— ОТСТУПАТЬ!

Таков был рёв, срывавшийся с губ Маартена, слюна замёрзла в его бороде. Его командиры суетились, колокола звонили по стенам Кёра, пока холодная, жестокая явь укоренялась. Нас переиграли, мы перебросили слишком много сил в Нор и оставили спины открытыми. И теперь штаны были прочно спущены до лодыжек. Тысячи войск толпились на Ластбридже, сбитые с толку, пока пели те колокола, гадая, наступать или поворачивать назад. Ещё люди вливались на Плас-Сан-Антуан, замирая в своём наступлении, а те солдаты, что уже были в гуще, ревели товарищам лезть, к чёрту, в драку.

Габриэль покачал головой, челюсть стиснута.

— Дерьмовое представление на празднике пиздеца.

— Как Маартена могли столь начисто переиграть? — спросил Жан-Франсуа. — Я думал, он прославленный генерал?

— Спесь. Раздут несколькими лёгкими победами в нескольких лёгких битвах. Но дело было не только в этом. Проще даже. Мы были слепы в той буре. Есть причина, по которой смертные армии не сражаются зимой, холоднокровка. И причина получше, по которой не сражаемся мы ночью.

— Я был зол на Маартена и прежде, но сумел держать это в штанах. Я был не чиновным офицером — не моё было дело раздавать приказы на той стене. Но, пока Маартен ревел к отступлению, пока я смотрел, как растекается смятение среди его людей, страх, что следует за ним, — что ж, я наконец потерял терпение. Я ведь был одним из тех парней там, в крови и дерьме. Глядел на тех, кто командовал мной, в поисках руководства, зная, что их мудрость — это разница между жизнью и смертью. А этот человек подводил тех, кто шёл за ним.

— Ты хочешь, чтоб они развернулись? — потребовал я, указывая на тысячи людей и коней, что запруживали теперь мост. — Они на полпути, включи свою грёбаную голову!

— Прочь с дороги, клятвопреступник!

Но я схватил налатник Маартена, ткань рванулась, когда я притянул его близко.

— А как же люди, что уже на площади? Ты их бросишь?

— Нас обошли с фланга! Мы отходим к Кёру и…

— Поздно уже! Мы тут по самые яйца, и единственный путь наружу — пробиться с боем!

— Убери руки! — выплюнул он, вырвавшись из моей хватки. — Я генерал Золотого Воинства! А ты — пьяный полукровный пёс! Тронь меня ещё раз — и я вздёрну тебя…

Мой удар раскрошил ему зубы, рассёк губы в лохмотья. Сбитый без чувств, Маартен рухнул на руки своего второго. Девро глядел на меня, разевая рот, но я уже взбирался на укрепления, ревя во всю глотку хаосу внизу.

— Конники на мосту, стройтесь у ворот, готовьтесь к атаке по моему приказу! Пехота и лучники, тащите задницы на эти стены! Идём на площадь, вернём тех людей, а потом выстоим или поляжем здесь! Шевелитесь, чёрт вас дери, ШЕВЕЛИТЕСЬ!

Колокола всё звонили, рога всё трубили, семена раздора пускали корни. Но при всём смятении, хаосе и страхе всякий солдат в той армии всё ещё знал моё имя.

И когда Чёрный Лев Лорсона взревел, они послушали.

Я обернулся к ближайшему сигнальщику — парню с бледным пушком на губе и широко раскрытыми голубыми глазами.

— Передай: пусть пушки Кёра открывают огонь и не прекращают! Каждый грёбаный ствол!

— Если они будут палить по Мёртвым, скоро начнут попадать по нам!

— Лучше разорвёт в клочья, чем сожрут целиком, делай, парень!

Парень вскинул флажки, подавая сигнал стенам Кёра. За рекой было не меньше сотни тяжёлых орудий, что можно было навести на нашу стену, и цена, которую мы бы заплатили, была бы кровавой. Мёртвые Кестрел уже выливались в Портсайд, и скоро они были бы у наших глоток. Но я знал: по крайней мере, если мы умрём под пушечным огнём, не будет шанса, что мы восстанем, чтобы быть использованными против живых, что ещё остались. Ибо правда была теперь ясна, сияя в глазах Диор, на лицах её Развязанных, во взгляде Фебы, когда она коснулась моей руки.

Всякий мужчина и всякая женщина на нашем берегу реки вот-вот умрут.

— Я всё ещё не люблю тебя, Габриэль де Леон.

— И я тебя не люблю. — Я покачал головой и печально улыбнулся. — Но будь я порядочным человеком, я бы на тебе женился, Феба а Дуннсар.

Она ухмыльнулась, протягивая запястье.

— А кто сказал, что мне нужен порядочный?

Пушки открыли огонь, первые залпы серебряной дроби рвали легион Кестрел. Пока стены дрожали под нами, я отстранил руку, что протягивала Феба, и поцеловал её. Не нужно было слов, не нужно было обетов; мы никогда не были парой для обещаний и клятв. Но я надеялся, что она знала — её тело таяло в моём, когда наши губы встретились в той огненной буре, — чем она стала для меня. У меня не было времени медлить, мой рот скользнул теперь к её горлу, клыки прижаты к той пульсирующей вене, к тому сводящему с ума грому жизни под её кожей. И в тот поток я нырнул, её огонь хлынул в меня, та сила древнего трона и буйной крови, поджигая всё моё небо и заставляя зверя во мне реветь.

Ещё, ревел он.

ВСЁ.

Я с придыханием оторвал рот, Феба прижала руку к горлу и тяжело дышала. Она сжала мои пальцы, кивнув, когда я обернулся к Диор.

— Держись подле меня, как моя грёбаная тень, — прорычал я. — Двигаешься, когда двигаюсь я, стоишь, когда стою я, и прежде всего — делаешь, что я говорю.

— Oui, папа́.

Конница построилась теперь за воротами, пехота и лучники хлынули на наши стены, пушки пели, бум, бум, БУМ. Я повёл Диор и Развязанных вниз на брусчатку, юные конники глядели на меня, кони били копытами, дымились. Сребростальной меч Валентино — «Доблесть» — был залит кровью в моей руке, обещание, выгравированное вдоль клинка, поблёскивало в свете тех языков пламени. Страх — лишь колыбель доблести. Но, как хорошо ни служил мне тот клинок, я потянулся тогда к другой рукояти. Меч, что Диор вернула мне в пиршественной зале, друг, которого я столь дорого любил и столь глубоко ранил, всё ещё висел у моего пояса.

Я извлёк Пьющую Пепел в ночь, обернувшись к солдатам за моей спиной. Глаза их расширились при виде — меч ангела в руке легенды.

— Вернём наших парней!

Сапоги вонзились в землю, кони ринулись, гром по камню. Площадь была хаосом; всадники, и рабы, и рыцари, и порченые, и лучники, и высококровки, островок живых людей бился теперь с морем Мёртвых. Эттьен и его высококровки рубили солдат, точно дым. Но, пока я бежал позади атаки, заикающаяся серебряная песнь зазвенела в моей голове.

«Жив эш’надай д-д-д-дов нем дададада».

— Пью…

«Четыре сто-сто-столовые ло-ло-ложки ма-ма-ма-масла…»

— Это ты?

«Я они я? Мы нас к-ктокто?»

Я срубил ею горстку порченых, слёзы в моих глазах. Но вскоре я понял, насколько сломлена моя подруга. Мы начали эту дорогу вместе, и я обещал, что закончим мы её так же. Но треснувший меч был бы малополезен против Принца Вечности, и любой удар мог расколоть Пьющую Пепел до самой рукояти, оборвав её песнь совершенно. И потому вскоре, как ни больно мне было, я вложил её обратно в ножны, заглушив её разбитый гимн.

Конница врезалась в Мёртвых, окружавших наших парней, расколов их надвое. Пока конники трудились, прорубая путь к нашим окружённым войскам, выстрелы трещали о камни вокруг нас. С полдюжины Развязанных пали, стрелы шипели в воздухе — рабы-мечники заняли позиции в окрестных зданиях, паля с высоты.

— Селин, разберись с теми…

— Я их вижу! — вскричала она, разлетаясь и взмывая в ночь.

Диор принялась за дело, пока мы сражались, рассекая ладонь и возвращая своих раненых с края гибели. Я видел её жажду сражаться, истекать кровью, как её солдаты. Но она никогда не искала славы, а спасать умирающих было даром бо́льшим, чем отправлять ещё людей в ад.

У меня же таких талантов не было, я годился мало на что, кроме резни. И потому я резал, срубая порченых, что лились через окровавленную брусчатку. Путь теперь был прорублен, тот островок золотых и синих налатников смог отойти, и я взревел к отступлению, сердце колотилось в груди, сила Лунного Трона в моих жилах и моя прекрасная охотница подле меня.

Я увидел его тогда, сквозь сыплющиеся снега, забрызганного красным. Он сорвал свой большой шлем, чтобы кормиться на тех, кого убивал, борода капала кровью. Чёрные глаза горели жаждой крови и яростью, бой между нами был далёк от завершения.

— ИДИ КО МНЕ, ДЕ ЛЕОН! — взревел Эттьен. — ДАЙ МНЕ ОТПРАВИТЬ ТЕБЯ К ТВОЕЙ НЕВЕСТЕ!

— Отходим! — вскричал я. — Назад к воротам!

Люди повиновались, солдаты и кони неслись мимо нас, пока мы прикрывали их спины, по щиколотку в красном. Чёрный Ворон надвигался, глаза прикованы ко мне, пока он рвал плоть и кость размашистыми ударами того страшного молота. Сквозь дым и сыплющиеся снега я слышал, как пушки бьют за моей спиной, как раскалывается камень, как кричат люди. Орудия Кёра колотили по порченым Кестрел, что выливались вверх по берегам в нашем тылу, но Мёртвые ударили теперь по береговым стенам Нора, переваливая через укрепления, к которым мы бежали, даже когда их разрывали на части пушки. Смерть впереди. Смерть позади.

— Шаткое и впрямь положение, — задумчиво произнёс Жан-Франсуа, переворачивая страницу.

— Нет, ты не понимаешь. Нам был пиздец, холоднокровка. Тысячи Мёртвых у наших глоток. Ещё больше за спинами. Оба легиона ведомы Принцами Вечности. Мы отступали к позиции, уже почти захваченной, под огнём наших собственных грёбаных пушек. Боевой дух рушился вместе с укреплениями, люди бежали через Ластбридж, обратно к воротам Кёра. Но их запечатали, едва прибыла Кестрел. Бежать было некуда. Спрятаться негде. Делать нечего, кроме как драться и умирать.

— Но ты не умер, — заметил летописец. — Ты не умер, де Леон.

— Нет. — Последний угодник-среброносец вздохнул, опустив взгляд. — Это никогда не было историей о том, выиграл я или проиграл, летописец. Это история о цене, что я заплатил за ложь победы.

Жан-Франсуа заметил намёк на кровавые слёзы, быстро смахнутые татуированными костяшками.

— А где были вы во всём этом, мадемуазель Кастия?

— На крышах, — ответила она. — Срубала лучников и стрелков. То была кровавая работа, но рабы Восса не были вооружены для боя с Мёртвыми. Однако пожары расползались теперь, питаемые ветрами бури, чёрные тучи сияли светом горящих складов. Пока Габриэль и его люди отступали к рушащимся укреплениям на берегу реки, я бежала по крышам, горящие угли падали среди вьющихся снегов.

Голоса во мне притихли со смерти Марин, но я всё ещё могла чувствовать их страх — хор жутких шёпотов, добавлявшийся к моему собственному. Я видела, сколь безнадёжна позиция Габриэля. Чёрный Ворон прорубал путь к спине моего брата, Железная Дева вгрызалась в те укрепления, смеясь, пока снега багровели. Люди колотили в ворота Кёра, моля впустить их, пока их товарищей резали. Но защитники не смели рисковать своим городом, открывая путь, предпочитая оставить солдат снаружи умирать.

Диор и Габриэль, несомненно, последуют за ними.

Пока Мёртвые лились к моим друзьям, ma famille, я устремила взор на ворота Кёра. На башни вокруг них. Но не забывайте — у меня были другие глаза в той буре, летописец. Крохотные красные глаза, что долго блуждали по овеваемой ветром тьме в поисках Вечного Короля.

И наконец они нашли его.

Мой мотылёк почти заледенел, борясь с теми страшными шквалами. Но, глядя сквозь крохотные красные глаза, я увидела это теперь, за стенами, — шатёр на возвышенности к западу от Рив-Нор. Он был окружён порченым и жалкими рабами-мечниками, дрожащими на ветру. Но внутри я увидела мерцающий свет. И к тому шатру мой мотылёк помчался, пока Августин горел вокруг меня.

Под полог я наконец заползла, дабы те, кто внутри, меня не учуяли. Шатёр был царственным по размеру, угольные жаровни отгоняли стужу снаружи, но мало что делали, чтобы изгнать её внутри. Я чувствовала, как она сжимает моё крохотное тело, почти доканчивая дело, что начала буря.

Стужа, что леденила не только плоть, но и душу.

Во главе длинного стола он сидел, облачённый в белую парчу и увитый эхом бессчётных убийств. Создатель нашего создателя. Первый из Пятерых. Брат собственному сыну Божьему и зодчий не только гибели империи, но и смерти дней.

Вечный Король сидел, положив алебастровые руки на дубовый стол, чёрные глаза подняты. Его окружала дюжина высококровок его выводка, облачённых придворными в шелка и бархат. Среди них была одна вашего рода, маркиз, — статная светловолосая femme, потягивающая кубок крови и прижимающая к груди перепуганную собачонку.

— Николетта, — задумчиво произнёс Жан-Франсуа. — Никогда не любила марать руки, верно?

— По правую руку Восса сидел вампир ужасающей красоты. Мраморная плоть и алые когти. Кружево её платья было почти прозрачным, оставляя мало владениям воображения. Шоколадные локоны ниспадали на палантин из серого лисьего меха и обнажённые плечи под ним. Мы знали, что это Моргана, Пятый Принц Вечности, убийца бессчётных тысяч. Напротив неё сидели братья моего брата — Аарон де Косте, облачённый в безмолвный страх и плащ полуночной сини, и его возлюбленный Батист, дрожавший в той страшной стуже. Мы поняли, что он был единственным живым человеком в том шатре. А на коленях у Морганы, рисуя на листах пергамента угольными палочками, сидел фарфоровый ангел.

Я видела моего брата в её лице. В её глазах.

Мою племянницу.

— Пейшенс…

Её имя сорвалось с моих губ, и я вновь открыла наши истинные глаза. Я была опять на крышах Рив-Нор, глядя через поднимающееся пламя и клубящийся дым к Ластбриджу. Я всё ещё могла видеть страшную опасность, в которой были Диор и Габриэль. И, хоть мы теперь знали, где ждёт Фабьен, насущнее была битва здесь и сейчас.

И, окликнув брата, я разлетелась по швам.

— Я слышал, как Селин крикнула, — сказал угодник. — Но не что она сказала. Мы отступили к стенам на берегу реки, Феба, и Развязанные, и я бились под аркой ворот, где число Мёртвых весило бы меньше. Пушки лаяли, камень кололся, предсмертные крики звенели в воздухе. Мост за нашими спинами был забит теперь людьми, порченые лезли через перила со льда в пятидесяти футах внизу. Хоть солдаты и колотили в опускную решётку и ревели о помощи, ворота Кёра были всё ещё заперты — защитники нипочём не собирались открывать те двери и рисковать тем, что Мёртвые проникнут внутрь.

— Бежать нам было больше некуда.

— Сила Лунного Трона обратила меня во врага, какому мало кто был под стать, но один из тех немногих нашёл меня теперь. Эттьен крался ко мне, расшвыривая порченых в спешке добраться до моего горла. Я почти одолел его, когда мы дрались в прошлый раз, и Чёрный Ворон жаждал поквитаться. Память о том, как он стоял в темноте у моего дома, пока его отец приходил стучаться, ярко горела в моём уме. Но ярче ещё горел страх, что он доберётся когтями до девочки, которую я поклялся защищать своей жизнью.

— Назад, Диор!

— Нет, дай мне только…

— Никакого геройства! Без глупостей, живо, к чёрту, за меня!

Я толкнул, отпихнув её назад к Хоакину. Она схватила меня за запястье, глядя мне в глаза, крича поверх песни резни:

— Да уймёшь ты свои грёбаные сиськи, де Леон?

Схватив «Доблесть», Диор сомкнула пальцы и провела рукой вдоль клинка, рассекая плоть до кости и заливая сребросталь своей кровью.

— А теперь убей этого грёбаного ублюдка!

Феба ухмыльнулась, готовая нырнуть в бой подле меня. Но с рушащихся укреплений наверху тень рухнула к земле подле Ворона, расколов плиты, когда приземлилась. Тёмный доспех, мёртвая голова, оружие поблёскивает кровью в её руках. Поворотом она разъяла рукоять, выдвинув длинный клинок из сердца своей косы.

— Мы встречаемся снова, дитя.

Кестрел навела косу на Диор и улыбнулась.

— Нет теперь сумерек, чтобы спасти тебя.

— Вот дерьмо… — прошептала Диор.

Два Принца наступали, Развязанные вскинули клинки, но я с проклятием сорвал свой бандольер и колесцовые пистолеты, сунул их Хоакину.

— Защити Диор, парень. Обещай мне.

— Клянусь, шевалье.

Я кивнул и оттолкнул его, крикнув его товарищам:

— Все вы — назад к воротам! Защищайте Грааль! Это не битва для смертных!

Эттьен рассмеялся тогда, клыки сверкнули в его залитой кровью бороде.

— Ты ведь тоже человек, де Леон. Столь же смертен, как и все они.

Глядя ему в глаза, я поцеловал серебряное кольцо, что матушка дала мне столько лет назад.

— Я не человек, ублюдок. Я лев.

Я встретил натиск Эттьена, ускользнув от его удара и рубанув по его хребту. «Доблесть» была помазана той же кровью, что поджигала порченых за моей спиной, и один удар по плоти Ворона мог бы его прикончить. Беда была в том, что плоть та была закована в металл, а испытывать сребросталь о боевой доспех, верно, оставило бы меня лишь с погнутым мечом. Единственным открытым местом у Эттьена была голова. Значит, бить по голове.

Феба метнулась к Кестрел, чёрные когти сверкали. Те когти могли рвать сталь, и плоть Воссов тоже — Бог свидетель, шрамов у меня хватало, чтоб это засвидетельствовать. Но, хоть угодники Сан-Мишона и выучили меня держать Мёртвых вне своей головы, всякое преимущество Фебы в скорости перечёркивалось тем, что Кестрел могла читать её мысли.

Угодник хрустнул костяшками, покачав головой.

— Как я сказал, нам был пиздец. Но когда падение — всё, что осталось, падение — всё, что имеет значение. И потому, пока Диор пробивалась сквозь солдат к городским воротам, мы сражались. Горящие и окровавленные тела рушились вокруг нас, гром раскатывался, пушки лаяли, люди кричали, а мы с Эттьеном схлестнулись, будто одни, древняя сила против мощи и скорости рождённого полукровкой. Он отводил лучшие из моих ударов своим молотом, попросту принимал худшие на свою броню, ухмыляясь за той кровавой бородой.

— Не ведай стыда, де Леон. Все люди должны умереть.

Феба вскрикнула, когда клинок Кестрел достал её, глубоко рассёкши бедро.

— Ты — пламя свечи, а мы — буря.

Я выругался, поскользнувшись на окровавленном камне, и тот молот разминулся с моим подбородком на волосок.

— Ты — агнец, а мы — волки.

Сталь пела, гром колотил, жизнь и смерть плясали под барабан.

— Ты — мгновение ока. А мы — вечность.

Диор была у ворот теперь, колотя кулаком, ревя укреплениям наверху:

— Будьте вы прокляты, впустите нас!

Молот Эттьена прочертил чёрную ленту сквозь снег, скользнув мимо моего черепа. Феба и Дева обменивались ударами, кровь пролита с обеих сторон под темп бури наверху. Но, хоть число и было ещё против нас, в том остатке, что решает в битве, всё же кроется удача. И в ту ночь у удачи было имя. Пригожее лицо. Твёрдая рука, и верный глаз, и пистолеты, что я только что ему дал.

Хоакин Маренн прошёл долгий путь со времён своих дней в Авелине. Но в те дни он научился стрелять — охотясь на мелкую дичь в снегах со своими псами. И, стоя подле Диор, глядя через окровавленный мост туда, где дрались Дева и Феба, Хоакин Маренн выхватил один из тех пистолетов и взял прицел.

Я всё ещё бился с Эттьеном, едва ли замечая Фебу и Кестрел. Я слышал песнь когтя и косы, кряхтение боли, пока всё больше и больше Фебы срезалось прочь. Но, замкнув свой разум на разуме Фебы, Кестрел не сознавала умов вокруг себя.

Она ударила низко, отбила высоко, повернувшись в изящном пируэте, и вонзила свой длинный клинок Фебе в рёбра. Я поймал взглядом тот удар через плечо Эттьена, ревя имя Фебы, пока сталь Девы вонзалась до конца. Мёртвая голова на лице Кестрел исказилась, когда она отвела косу, готовая снести Фебе голову с плеч.

— Мы — вечность, — выдохнула она.

Выстрел пришёлся ей в череп, один на грёбаный миллион, серебро пробило мраморную плоть и кость. Хоакин взревел в торжестве, когда голову Кестрел мотнуло вбок, кровь и мозг забрызгали лицо Фебы. Моя плясунья всё ещё была пронзена в грудь, сползая с меча Кестрел, пока коса с лязгом падала на плиты. И с булькающим вздохом и она, и Кестрел рухнули на камень.

Эттьен услышал выстрел, обернувшись увидеть, как падают его сестра и тёмная возлюбленная. И в тот удар сердца я представил мою невесту, моё дитя, этого ублюдка, смеющегося, пока они умирали. Я представил все сияющие мгновения, что у нас были, передумал обо всех воспоминаниях, которых меня ограбили, обо всех «могло бы», и «если б только», и «было бы». И, когда Чёрный Ворон обернулся ко мне, «Доблесть» рассекла воздух, голос мой был шёпотом под ней.

— Ничто не вечно.

Удар был безупречен, но всё же едва довольно силён, пройдя сквозь его бороду и поперёк горла. Голову Эттьена дёрнуло вперёд, хрип забурлил из его рассечённой шеи, а вслед за ним пришло пламя, опалив мою кожу столь яростно, что я пошатнулся, прижав руку к глазам. С разрубленной гортанью Эттьен не очень-то мог кричать. Но, когда его залитая кровью борода занялась огнём, нечто между бульканьем и воем вырвалось из его горящего горла. Страх смерти, пришедшей взять своё. Ужас пред концом вечности.

И, не желая входить в ад в одиночку, Чёрный Ворон ринулся вперёд.

Он ударил, точно молот, ломая мне рёбра и отшвыривая нас на перила. Ластбридж был из цельного гранита, и всё же он раскрошился, и падение вниз к Бени зазияло под нами. Я падал и с большей высоты со стен Сан-Гийома не так давно, с девочкой, которую считал мальчиком, в моих объятиях. Но мы с Диор упали тогда в текучую воду, а река внизу была промёрзшей насквозь.

В отчаянии я вцепился в разбитый камень, поймав хватку, пока Эттьен катился мимо. Всё ещё воя, горя, руками молотя воздух, пока он падал сквозь тьму, Чёрный Ворон обратился в пепел как раз перед тем, как ударился о лёд. Я цеплялся за свою опору над пропастью, задыхаясь сквозь окровавленные губы и пробитые лёгкие. Я не мог подтянуться от муки, мост содрогался, пока те пушки продолжали реветь. Но тут надо мной возникло лицо, золотые глаза сверкали, кровавая улыбка на её губах, когда она потянулась ко мне.

— Решила, что сказала бы «да», коли б ты спросил.

— Ч-что?

Я взял руку, что протягивала Феба, поморщившись, когда она схватила меня. И с шипением сквозь красные зубы потянула. Она и сама была страшно изранена, щёки побледнели под веснушками и шрамами, грудь и горло залиты кровью. И всё же она втащила меня обратно через разбитые перила, встав надо мной, пока я выползал на четвереньки.

— Что ты с-сказала?

— Сказала, тебе с-стоило на мне жениться. — Она пожала плечами. — Решила, что сказала бы «да», коли б ты спросил.

Говорят, никогда не ценишь мгновение, пока оно не станет памятью, холоднокровка. Но, когда я встретил глаза Фебы посреди того хаоса, я знал, что это останется во мне навеки.

Улыбка её была прекрасна.

Как и она.

Даже когда меч расколол ей грудь.

Феба пошатнулась, полтора фута красной стали поблёскивали меж нами. Я взревел, выкарабкиваясь, в отчаянии, весь мир застыл. Ни пушечных барабанов. Ни песни стали. Ни вздоха Фебы, когда Кестрел вырвала свой меч. Лишь тишина, холодная и совершенная, когда Железная Дева взмахнула косой, когда тот клинок рассёк воздух, шею, хребет, снеся Фебе голову с плеч всего в локте от моей протянутой руки.

Последний угодник-среброносец понурил голову, проведя большим пальцем по чернилам на ладони.

— В нескольких дюймах и тысяче миль.

Тишина пала в камере, нарушаемая лишь несущейся водой, переворачиваемой страницей, вздохом летописца, когда он помедлил, обмакивая перо.

— Тебе и впрямь не особо везёт с женщинами, а, де Леон?

Ярость омрачила его единственный налитый кровью глаз, и угодник в мгновение ока был на ногах. Но две дюжины рабов-мечников двинулись в ответ, мечи зазвенели, выдираемые из ножен, Дарио шагнул меж Габриэлем и его господином, кулаки сжаты, сердце громыхает.

— Что не так, Габриэль? Я задел твои чувства?

Жан-Франсуа улыбнулся, покосившись на людей, ощетинившихся вокруг них.

— Попробуй, — тихо сказал он. — Только попробуй.

Шоколадные глаза уплыли за реку, встретив взгляд ещё темнее. Селин смотрела на летописца с противоположного берега, отвращение прочерчено в каждой её линии и изгибе — кроме, быть может, губ, изогнутых едва-едва при виде брата, столь полно лишённого мужества.

— Уверен, ты была убита горем при смерти а Дуннсар, мадемуазель Кастия.

Жан-Франсуа краем глаза видел, как ощетинился Габриэль. Но, смакуя ту восхитительную ярость и полностью игнорируя остальное, он держал взгляд на Лиат.

— Она была храбрым воином, — ответила Селин. — Доброй женщиной. Мы не держали плотоведьму близко к сердцу. Но мы не желали её смерти.

— И всё же она умерла, — прорычал угодник. — А ты ничего не сделала, чтобы помочь, эгоистичная сука.

Жан-Франсуа продолжал игнорировать другого своего собеседника, сосредоточившись теперь на Селин.

— Он говорит сгоряча, быть может. И грубее, чем необходимо. Но он поднимает дельный вопрос, мадемуазель Кастия. Где именно вы были всё это время? Вы нашли Вечного Короля, oui, но вашим так называемым друзьям вы пригодились бы на мосту?

— Чтобы умереть с ними? — Селин покачала головой. — Геройский конец не был моей целью, маркиз. Моя вера была разбита. Мой путь к спасению — в пепле. Меньше всего я хотела рухнуть в тот ад, что я восемнадцать лет избегала. Но oui, люди, что были мне дороги, оказались в ловушке на том пролёте. Несметный Легион вокруг них. Город заперт за ними. Первое было задачей, что мне одной не решить. Но второе?

— Врата, — сказал Жан-Франсуа.

— Oui.

— Но открыть их значило открыть Рив-Кёр для нападения. Ты могла спасти друзей, но впустила бы Несметный Легион в самое сердце Августина.

— Я уже совершила ужасные вещи, летописец. Лгунья. Предательница. Убийца. Глядя вниз на смерть, что шла за моими друзьями, я знала, что все эти титулы я заслужила. Но если люди всё равно обречены видеть во мне чудовище, что значит ещё одно чудовищное деяние? Бог свидетель, людей, что были мне дороги, и так было наперечёт, чтобы дать умереть тем немногим, что у меня были.

Габриэль фыркнул, опускаясь в кресло, пока Селин продолжала.

— Мы полетели через замёрзшую реку, через море Мёртвых, к высящейся привратной башне Кёра. И на промёрзших укреплениях мы собрались воедино. Солдаты в августинском золоте кричали предостережение, не уверенные, друг мы или враг. Пушки лаяли, рога звенели, смрад горелого мяса и крови в наших лёгких, пока мы неслись вдоль стен. Мы слышали, как Диор всё ещё колотит в ворота внизу, ревя кому-нибудь их открыть.

— Держись, mon amie, — прошептали мы.

Рыцари в полном доспехе и налатниках королевского дома стояли пред привратной башней впереди. Они взревели предостережение: «Стой именем…» — но я была уже прочь, тело, на которое они кинулись, плеснуло на камни, пока мы собирались по другую сторону двери.

Солдаты обернулись, глаза широко раскрыты, руки к мечам. Два десятка рыцарей несли стражу вместе с шестью боевыми жрецами Инквизиции и самой Верховной Инквизитрисой Майей. Они взревели предостережение, выкрикивая Писание, пока вздымали серебряные колёса у своих шей. Я почувствовала, как серебряная дробь рвёт моё тело, как святой свет опаляет мою кожу, как глаза выжигает почти до слепоты. Но я увидела это — огромный рычаг, и цепь, и колесо в сердце комнаты.

И, не обращая внимания на боль, я ринулась.

Благословенные клинки пронзили моё тело. Святой огонь рвал мою кожу. Сам рычаг был из чистого серебра — не дураки эти люди, что годами сражались с Мёртвыми. Кровавые слёзы лились из ослеплённых глаз, я ухватилась, крича, пока металл выжигал мои пальцы в угли, и всё же, выбив тяжёлый упор, что держал великий механизм на замке, я потянула.

За моего брата.

За мою подругу.

За то, что осталось от моей проклятой души, я потянула.

Рычаг сдвинулся, встав на место с гулким ЛЯЗГОМ. Пол загромыхал, и цепи запели, каждое звено тяжёлое, как человек, впиваясь в шестерни величиной с телегу. Солдаты обрушились на меня, рубя и кромсая, глаза мои выжжены почти дотла, руки обуглены в прутики, инквизиторы проклинали мою душу в ад, пока Инквизитриса ревела во всю глотку:

— Чудовище, что ты НАТВОРИЛА?

С последним вздохом я рванула рычаг, пока он не сломался, бросилась через комнату и сквозь прутья окна, разлетевшись по швам, пока падала. Куски меня разметало во все стороны, иные в огне, иные в пепле, все в боли. Но довольно осталось, чтобы взглянуть вниз и увидеть ответ на вопрос Майи.

Могучие врата в Рив-Кёр поднимались.

Сердце Августина было распахнуто настежь.

И смерть вливалась внутрь.