темнеет, шипит, точно ломтик свежей курятины, брошенный на сковороду. Она взглянула на меня, чёрные глаза расширялись, выплюнув: «Что за колдовство сие?» — и, когда она пошатнулась, задыхаясь, цепляясь за свой доспех, за горло, я узнал ту ноту в её трескающемся голосе.

Боль.

Она горела, понял я. Дым поднимался, плоть обугливалась, кожа трескалась. На одно прекрасное, бредовое мгновение я взглянул на восток, думая, что это какое-то грёбаное чудо от Бога, которому никогда не было дела, — что после десятилетий мертводня сила солнца восстановлена. Но свет, гребнем встававший над горизонтом, был так же хил, как был годами. И я понял, что не солнечный свет жжёт Железную Деву дочерна.

Кестрел закричала и с последним взглядом на меня повернулась и бежала. Повсюду вокруг себя я видел подобную же повесть — порченые, бившиеся с теми храбрыми людьми Леона, горели теперь, Мёртвая кожа чернела, пузырилась, лопалась. Крики из города за ним нарастали, громче ветра или грома. И я понял, что слышу не рёв битвы.

Последний угодник-среброносец покачал головой и улыбнулся.

Они ликовали, маркиз. Те солдаты, изодранные и кровоточащие. Те горожане, что были в одном вздохе от смерти. Что бы я ни видел на том перекрёстке, происходило по всему Августину. Та катящаяся пелена, разливавшаяся над Сердцем Элидэна, жгла Мёртвых в себе.

И как-то я понял тогда. Что это я вижу.

Не чудо от Бога и не посланную небом отсрочку.

На дрожащих ногах я поднялся, глядя в небо, и прошептал:

— Диор.

Пар.

Жан-Франсуа перевёл взгляд с брата на сестру, губы изогнулись.

Лашанс всё ещё была в литейне. Температура в каналах поднята до кипения по её приказу. Над насосной станцией молилась её стайка святых дурней. Ибо что есть пар, как не испарённая вода? А если та вода благословлена…

Габриэль улыбнулся тогда, усмехнувшись вопреки всему.

— Остра, как три клинка, — выдохнул маркиз.

— В Квартале Гильдий, — сказала Селин, — тот пар был теперь ослепляющим, поднимался столь густо, что заполнил и La Rivière de Fer, и насосную станцию. Мы были вынуждены отступить, дабы не претерпеть ту же участь, что и прочие Мёртвые, взобравшись на крыши литейни, чтобы смотреть, как та святая пелена разливается по улицам внизу. Диор стояла подле нас, Принц Филипп по правую её руку, отряд телохранителей и Развязанных вокруг них.

И вместе мы смотрели, как горит Несметный Легион.

Тысячи. Десятки тысяч. Порченые в числе таком, что могли бы превратить весь этот мир в могилу. Но теперь они сами были низвергнуты. Воды, благословлённые слугами Божьими, разбитые в пар и кипящие из каналов, разрушали всё, что создал Вечный Король. Смрад склепа поглощён резким благоуханием горящего мяса. Крики ужаса и боли поглощены пушками и воплями…

— Победа, — провозгласил Филипп. — Боже мой, Диор…

Хоакин покачал головой и прошептал: — Ты сделала это.

Она оглядела людей вокруг себя, подмигнув. — Мы сделали это, мсье Маренн.

— Merci, saint-père. — Лицо обращено к небу, рука к сердцу, мы выдохнули: — Merci.

Диор глядела вниз на город, глаза светились тревогой.

— Нам нужно найти Габа.

— Мы могли бы подняться на крыло, — предложили мы. — Но пар…

— Мы пойдём, — сказал Хоакин. — Шеррод, Кэл, Сопляк — со мной. Остальные оставайтесь здесь.

Развязанные кивнули, сомкнувшись вокруг своей спасительницы, бдительные даже в торжестве. Псарь поклонился своему Граалю, метнувшись прочь с товарищами, пока Филипп глядел на свою невесту.

— Нам стоит отыскать мою мать. Императрицу нужно известить.

— Через минуту.

Грааль обернулась обратно к городу внизу и улыбнулась.

— Я хочу это запомнить.

Мы стояли подле неё, глядя на город. Серая пелена и красный снег. Враги павшие и солдаты победившие. Растерянные живые и благодарные мёртвые. Солнечный свет наконец вставал гребнем над горизонтом, хрупкий свет рассвета мертводня разливался сквозь туманы. Голоса в нас шептали, невнятные, и, хоть мы тянулись к Вульфрику, он не отвечал. Мы гадали, что он думает о том, что мы сделали.

Чем мы будем теперь.

— Ты спасла мне жизнь.

Мы взглянули на Диор, когда она заговорила. Бледные глаза на окровавленном Августине.

— Но та одна жизнь стоила тысяч других.

— И в конце концов, — ответили мы, — она спасла всю эту империю.

— Я всё ещё не знаю, как к этому относиться, Кастия.

— Не бойся. Бог в конце концов рассудит нас всех.

— Не всех нас, Эсани.

Те слова ударили нас в сердце, заморозив всё, что осталось от нашей крови. Люди вокруг нас вскрикнули в ужасе, хлад полз на нас, точно рассвет глубокозимья. И, обернувшись, мы нашли кого-то ещё холоднее за нашими спинами, улыбавшегося нам приязненно.

— Лишь тех из нас, кто настолько глуп, чтобы умереть.

Последняя Лиат содрогнулась, обхватив себя руками, будто в память о его хладе.

— Это был он, — сказала она. — Старейший из Железносердов. Зодчий мертводня. Он был облачён в ту же бледную шёлковую парчу, забрызганную теперь кровью и пеплом. И, хоть лик его и сохранял свою страшную красоту, мы увидели, что его плоть — неизменная, неуязвимая — была уже не безупречным мрамором, но в волдырях и трещинах, точно кожа, оставленная слишком долго на солнце. Он добрался сюда, сквозь ту пелену святой воды, через истерзанный войной город к её боку. И, хоть она и забрала его армию, её уловка не забрала его.

Чёрные глаза пали на Диор. Грааль отступила на шаг.

— Какая радость, — сказал Фабьен. — Что мы наконец встретились во плоти.

— Как, чёрт возьми, ты меня нашёл? — выдохнула Диор.

— Глаза, что шпионят за мной, видят и тебя. — Взор его пал на нас, улыбка угасла. — Ты не так мала и не так умна, как мнишь о себе, сангвимантка.

Нутро наше скрутило тогда. Восс, должно быть, учуял моего мотылька в своей командной палатке и как-то, через нас, учуял Диор. Из-за того ли, что я была его рода? Из-за того ли, что он был старейшей роднёй на этой стылой земле? Мы поняли тогда, что не имеем понятия о пределе даров Вечного Короля. Ни малейшего представления о том, на что это чудовище на самом деле способно.

Восс обернулся к Диор, бледная рука протянута.

— Идём со мной, дитя.

— За Грааль!

Развязанные взревели как один, серебряные клинки вскинуты. Они прошли с нею через ад, помните. Были спасены из него её рукой. Они нипочём не дали бы забрать её слуге того ада. И, хоть Диор и вскричала «НЕТ», всё же они ринулись — Каллумы, и Бойды, и Декланы, — верные до конца. Люди Филиппа ринулись с ними, имя их Принца и Бога на их устах. И всех до единого Фабьен Восс перебил.

Каждого. Одного. За другим.

Я никогда не видела такой силы. Мечи кололись о его кожу. Его руки рассекали плоть, точно воду. Двигаясь столь стремительно, что обманывал глаз. И там, где в одно мгновение стояло шесть десятков человек, храбрых и верных до последнего, теперь были лишь трупы, разбросанные по крыше дымящимися, кровавыми кусками.

Я вновь взревел Диор БЕЖАТЬ, и она взглянула через перила на брусчатку, четырьмя длинными этажами ниже. Глаза её метнулись к её павшим людям. К её храброму и пригожему Принцу, что ещё стоял. Слёзы замерзали в её ресницах, когда она извлекла серебряный кинжал из-за пояса. Сломанными ногтями я вскрыла свои почерневшие ладони, призвав ту малую кровь, что осталась во мне. Но он был на нас тогда, Боже, столь стремителен, столь силён.

Первый из Пятерых.

Создатель моего создателя.

Он был хорошим человеком, Принц Филипп. Храбрым человеком, и верным. Думаю, из него вышел бы лучший император, какого эта держава знала за поколения. Но, когда он шагнул вперёд, защищая девушку, которую любил не как невесту, но всё же любил, он остался спотыкаться, когда его серебряный меч раскололся о плоть Фабьена, забулькав, когда остаток был протолкнут назад, назад почти нежно, вверх сквозь его рот и наружу из темени.

И безмолвно последний сын Дома Августин пал.

Мы ударили по Воссу, он шагнул в сторону, гладкий, как вода в мельничном пруду. Диор закричала в ярости и ненависти; окровавив свой клинок об изувеченную ладонь, она тоже бросилась на Фабьена. Без усилия Вечный Король остановил удар, поймав её запястье и притянув её близко.

— Какие чудеса мы сотворим.

Она ударила его, окровавленной ладонью по щеке, и от касания её святой крови пламя расцвело на той бессмертной плоти. Зыблющиеся иглы красного образовались в каплях, повиснув наготове в воздухе. Но с рыком он ударил её в ответ, свирепо, исторгнув ещё больше крови, его рука и лицо были теперь в огне. Удар был достаточно силён, чтобы сломать Диор челюсть, голова мотнулась назад на шее, и, лишившись чувств, Святой Грааль Сан-Мишона пала.

Мы взревели, бросившись на хребет Фабьена. Но мы ощутили его тогда, точно нож в нашем уме, занозу в нашей душе, видящего наши удары прежде, чем они падут. Обернувшись, он вонзил свою горящую руку сквозь наше изувеченное горло, утопив те святые языки пламени в нашей плоти. Схватив наш язык, он потянул, протащив нас мимо себя, сквозь железную балюстраду на краю крыши. И, вырвав и челюсть, и язык, он отправил нас лететь в бурю.

Мы падали.

Четыре этажа вниз, в то горящее облако святого пара.

Мы видели, как он скребёт своё лицо, гася пламя нашей кровью.

Мы видели, как он наклоняется поднять Диор с камня.

А затем мы разлетелись по швам.