АД РАЗВЕРЗСЯ тогда.

Взгляд Габриэля был прикован к химическому шару, голос низок и глубок.

Врата поднимались, прежде запертые солдаты хлынули теперь сквозь них, Хоакин и Диор среди них. Кажется, я слышал, как она проревела моё имя сквозь пушечный огонь и крики. Но я был глух ко всему в тот миг; налитые кровью глаза уплывали от трупа Фебы к чудовищу, что обезглавило её.

Вскинув окровавленную косу, Кестрел улыбнулась.

— Все преклонятся.

Безумие взяло меня в тот миг. Я потерял «Доблесть» в своём недопадении, руки были теперь пусты. Но, потянувшись к поясу, я извлёк свой дважды сломанный клинок из ножен. Молния блеснула на треснувшей звёздной стали, разбитая серебряная песнь Пьющей Пепел заполнила мой ум.

«Жив эш’надай д-дов нем да».

И я бросился на Деву.

Повсюду вокруг нас Мёртвые бились с живыми, люди бежали, спасая жизни, или стояли насмерть, или гадили в штаны и выли по маме. Тысяча историй, тысяча маленьких войн, каждая со своим победителем и побеждённым. Но для Кестрел и меня было лишь двое, столкнувшихся в той буре пушечных залпов и раскалывающегося камня, мраморная плоть против сломанного клинка, железное сердце против сердца, что, быть может, приняло одним ударом больше, чем могло.

«Четыре столовые ло-ло-ложки ма-ма-ма-масла…»

Я не могу припомнить ни прилива, ни отлива, ни пересказать удар за ударом. Она пустила мне кровь дважды, я одарил её тем же, Пьющая Пепел звенела, кусая доспех Кестрел, её клинок трескался дальше с каждым ударом. Под конец Дева достала меня, вонзив свой длинный клинок мне в живот. Но, сорванный с якоря, разрушенный, ради невесты, что я потерял, ради возлюбленной, мёртвой у моих ног, я шагнул вперёд, насаживая себя глубже на её меч и обвив рукой её горло.

— Увидимся в а…

Залп ударил в стену подле нас. Ослепляющий. Оглушающий. Пушкари на укреплениях Рив-Кёр всё ещё палили по собственным войскам, отчаянно сдерживая тот поток. И один из их выстрелов нашёл нас.

Нас разметало, Кестрел и меня; её — обратно в стену привратной башни, а меня — через разбитые перила. Я упал двадцать футов, ударился о каменистый склон северного берега, чувствуя, как что-то ломается внутри. А затем я катился, рушась по укрытым снегом камням вниз, к Бени. Могло быть и хуже, полагаю, — прямое падение на твёрдый лёд с той высоты расплескало бы меня, точно брошенную бутыль. Но всё же я был уже сломанным месивом к тому времени, как замер пятьюдесятью футами ниже.

Пьющая Пепел лежала на льду подле меня, в нескольких футах от моей протянутой руки. Но я мог лишь хватать ртом воздух и смотреть на битву наверху. Несколько тысяч сумели вернуться сквозь врата, Мёртвые сдержаны доблестным арьергардом во главе с маленьким лейтенантом Девро. Но тех защитников захлестнуло теперь, орда порченых лилась через Ластбридж. Кто-то пытался вновь запечатать город, но трупов в проходе застряло столько, что врата не могли опуститься. И сквозь тот пролом шли Мёртвые.

Распластанный на спине, силясь хотя бы дышать, я смотрел в небеса наверху. Я вспомнил слова моей кузины — что длань Всевышнего ощущается на этой земле через труд людей, как я. И я обозвал Бога дураком.

Ибо в конце концов какое добро я сотворил?

Я слышал, как они идут — ещё порченые, скребущиеся по льду ко мне. И там я лежал, слишком сломанный, чтобы двигаться. Я рассудил, что это место не хуже любого другого, чтобы умереть. Где-то в темноте. Где-то в малости. И, глядя в те пустые небеса, я заговорил. К тому отцу, что никогда не любил меня как сына.

— Я не стану молить о Твоём прощении, — прошипел я. — Я не попрошу у Тебя ни единой вещи. Но если я когда-либо был Твоей рукой на этой земле, я требую причитающейся платы.

Мёртвые были достаточно близко, чтобы чувствовать хлад их кожи. Чуять кровь на их зубах. Разевающихся при виде меня, распростёртого, сломанного и беспомощного на льду.

— Убереги их. Или я выползу из ада, чтобы задушить Тебя с-сам.

Первый ударил — маленький мальчик с заплесневелой кожей и в рваной одежде, прыгнул мне на грудь и вонзил липкие зубы мне в горло. Я пытался драться, но другой навалился тогда, ещё один, свора голодных псов, рвущая павшего льва.

Тьма сомкнулась. Снег падал из пустоты наверху. Я увидел её тогда. Нетронутую руками судьбы и зубами времени. Длинные чёрные волосы, и глубокие чёрные глаза, и тень, что весила тонну. Астрид потянулась ко мне, через стену смерти. Её рука коснулась моей щеки. Её шёпот разбил мне сердце.

Ещё нет.

Выстрел прозвенел в ночи, серебряный и шипящий. Мёртвый мальчик на мне поднял голову, остальные шипели ненависть. Ещё выстрелы прозвенели тогда, пять всего, бум, бум, бум. И, пока порченые отваливались прочь, за пушечным огнём и криками я услышал знакомую песнь.

Шуф-шуф-шуф!

Рога пронзили бурю, механические луки загудели, порченые вокруг меня остались угольями. Перекатившись на живот, задыхаясь, истекая кровью, я сощурился сквозь сыплющиеся снега, на восток вверх по реке. И, хоть тьма была почти бездонна, сердце моё взмыло при виде их — тысячи моих земляков маршировали вниз по замёрзшим потокам к осаждённому городу. Они несли штандарты моего дома, два льва и два меча, начертанные на их налатниках и в их сердцах. Я видел фигуру, бежавшую в их главе, сияющую серебром, пара колесцовых на груди и двуручный меч из сребростали в руке. А во главе их стояла львица, пылающий меч высоко вскинут, пока она ревела:

— Да здравствует Дом де Леон!

— Но они тебя бросили.

Последний угодник-среброносец поднял взгляд от химического шара.

— Лаклан, — сказал Жан-Франсуа. — Шарлотта. Они бросили тебя, спасая собственные шкуры.

Габриэль покачал тогда головой, глаз вспыхнул, когда он вздохнул.

— Мне жаль тебя, вампир.

Тишина зазвенела в камере, долгий и пустой миг.

Жан-Франсуа нахмурился, постукивая пером по странице.

— Солдаты Леона надвигались, — продолжил Габриэль. — Горящие стрелы чертили ночь, пехота неслась под прикрытием своих лучников. Несметный Легион выливался теперь в Рив-Кёр, и я слышал битву в городе за ним. Но под командованием Шарлотты армия Леона хлынула вверх сквозь разбитую оборону Нора. Я увидел в том стратагему — ту же, что Лаки применил у Мэргенна; Мёртвые вдавливались в Кёр, но наши войска заходили им за спину, ловя их меж молотом и наковальней. И я понял, что мы ещё можем выиграть эту ночь.

Красная слюна капала меж моих клыков, пока я выползал на четвереньки. Мои окровавленные, сломанные пальцы нащупали Пьющую Пепел, медленно сомкнувшись на её рукояти.

«Жив эш’надай-дов нем да».

«Четыре сто-сто-сто-столовые ло…»

— Ради бога, Пью, д-дай уже п-передохнуть.

Я вложил её домой, пытаясь встать, но рухнул на колени. Сильные руки схватили меня тогда, сияние серебра окутало меня, точно объятия старого друга.

Объятия брата.

— Выглядишь как дерьмо, в которое вступили дважды, ты, корявый ублюдок, — улыбнулся Лаклан.

— Мне тридцать четыре, мелкий ты з-засранец.

Я схватил его крепко, не в силах даже встать. Но Лаки держал меня прямо, шаря в своём бандольере в поисках трубки. Пока он заряжал дозу, пока люди Леона лились вверх по берегам сквозь разбитые стены Рив-Нор, я устремил глаза на их командира, что шагала по льду ко мне. Она оглядела меня с кривой улыбкой, тёмный глаз блеснул, когда она заговорила.

— Малость перегнул, мне показалось.

Я кашлянул кровью, вопросительно приподнял бровь.

Шарлотта покачала головой.

— «Важнее всего последняя страница нашей жизни»?

Она полезла в свой хауберк и протянула его обратно — дневник, что я подарил ей у Сан-Максимилля, вместе с теми прощальными словами. Книга была раскрыта на последней странице, и там, на заляпанном кровью пергаменте, я увидел послание, что написал для неё.

— Достаточно ли ты её любишь, чтобы за неё умереть? — пробормотал я.

Шарлотта улыбнулась тогда.

— Из тебя вышел бы хороший барон.

Я притянул её в яростное объятие, слёзы жгли мои глаза.

— Из тебя выходит лучше.

— Трогательно, де Леон.

Жан-Франсуа перевернул страницу, медленно обмакивая перо.

— Весьма трогательно, право.

Шоколадные глаза покосились за реку, одна бровь выгнута.

— А где были вы во время этого душещипательного воссоединения, мадемуазель Кастия?

Лиат понурила голову, чёрные занавеси волос свесились ей на лицо.

— В крови по локоть, маркиз. Те врата были открыты нашей рукой, и всякая смерть после была ещё одним пятном на нашей душе. Но, когда мы вновь собрались на крыше в Рив-Кёр, глаза наши были на деле прикованы не к драме внизу, а к тому, что за ней.

Взгляд Селин уплыл теперь к реке, к тем чёрным и несущимся глубинам.

— Пока мы проливали свою кровь в привратной башне, одна крохотная её капля заползла дальше в шатёр Вечного Короля. И, пока мы сражались, она наблюдала.

Компания там была, безусловно, странной. Ибо, пока десятки тысяч людей и трупов вели кровавую битву всего в нескольких милях, собрание внутри того шатра было безмятежным. Вечный Король сидел во главе стола, чёрный взор поднят, направляя битву через умы своего выводка. Его присутствие заполняло комнату. Леденило саму кровь. Вдали слышались звенящие рога, гремящие пушки, но тот Двор Крови был совершенно недвижен.

Батист Са-Исмаэль сидел у жаровни с тихо тлеющими углями, дрожа в той страшной стуже. Его муж сидел подле него, напряжённый, как сталь. Аарона разоружили, но связывать его было мало смысла — он не смел поднять и пальца на вампира столь могущественного, как Первый из Пятерых. Вместо того он сидел, сцепив руки, бледно-голубые глаза на фарфоровом ангеле напротив.

Пейшенс рисовала сцены битвы, почерпнутые из ума тёмного отца во главе стола. Она набрасывала со сверхъестественной быстротой, с выворачивающей нутро точностью — мгновения геройства, и резни, и всего, что меж ними. Она сидела на коленях у Морганы, чёрные глаза Принца прикованы к Аарону, тишина звенела, точно погребальные колокола.

До тех пор, пока Габриэль не сразил Эттьена.

Фабьен Восс имел обличье ожившего мрамора. Прекрасный, несомненно. Но холодный. Твёрдый. Воссов назвали не за сталь их кожи, но за железо их сердец, и легко было бы поверить, что их прародитель столь же неспособен чувствовать, как камень, на который походил. Но, когда мой брат осенил горло Чёрного Ворона кровью Диор, та маска треснула. Лишь на волосок. На толщину волоса. Но за ней, разбежавшись рябью по каждому уму в том шатре, по рабам снаружи, по городу за ними, мы ощутили ярость раскалённую добела.

Моргана смотрела, как её отец медленно поднимается, и, хоть она не произнесла ни слова, мы знали, что они говорят без слов. Пейшенс подняла глаза от своих набросков.

— Папаша Фабьен? Что случилось?

— Храбрый и благородный папа твой… дурно себя ведёт, голубка моя.

— О нет. Ты… сердишься на него?

— Ужасно.

Восс покосился на Батиста, лицо чернопалого было бескровно. Страх охватил нас тогда — за то, что это чудовище может сделать с друзьями Габриэля или нашей племянницей в своей жажде мести.

— Боюсь, братья у тебя кончились, милая моя, любовь моя, ангел мой дорогой.

Придворные Восса переглянулись, страх в глазах с кровавой каймой. Аарон ощетинился, кулаки сжаты, обречённый с самого начала, но всё же готовый умереть, защищая своего возлюбленного. Но Восс не сделал ни движения к каре, опустившись вместо того на колени подле своей юной дочери. Девочка выглядела по-настоящему расстроенной гибелью Эттьена, но он лишь улыбнулся, обхватив её щёку.

— Придётся нам сделать тебе ещё, а?

Пейшенс ответила на улыбку Фабьена.

— Oui.

Вечный Король вновь взглянул на Батиста.

— Этот достоин, как думаешь?

Выводок Восса как один обратил взор на чернопалого, враждебность капала в самом воздухе. Мы увидели, как посланница Николетта склонила голову, сбитая с толку словами Восса. Но Пейшенс молча разглядывала чернопалого, надув губы в раздумье.

— Oui, — наконец кивнула она. — У него добрые глаза.

Батист нахмурился, обменявшись взглядом с мужем, пока Восс говорил дальше.

— Храбрый и благородный папа твой? Хотела бы ты провести с ним вечность?

— О, oui, — ответила Пейшенс, глаза горят. — Пожалуйста, пожалуйста, папаша Фабьен, сделай так.

Восс поцеловал её лоб, губы столь холодны, что оставили более бледный след на её фарфоровой коже. Поднявшись, он отряхнул лацканы и, с многозначительным взглядом на Моргану, повернулся уйти.

— Куда ты идёшь? — тихо спросил Аарон.

Двор Восса ощетинился, услышав, как их короля вопрошает какой-то щенок. Фабьен помедлил, покосившись на лордёныша из самых уголков глаз.

— Слушай меня, Аарон Дивок. Нет ничего, чего Вечный Король не сделал бы для семьи.

Восс вышел в ночь, и по взгляду Морганы несколько придворных последовали за ним. В тишине, что осталась после него, Пейшенс вернулась к рисованию, напевая себе под нос. Батист взял Аарона за руку. Но Лорд Авелина глядел на Принца Вечности.

— Что он имеет в виду?

— Он идёт за девушкой, — ответила Пейшенс, не поднимая глаз. — За той хорошень…

— Ну-ну, сестрица, — пожурила Моргана. — Помнишь, что мы говорили тебе о секретах?

Девочка надула губы, покосившись на Батиста. Чернопалый был бледен, как смерть, средь тех живых трупов, сидя так близко к мужу, как только мог, не забравшись прямо к нему на колени. Пейшенс подалась вперёд, голос её — заговорщицкий шёпот.

— Не бойся. Умирать не очень-то больно.

Жан-Франсуа взглянул вверх при этом, лёгкая морщинка на лбу.

— Что она имела в виду? Дитя говорило так, будто Восс мог обратить Са-Исмаэля намеренно. Но тёмный дар капризен, даётся лишь рукой случая.

— Терпение, холоднокровка.

Летописец взглянул на угодника, губы поджаты.

— Мы уже почти на месте.

— Я обратила мысли обратно к Рив-Кёр, — продолжила Селин. — Обратно к аду, что я помогла спустить с цепи. Его защитники были лучшими в империи, но внезапное открытие врат застало всех врасплох. Пушки ещё ревели, солдаты бились серебряной сталью и пламенем, и какое-то время всякий труп, что нёсся через пролом, был повергнут. Но число их казалось нескончаемым, маркиз, а Принц Филипп истратил большую часть своих сил на поддержку обречённого наступления Маартена. По правде, его войска метались, Мёртвые вырывались из привратной башни на улицы за ней, а всё больше лилось вверх по стенам и через укрепления. Воздух был густ от смрада крови и горящей плоти. Лающие пушки и раскатывающийся гром. Выкрикиваемые молитвы и булькающие крики.

Граждан Августина охватила паника, улицы затопило, люди валились в каналы и гибли под ногами в давке. По улицам и через мосты они бежали к единственному убежищу, что могло теперь устоять, — к святой земле. Всякая часовня и церковь в Рив-Кёр была забита перепуганными горожанами, молящими о спасении. Но более того, и прежде всего, они хлынули к святейшей земле в империи — через каналы Плас-Сан-Максимилль к златостеклянным шпилям Cathédrale de Lumière.

Мы были тяжело изранены после нашего нападения в привратной башне — руки обуглены дочерна, тело пронзено серебром, кровь почти выжжена из жил. Но всё же мы бежали, ковыляя по крышам над теми затопленными улицами, прислушиваясь сквозь гимн пушки и ружья, стали и зубов, мясников и забиваемых к какому-нибудь знаку…

— Убери от меня руки, косоглазый говнохлёб!

— Диор…

Она была на маленькой ювелирной площади у главной улицы, затопленной людьми. Большинство были остатками её Развязанных, но и немало солдат из войска Маартена стеклось под её знамя. Они смотрели теперь, как она ревёт, грудь к груди с юным Хоакином Маренном.

— Прочь с моей грёбаной дороги, Хоакин!

— Не могу, Диор.

— Я тебе приказываю! Посторонись!

Но псарь покачал головой.

— Я дал слово Чёрному Льву, что защищу…

— Придурок, Габ всё ещё там! И Феба! Мы не можем просто их бросить, мы…

— Феба убита.

Диор подняла взгляд, лицо стало бескровным. Мы стояли на карнизе наверху, обожжённые и окровавленные. Сердце моё скрутило, когда я увидела, как мои слова достигают цели. Слёзы, что вскипали в её глазах.

— Феба…

— Мне жаль, Диор. Железная Дева забрала её.

— О боже, — простонала Диор, оседая на колени. — О боже, нет…

— Нам нельзя тратить время на скорбь, mon amie. — Я оглядела тогда верных её Развязанных, встретив их глаза. — Сам Вечный Король вышел на поле! Он идёт лишь по одной причине: схватить Диор в свои когти! Этого нельзя допустить!

— Останемся здесь — нас сметут, — прорычал какой-то Каллум.

— Тебе стоит увести её, мадемуазель Кастия, — сказал нам Хоакин. — По крышам к Cathédrale de Lumière. Ни один вампир не ступит на святую землю. Даже Вечный Король.

— Я н-никого из вас не брошу.

Диор вновь поднялась на ноги, челюсть стиснута. И, хоть пепел на её щеках был изборождён слезами, голос её был свиреп и твёрд.

— Я не оставлю никого из вас.

— Диор…

— Не пытайся, мсье Маренн. — Она оглядела людей вокруг, руки в кулаки. — Вы все прошли со мной через ад. Мы сражаемся или гибнем, как и весь этот путь. Вместе.

Хоакин лишь улыбнулся, качая головой в изумлении. Развязанные прижали руки к сердцам, большие и указательные пальцы вытянуты. И Диор подняла взгляд ко мне.

— Нам нужно отойти на площадь. Веди нас, mon amie.

Мы кивнули, слёзы в наших глазах оттого, что, несмотря ни на что, она всё ещё могла звать нас другом. И по её велению мы побежали, по укрытым снегом крышам к сердцу города. Дороги были забиты солдатами и горожанами, но, имея глаза над давкой, мы нашли окольный путь, не вовсе захлёбнувшийся людьми. Через мосты, вниз по коленам и протискам мы вели её и её людей к сердцу города. Мы слышали взрывы позади, песнь раскалывающегося камня и чёрного игниса. Бедлам пришёл теперь в Августин, всякий строй и разум потеряны, сердце имперской власти на земле истекало своими лучшими в снег.

Кувырок порченых перевалил через крыши, вниз по переулкам — как всегда, кровь Диор, казалось, была магнитом для Мёртвых. Но меж нами и Развязанными они были срублены — лишённые сна матери, и отцы, и дети, наконец упокоенные. От дома к дому мы бились, Диор останавливалась помочь всякому раненому, кого находила. Но по крикам позади, по нарастающему смраду крови и гнили мы знали, что людей Филиппа сметают. Кестрел всё ещё ходила среди Мёртвых. Вечный Король был в пути. Время у нас истекало.

— Мы вскарабкались обратно в Рив-Нор, — сказал Габриэль. — Напирая теперь на Ластбридж. Я был ещё ранен, отчаянно затягиваясь из трубки Лаки в надежде залечить худшие из увечий. Но мой брат и кузина оказались на высоте. Лаки вёл атаку через Ластбридж, эгида сияла в ночи, небо озарено сотнями горящих выстрелов из механических луков. Мой старый ученик лично забрал головы трёх высококровок Восса и, хоть и пронзён сталью и свинцом, отказывался падать. Шарлотта стояла подле меня, глаз и меч оба пылали. Зажатый меж силами Филиппа и нашими, легион был сдавлен, но мы не могли прорубиться в город достаточно быстро.

Как и защитники внутри, мы остались без времени.

— В шатре Восса, — сказала Селин, — двор стал говорливее в отсутствие Короля, перешёптываясь теперь о битве. Посреди всего этого Моргана сидела с Пейшенс на коленях, принцесса всё ещё напевала, рисуя сцены резни.

— Прошу прощения, Ваше Величество.

Это говорила Николетта, сидевшая подле Аарона со своей собачкой в руках. При звуке её голоса Пейшенс подняла взор, и сердце моё заныло, когда я отметила, что у неё глаза её отца.

— Глаза Вульфрика.

— Oui? — спросила она.

Николетта тихо усмехнулась, рука к декольте, сияя.

— Ах, какая прелесть! Нет, я о другом Величестве, Ваше Величество.

Глаза Пейшенс сузились, но Моргана приподняла тёмную бровь.

— Не желаешь ли подкрепиться, посланница?

— Что ж… это было бы чудно, право, — ответила Николетта с любезной улыбкой. — Но… в его отсутствие я скорее хотела расспросить о вашем царственном отце.

Моргана моргнула, и мгновение спустя четверо рабов-мечников промаршировали в шатёр. Каждый был вооружён длинным клинком и колесцовым, облачён в тяжёлый доспех. Их налатники были расшиты воронами, черепа на наплечниках. Хоть и явно отборные ветераны, ни один не выглядел старше тридцати, и старший стукнул латной перчаткой по груди.

— Ваше Величество?

— Твой выбор, посланница? — спросила Моргана. — Солдатская снедь в эту ночь, боюсь.

— О. — Николетта моргнула, покосившись на мечников. — Тот… светловолосый, пожалуй.

Моргана отпустила прочих солдат одним взглядом, пока четвёртый — пригожий молодой monsieur с подстриженной бородкой — прошагал к боку Николетты. Пока он отстёгивал латную перчатку, доставал нож из портупеи и принимался пускать себе кровь, посланница говорила дальше.

— Мне любопытно, отчего ваш благородный отец рискует собой на поле. Юная принцесса помянула некую… девушку? Не та ли это Грааль, о которой мы слыхали шёп…

— Что мы говорили тебе о секретах, сестрица?

Моргана вновь обращалась к Пейшенс. И, хоть та не соизволила поднять глаз от рисунка, младший Принц Вечности тихо ответила:

— Они стоят больше, когда хранишь, чем когда продаёшь, сестрица.

Моргана тонко улыбнулась, глаза на глазах Николетты. Посланница пробормотала благодарность, когда юный мечник закончил наполнять её кубок, и ответила на улыбку Морганы.

— Мудра не по годам, эта малышка.

— Больше многих в этой комнате.

Это рык, исшедший от Аарона де Косте. Пока Николетта косилась на лордёныша, Аарон поднялся на ноги, схватив длинный клинок на поясе истекающего кровью раба. И в мгновение ока, с песнью стали сквозь кость, Аарон снёс солдату голову с плеч.

Николетта взвизгнула, кровь брызнула, высококровные Железносерды взревели предостережение. Бесконечные часы Аарон просидел в этом дворе убийц, не смея действовать из страха пред Вечным Королём. Но Восс ушёл теперь, и Батист уже подхватил колесцовый и кинжал павшего раба. Аарон хлестнул по придворной подле себя, отбросив её сквозь стену шатра с криком. Крутанувшись, точно танцор, он сразил ещё одного Железносерда, отняв у птенца ноги по колено нечестивой силой своего рода.

Смахнув струю крови с клинка, Аарон протянул одну красную руку.

— Пора идти, Пейшенс.

— Я и понятия не имел, что всё это происходит, — прорычал Габриэль, серый глаз прикован к сестре. — Понятия не имел, где вообще была ставка Восса. Если б кто-то потрудился мне сказать, то, что случилось дальше, могло бы выйти совсем иначе.

— А, вот наконец и оно, — вздохнула Селин. — Вини меня в собственных проклятых провалах.

— Зачем стараться? — выплюнул угодник. — Вины на тебе и так уже до грёбаных облаков. Это ты открыла те врата, Селин. Ты их впустила. Кровь каждого мужчины, женщины и ребёнка, что погибли в Рив-Кёр той ночью, на тебе.

— Они всё равно прорвались бы, — прошипела Селин. — Ты знаешь это не хуже меня, Габриэль. Разница лишь в том, что Диор была бы вырезана на том мосту со всеми её Развязанными, а ты вновь остался бы бездетным!

— Пошла т…

— Довольно, шевалье. — Метнув предостерегающий взгляд на Габриэля, летописец обернулся к сестре. — Что же с Граалем, мадемуазель Кастия? Где она была теперь?

— Там, куда мы её привели, — ответила Лиат, всё ещё злобно глядя на брата. — В безопасность. Путь был долог, каждый из её людей залит кровью и пеплом. Но наконец они под нашим водительством добрались до Плас-Сан-Максимилль.

Площадь была бедламом, кишащим перепуганными горожанами и окровавленными солдатами. Cathédrale de Lumière и Дворец Понтифика были уже забиты под завязку, на святой земле не осталось места. И всё же десятки тысяч ещё заливали ту площадь. В мудрости своей Императрица открыла врата Château Impérial, но впускали лишь женщин и детей. Люди повсюду вокруг нас кричали. Рыдали. Молили. Молились.

А Мёртвые шли.

Солдаты, охранявшие один из мостов, узнали Диор, позволив нам пройти. И, бранясь, она протолкалась к той огромной статуе основателя города. Максимилль восседал на своём единороге, из цельного мрамора, высясь на пятьдесят футов над своими перепуганными гражданами. Но за частоколом из кольев у его ног, окружённый рыцарями и одетыми в красное громилами, окровавленным герцогом Маартеном и самой Верховной Инквизитрисой Майей, стоял потомок Максимилля, облачённый в забрызганный кровью доспех и ревущий во всю глотку.

— Только женщины и дети! — ревел Принц Филипп. — Всякий мужчина, способный держать оружие, — берись за меч и стой насмерть!

— Филипп! — вскричала Грааль.

Принц сощурился сквозь толпу, глаза его вспыхнули.

— Диор?

— Филипп!

— Дорогу, чёрт возьми!

Взрывы сотрясали площадь, далёкие, но громовые. Диор добралась до боку мужа, схватив его за руку одной окровавленной рукой.

— Что это, к чёрту, за грохот?

— Мы взрываем мосты, чтобы их задержать!

— Там ещё остались люди!

— Я обреку их сейчас или нас потом!

— Принц говорит мудро, Диор, — сказали мы ей. — Не вини его.

Глаза нашли нас тогда в давке, лицо Инквизитрисы исказилось яростью, когда она взревела своим одетым в красное громилам:

— Схватить эту мерзость!

Солдаты шагнули вперёд, и я стиснула зубы, но Диор подняла руки.

— Стойте, стойте, мы на одной стороне, какого чёрта вы творите?

— Это чудовище открыло врата и впустило Мёртвых!

— Те самые врата, за которыми оказалась заперта Святой Грааль? — выплюнула я. — Я открыла их, чтобы спасти ей жизнь, и, если вы думаете, что эта жизнь не стоит того, чтобы её взвесить, оглянитесь вокруг!

Принц стиснул челюсть. Инквизитриса злобно глядела, но придержала язык. И в той звенящей тиши Диор тихо сказала:

— Тебе не следовало этого делать, Селин.

— Ты предпочла бы быть мёртвой?

— Я предпочла бы свою смерть, чем чью-то ещё! Я больше никто особенный!

— О, Диор…

Я указала на людей вокруг нас. Хоть погибель наша и неслась вперёд неживой стопою, странное спокойствие пало на площадь. Дети, что заметили Диор, перестали лить слёзы. Простой люд звал её по имени, вздымая большой и указательный пальцы. И солдаты, глядевшие в глаза надвигающимся Мёртвым, всё же стояли чуть прямее, их сердца поддержаны простым благословением её присутствия.

— La demoiselle du Graal! — вскричала какая-то девочка.

Мы покачали головой и встретили глаза Диор.

— Ты знаешь, что это неправда.

— Тебе стоит уйти в замок, Диор, — сказал Филипп. — Стены крепки, а пушки…

— Я тебя не брошу.

Она оглядела своих Развязанных, свиту Принца, войска, охранявшие дороги на площадь, — и закалённых в боях солдат, и крестьян, согнанных с деревянными копьями и жестяными шлемами. И наконец она взглянула на меня.

— Я не брошу никого из вас.

Ещё горожане и солдаты вливались через мосты на площадь, спасаясь от надвигающейся орды. Но вскоре Филипп отдал приказ взорвать два из трёх пролётов. Мы вздрогнули, когда чёрный игнис воспламенили, взрывы сотрясли площадь. Мрамор раскололся, разрушенные пролёты рухнули в дымящиеся каналы с грохотом. Но протоки здесь были всего тридцати футов в ширину, и недолго такой преграде было сдерживать Несметный Легион.

Герцог Маартен стоял подле своего Принца, зубы раскрошены кулаками моего брата. Прижимая платок к окровавленному рту, он покосился на своего сюзерена.

— Ваше Величество… у стен Нора Вечный Король сказал, что покинет поле, если мы передадим Грааль в его руки. Если выбор теперь стоит меж нами и ею…

Филипп обернулся, встретив глаза герцога. Вы должны помнить, что мы были слепы к происходящему у врат на тот момент, маркиз, — мы и понятия не имели, что прибыли армии Леона. Насколько Филипп знал, то, что он видел, было всем, что у него есть. И всё же Принц покачал головой.

— Ты позоришь себя, шевалье.

— До рассвета несколько часов, — сказали мы. — С солнцем они ослабнут.

Все щурились сквозь тьму, сыплющиеся снега. В свете горящих зданий мы видели их теперь — бледные силуэты неслись по крышам и вверх по улицам. Пустые глаза. Нескончаемая жажда. Диор стиснула челюсть, зная, что, верно, смотрит на нашу погибель. Но, косясь на людей вокруг, она всё же пыталась поднять их дух.

— Что ты сделаешь первым делом, когда всё это кончится, Джексон?

Подле неё громадный оссиец нахмурился.

— Поцелую жену и дитя, Святая Дева.

Она покосилась на парня помоложе, с зелёными глазами.

— А ты, Лиам?

— Мне, пожалуй, бочку вина.

— Ага, — кивнул один из Каллумов. — Желательно со свеженькой мохнаткой в придачу.

— Если честно, вино мне без надобности, — пробормотала Диор.

Мужчины усмехнулись, Хоакин широко ухмыльнулся.

— А ты, Святая Дева?

— Эта дрянь воняет, — проворчала она, нюхая чёрную жижу на своём хауберке. — Клянусь всеми Семерыми Мучениками, первое, во что я нырну, когда всё закончится, — это грёбаная ванна.

— Можешь по-быстрому ополоснуться в каналах. — Хоакин поднял руку в клятве. — Обещаю отвести взгляд. Они не больно чистые, но вода хотя бы на вид тёплая.

Диор моргнула.

И, медленно обернувшись к Хоакину, моргнула снова.

— Тёплая, — прошептала она.

Псарь приподнял бровь. Встретив её глаза, мы прошептали:

— …Диор?

— Хоакин, — выдохнула она, взгляд её вспыхнул. — Ты гений.

— Что ж, я и сам часто это говорил, но никто…

— Ты грёбаный ГЕНИЙ! — Диор схватила парня за уши и влепила поцелуй прямо в губы. Обернувшись к свите Принца, она взревела: — Инквизитриса!

Угрюмая приоресса Башни Слёз приподняла седую бровь.

— Где Понтифик? — потребовала Диор.

— …В своём дворце, полагаю.

— Так приведите его! — заорала Диор. — Его и каждого епископа, кардинала, священника и грёбаного служку, какого найдёте! Живо! Живо, чёрт вас дери!

Майя нахмурилась на тон Грааля. Диор всё ещё формально была Принцессой Державы, но Инквизитриса взглянула на своего Принца в поисках подтверждения. Сам Филипп хмурился теперь на Диор, гадая, не повредилась ли она наполовину умом или попросту свихнулась совсем.

— Диор, что ты задумала?

— Филипп…

Мы взяли её тогда за руку, сжав крепко. — Вечный Король идёт. Какой бы замысел ты ни выносила, если поделишься им с другими, он может выхватить его из их умов.

Грааль взглянула на Филиппа, глаза пылали.

— Ты мне доверяешь?

— Доверяю.

— Тогда приведи мне тех святых людей, Филипп де Августин. И встреть меня в самом романтичном месте, какое только сможешь придумать.