БОЙНЯ.

Последняя Лиат сидела на промасленном камне, глядя в тёмную воду.

— Я читала сказания, что леденили мою кровь в лёд или гнали её, точно расплавленное золото. Я слушала поэзию столь прекрасную, что она оставляла меня в слезах. Оглядывалась сквозь время через летописи людей, давно умерших, и знала те дни так, будто прожила их. Слова — это эликсир, маркиз. Быть может, единственная подлинная магия, оставшаяся в этом злосчастном мире. Мы находим в них смысл. Цель. Радость, и скорбь, и утешение.

Она понурила голову, глядя на пустые руки.

— Но порой они столь слабы и убоги. И хоть слова вроде «бойни» или «резни» и могут набросать смутнейшую картину, им не под силу вместить ужасы, что мы видели на стенах Рив-Нор той ночью. Визг стали и крики. Смрад крови и нутра. Длилась она часами, та резня. Часами, что казались годами. Камни были к концу столь скользки от крови, что она лилась водопадами с укреплений. Тела громоздились так высоко, что по ним почти можно было взобраться на небеса и бежать из этого ада. Воздух был полон воющих криков, выкрикиваемых молитв, булькающих шёпотов к Богу, или к жёнам, или к матерям. Снег больше красный, чем серый.

— И всё же они шли.

— Пока мы сражались, бок о бок с каким-то юным Каллумом против того нескончаемого прилива, мы начали видеть страшного врага нашего брата в действии. Жестокость простой арифметики. Мёртвые были сильнее. Бесстрашнее. Неутомимее. Беспощаднее. А те, кто стоял против них, были всего лишь людьми. Храбрыми, oui. Дерзкими, верно.

— Но всего лишь людьми.

— Мы потеряли тысячи. Добрых солдат, и лучников, и боевых жрецов — всех, кто сражался и умер за стену, подумать только. Но, в точности как обещал Габриэль, мы её потеряли, прорывы трескали укрепления и расползались, точно кровавое пятно по шёлку.

— Назад! — взревел он. — Отходим!

— И мы отошли, по локоть в крови, наш красный клинок резал Мёртвую плоть, точно дым. Развязанные хлынули с боевого хода по приказу Габриэля, он и Феба бились, прикрывая их бегство, Диор тащила за собой раненых. Мы оказались рядом с плотоведьмой, рассекая и петляя среди врага. Я потянулась к её разуму, пытаясь двигаться в созвучии с ней, как мы делали с Рейн в Битве при Ластбридже. Но Феба рыкнула на меня убираться, к чёрту, из её головы, и, не в силах её винить, мы отступили.

— Золотое Воинство сделало то же, герцог Маартен ревел к отходу. Люди бежали вниз по лестницам боевого хода под звон рогов, десятки сталкивались вниз обезумевшими товарищами позади, хрустя о плиты внизу. Кровь обращала снег в слякоть, лучники и стрелки сыпали выстрелами, прикрывая бегство. Даже произнося это слово, я чувствую, как полно оно не передаёт пережитого. Но единственное, что я могу найти, — это хаос.

— Полнейший хаос.

— А где были ваши глаза всё это время? — спросил Жан-Франсуа.

— Всё ещё слепы, — ответила Селин. — Та тьма была глубока, и та буря была голодна, и наш мотылёк всё ещё пробивался сквозь неё. Но, хоть битва бушевала уже часами, а крылья наши почти заледенели, мы всё ещё не нашли место, где Восс держал лагерь.

Летописец обмакнул перо, взглянув на Габриэля.

— Итак. Первую партию выиграли Железносерды. Что со второй?

— Это была не столько партия в карты.

Угодник докурил трубку, выдохнул султан багрянца.

— Скорее партия в шахматы.

Жан-Франсуа перевернул новую страницу и приподнял выжидающую бровь.

— Бегство — опасная вещь, летописец, — сказал Габриэль, кашляя красным. — Ты никогда не в большей опасности, чем когда спиной к врагу. Но, пока Золотое Воинство отступало во всю прыть, легион не давил. Вместо того порченые выломали ворота, чтобы впустить Эттьена и прочих высококровок, и опустили подъёмный мост, чтобы рабы-мечники Восса промаршировали по нему. Дорога к Рив-Кёр была официально открыта.

— Но за то время, что всё это заняло, мы отошли к берегу реки, соединившись с резервом там. Ластбридж маячил за нашими спинами — широкий каменный пролёт, выгнутый над замёрзшей Бени, к стенам Кёра. Я видел людей на тех укреплениях, тысячи, глядевших на нас без всякой зависти. Наши стены были забиты войсками, окровавленными и измотанными. Но чудесная победа, что Диор одержала в прошлый раз, когда сражалась здесь, была на уме у каждого солдата, и дух был ещё высок. Кроме, разумеется, моего.

— Нам надо отойти, — прошипел я. — Отступить за мост, они будут…

— Не припомню, чтоб я спрашивал твоего совета, де Леон, — прорычал Маартен.

— Считай его даром, поднесённым безвозмездно, Фонтен.

— И стоящим каждой монеты, не сомневаюсь.

Мы стояли в одной из башен привратного укрепления, карта Рив-Нор разложена на столе пред нами. Штаб Маартена был вихрем движения и выкрикиваемых приказов, люди строились как могли на стенах снаружи. Я не желал затмевать командование герцога — я пришёл со своими тревогами наедине и говорил тихо. Но сколько Маартену было дела до моего мнения, можно было пересчитать без единого пальца.

— Зачем тратить людей здесь? — потребовал я. — У Кёра укрепления и пушки лучше. Если мы взорвём мост…

— Они просто перейдут реку пешком! Она промёрзла насквозь, любезный!

— Им придётся карабкаться на стены! Сотня футов или больше, под огнём…

— Моя Императрица повелела мне оборонять эти берега, и я их обороню! — Маартен был теперь нос к носу со мной, слюна на губах и усах. — Обет, может, и ничего для тебя не значит, де Леон, но моё слово — моя порука. Я не впервые сражаюсь с Мёртвыми, и у меня есть план, как выиграть эту ночь! А теперь захлопни свою безбожную пасть, держи открытыми свои пиявочьи глаза — и, может, чему-нибудь да научишься!

— Что ж, если не хочешь, чтоб Восс тоже этому научился, я бы на сей раз держался вне виду, свиномордый. На случай, если ты пропустил депешу: твой враг умеет читать твои грёбаные мысли!

— Уберите отсюда этого бесчестного пса!

Я поднял руки пред его стражей, уже пятясь из комнаты. Когда я уходил, Маартен обернулся к своему второму — низкому усатому мудаку по имени Девро.

— Будь готов. По моему сигналу, лейтенант.

Снова на стенах я встретился с Диор и Фебой. Бой был жесток, но мы потеряли всего полдюжины Развязанных, наши раненые исцелены святой кровью Диор. И всё же настроение среди людей было ещё мрачным — я видел, что те товарищи Чаши заботились друг о друге так, что большинству прочих солдат было бы стыдно.

— Что сказал герцог Мудохорёк? — спросил Хоакин.

— Не зови его так, — прорычал я.

— А что? Я в своё время повидал немало мудаков, но этот — цельный грёбаный ёж.

— Прояви уважение. Он Меч Державы, парень.

— Похоже, нынче рыцарство дают кому попало, шевалье.

Хоакин ухмыльнулся, и я оглядел его, не улыбаясь. Он был окровавлен по локоть, кольчуга изодрана Мёртвыми когтями, но он стоял прямо, в точности как я видел в битве при Дун-Мэргенне. Он был нордцем по рождению, как и я, тёмен волосом и глазом. И язык у него был дерзкий.

Признаюсь, мелкий ублюдок начинал мне нравиться.

— Обороняем здесь, — сказал я. — Приказ Мудохорька.

Глядя через город, в глубины той изборождённой бурей тьмы, мы видели теперь движение — первые из Мёртвых пришли взглянуть на вторую линию обороны. Но по сигналу Маартена рог пропел над стенами, и мгновения спустя глухой БУХ раскатился сквозь ночь. За ним последовали другие, десятки, пламя теперь вспыхивало на улицах Рив-Нор и быстро расползалось, смрад древесного дыма и горящего масла целовал ветер.

— Мы теперь поджигаем собственный город?

Я взглянул на Диор подле меня, поднимающееся пламя отражалось в её глазах.

— Он зажимает их, чтоб их число значило меньше. — Я глянул в сторону командной башни, неохотно кивнул. — Недурно придумано, Мудохорёк.

Мы видели их теперь, озарённых тем поднимающимся пламенем, шедших быстро. Порченые в авангарде, рабы и высококровки в тылу. С пожарами, занимавшимися к востоку и западу через Нор, подход их сужался, большинство выливалось вниз по двум главным улицам к Плас-Сан-Антуан. Но зажатые столь тесно, мы могли видеть число, что нам противостояло, и, как сказала Селин, «нескончаемое» не вполне его покрывало.

— Где, к чертям, та чертовка с косой?

Глаза Фебы были сужены, обшаривая врага. Она была права — я видел десятки рыцарей Восса и уловил проблеск Эттьена. Но Железной Девы…

— Может, она в тылу, с Воссом, — предположила Диор. — Как сказал один великий поэт, нет никого, кто боялся бы смерти сильнее тех, кто живёт вечно.

Я слабо улыбнулся, искоса взглянув на Селин.

— Ты их нашла? Кестрел…

— Ещё нет. Буря дует яростно, а тьма глубока.

Я кивнул, взгляд вернулся к надвигающимся Мёртвым. Стены, на которых мы стояли, были не из лучших — это было мягкое подбрюшье Нора. Я знал, что нас ждёт адская драка и что к её концу нас, верно, оттеснят обратно за Ластбридж. Но тут я услышал шум — ржание коней и скрип конского доспеха и сбруи. Оглянувшись, я увидел великий отряд людей и коней, выезжавший по мосту к нашей привратной башне. Они были в доспехах, в синих налатниках, расшитых соколами Фонтена, — конники, которых Маартен привёл из Даггеркоста.

— Они что, в грёбаную атаку пойдут? — прошептал я, сбитый с толку.

— Будьте готовы. — Сержант в цветах Августина крался теперь вдоль строя, бормоча: — Не показывайтесь из-за зубцов. Ни движения до сигнала.

— Мы что, бросим стены, к которым только что отступили? — недоверчиво спросил Хоакин. — Я думал, в том и весь их грёбаный смысл, чтоб на них драться.

— Просто пригнись, к чёрту, — прорычал я. — Не увидят тебя — не прочтут.

Развязанные повиновались, всякий человек и жрец вдоль стен пригнулся за зубцами. Но Диор осталась стоять, глядя в ночь. Я слышал, как конники строятся внизу, слова ободрения от капитанов, кличи «За Императрицу!» и «За Грааль!». И с ещё одним рёвом рога опускная решётка к Ластбриджу поднялась, и конники Даггеркоста ринулись вперёд.

Копыта их были громом, три тысячи коней и всадников сотрясали саму землю. Рискнув быстро выглянуть, я увидел, как Мёртвые движутся, точно великая стая ласточек, их умы связаны Эттьеном и той паутиной высококровок. Их центр держался, фланги растекались сквозь и через пустые здания — клещи, готовые окружить кавалерию и проглотить её целиком. Я обозвал тогда Маартена грёбаным дураком, что бросает на ветер три тысячи людей и коней, и ради чего? Но раздался клич, приказ «Пли!» — а следом гимн тетив. Подняв взгляд, я увидел сотни горящих стрел, плывущих с наших стен. Но траектория была странной, и поначалу я и понятия не имел, во что они стреляют.

Габриэль хрустнул костяшками, откинувшись в кресле.

— А потом взорвался первый склад.

Жан-Франсуа моргнул.

— Взорвался?

— Я гадал, зачем мы сражаемся за город, покинутый своими жителями, но теперь я понял — его можно разрушать безнаказанно. Маартен расставил свои пожары, чтобы согнать Мёртвых на улицы, послал свою конницу прямо в нутро, чтобы заманить клещи Восса в окрестные здания. И вот где он всё это припрятал.

— Чёрный игнис, — догадался Жан-Франсуа, щёлкнув пальцами. — Взрывчатка, что некогда была заложена для разрушения Ластбриджа. Ты гадал, где она.

— Он был мудаком, Маартен, но в выдумке ему не откажешь. Четыре здания, набитые чёрным игнисом и ламповым маслом, взлетели, точно фейерверки в день праздника, огненная буря пронеслась по улицам, тесно забитым Мёртвыми. Люди на наших стенах взревели, когда сотни порченых обратились в пепел во мгновение ока, и, когда гул затих, рога рассекли ночь, Маартен встал на укреплениях с воздетой булавой.

— За Императрицу, парни! В АТА-А-АКУ!

Пыл и ярость, глаза горят жаждой крови и мечтами о мести, солдаты Августина хлынули обратно из привратной башни Ластбриджа к Плас-Сан-Антуан, их бегство обернулось наступлением. Конники ударили, расщепляя строй порченых и врезаясь в рабов позади, кони визжали, кости хрустели, конечности летели. Пожары бушевали неудержимо, оттесняя ту тьму, а с ней и легион Восса. Развязанные глядели на Диор в ожидании приказов, рвущиеся в свалку. Но Грааль стояла на зубцах, обернувшись теперь ко мне.

Я встретил её взгляд, кивнув словам несказанным.

— Что-то не так, — сказал я.

Рога звенели теперь на стенах Рив-Кёр, ворота за нашими спинами зияли настежь. Ещё конница ехала через Ластбридж, пехота позади — Принц Филипп бросал ещё тысячи людей в наступление Маартена. Они хлынули через проход внизу, на площадь за ним, и на миг показалось, что приманка и подмена сработали. Рабы-мечники Восса были в смятении, их строй разбит тяжёлой конницей. Чёрный Ворон и его собратья бились как черти, но второй удар надвигался, пехота и стрелки за спиной, порченые бежали из горящих улиц лишь затем, чтобы быть срубленными в тающий снег.

Охотник стал добычей. Хищник — жертвой.

Последний угодник-среброносец поднял кубок, осушив его до дна. Глаз его был налит красным, боль забыта, голос ускорен дымом и кровью.

— Помнишь мой урок шахмат из Кэрнхема? Гамбит Руссо?

— Разумеется. Выманить врага из позиции, притворившись слабым. Затем — удар.

Габриэль улыбнулся.

— Может, моя мудрость не вовсе на тебя растрачена, вампир.

— О боже, вынь руку из штанов, де Леон. И давай дальше.

Угодник внимательно оглядел вампира, пьяная улыбка помрачнела.

— Я задел твои чувства, Жан-Франсуа? Когда сунул руку тебе в штаны? Что пострадало сильнее — твоя гордость или яйца, когда я их тебе спалил? Ведь мошонка твоя отрастёт, вампир. А мужчины, женщины и дети, что были вырезаны в Августине той ночью, ушли навсегда.

— Ты едва меня не убил, — прошипел летописец.

— Но не убил. Я тебя пощадил. И пока ты соображаешь почему, мой тебе совет покамест — построй мост, холоднокровка. А потом промаршируй, к чёрту, прямо по нему.

Жан-Франсуа нахмурился, глаза сузились в раздумье.

— …Как солдаты Филиппа — в ловушку Восса?

— Мастерский переход. — Габриэль поднял бокал в тосте. — Вот, это другое дело.

— Принц послал ещё людей в Нор, — сказал Жан-Франсуа. — Оголяя собственную оборону ради подкрепления атаки Маартена. Веря, что тактика столь искусного, как Вечный Король, — создание, что покорило целый континент, — можно одолеть несколькими бочками чёрного игниса и искрой.

— Умный лев притворяется слабым, чтобы выманить добычу, — ответил Габриэль. — Но мне любопытно: пристала ли к тебе хоть какая-то мудрость, вампир? Почему Восс не раздавил нас прямо во время бегства? Почему дал перегруппироваться? Как думаешь, что было дальше?

— …Истинное нападение Восса.

Жан-Франсуа склонил голову набок и улыбнулся.

— Вся эта битва была обманным манёвром.

— Может, для тебя ещё есть надежда, Жан-Франсуа.

Летописец обмакнул перо, глядя, как мрачнеет лоб угодника.

— Двадцать тысяч человек стояло в Рив-Нор, — сказал Габриэль. — Ещё десять в резерве. А Филипп бросил в наступление ещё пятнадцать — пехоту, стрелков и рыцарей, что лились теперь на Плас-Сан-Антуан, вместо того чтобы оборонять более высокие, лучшие стены Кёра. Площадь была бедламом, всякий порядок и строй потеряны. Пожары полыхали по руинам, воздух густ от дыма, пепла, крови. Большинство глаз были на битве, бушевавшей на улицах Нора, Маартен стоял на стенах со своими командирами, улыбающиеся лица озарены светом пламени и их грядущего торжества.

— Большинство глаз, кроме глаз Диор и моих.

— Ты как, Габ? — пробормотала Феба.

Я не ответил, отвернувшись от Битвы за Нор — той битвы, что он хотел, чтобы мы наблюдали, — к реке за нашими спинами. Ночь была чернее смолы, снег падал столь густо, что был почти туманом. Бени была серым полотном, укрытым снегом, замёрзшей лентой, бежавшей на восток и запад вдоль ощетинившихся стен Кёра.

Сощурившись на восток, я не увидел ничего. Но, обернувшись на запад, смахнув тот проклятый иней с глаз и глядя поверх разбитых причалов Портсайда за нашими спинами, моё сердце пропустило два удара. В черноте я увидел теперь движение — фигуры, сперва несколько, но затем дюжина, сотня, всё больше и больше выступало теперь из той тьмы. И, когда я взревел предостережение Маартену, я осознал всю глубину дерьма, в котором мы плавали.

Это была не просто отвлекающая сила, пришедшая тревожить наш тыл. Это была целая другая армия. Восс, должно быть, держал её в резерве во время своего летнего нападения, призвав, едва мы выступили на Августин. Я гадал, отчего он казался столь слаб у Максимилля, и вот была причина. Он одурачил нас всех. И теперь вторая половина Несметного Легиона неслась вверх по Портсайду и в наш оголённый фланг, готовая разорвать нас в совершенно новую дыру.

Маартен протолкался сквозь толпу, встал теперь подле меня.

— Сладчайшая и святая Дева-Мать…

— Куда там до неё.

Она глядела на меня снизу, с реки, глазами тёмными, как ночь. Кровавый череп намалёван на её лице, губы изогнуты в пустой улыбке, когда она вскинула косу в приветствии Граалю. И Диор заговорила тогда, голос её был так тих, что буря едва не проглотила его целиком.

— Кестрел.