РИВ-НОР ВСЁ ещё лежал в кровавых руинах.

Последний угодник-среброносец откинулся в кресле, кожа скрипнула, большой палец обводил серебро имени дочери под костяшками, пока он глядел в прошлое.

— Прошло почти полгода с тех пор, как Восс ударил по столице, но шрамы его нападения залегали ещё глубоко. Большинство тех, кто звал домом северный берег Августина, перебрались в его сердце, и большая часть зданий стояла пустыми остовами. Изабелла приказала починить внешние стены, и привратные башни тоже, и они стояли крепко и высоко. Но северный берег Августина был теперь покинут всеми, кроме солдат, — те немногие горожане, что ещё там жили, хлынули обратно через Ластбридж, едва зазвонили те колокола. Было что-то совершенно странное в мысли сражаться, защищая город, в котором больше никто не живёт.

Нам ни за что не следовало устраивать оборону тех стен. Золотому Воинству надо было просто отойти к Рив-Кёр и драться там. Внутренние укрепления были целы вполне, пушек — легион, а взорви мы Ластбридж, Мёртвым пришлось бы карабкаться по утёсам прямо с поверхности Бени. Будь моя воля, мы оставили бы Рив-Нор Воссам.

Габриэль вздохнул.

— Беда в том, что воля была не моя. Двадцать тысяч человек собирались на внешних укреплениях, ещё десять в резерве у стен Ластбриджа на другом конце города. То была почти половина войска Августина, всего сорок тысяч оставалось защищать Кёр, если бы всё пошло прахом.

— Ты был героем державы, — сказал Жан-Франсуа, делая наброски в томе. — Истребителем Принцев Вечности, победителем Дун-Мэргенна, освободителем…

— Не ты ли не так давно ныл, холоднокровка, что я перечисляю все свои регалии? Я думал, у нас тут, мать его, время на исходе.

— Я к тому, что в устроении обороны твоё мнение, верно, имело вес?

— Едва ли на пёрышко. Изабелла всё ещё была на меня зла, Инквизиция при ней. И хоть формально я всё ещё был Мечом Державы, в Золотом Воинстве у меня не было чина. И хоть всякий солдат в той армии вырос на сказаниях о моих былых подвигах — о Тууве, и Бах-Шиде, и Трюрбале, — для командиров Императрицы я был диковинкой, не более.

— Кто же тогда возглавил доблестную оборону трона Изабеллы?

— Маартена, герцога Даггеркоста, поставили во главе Нора. Принц Филипп принял командование Кёром. — Габриэль пожал плечами. — Поначалу мы были просто при них. Но Маартен был не вполне мудаком. Он знал, какую цену представляла Диор, сколь великим знаменем была бы la demoiselle du Graal, под которым сражаться. И потому он попросил её — а заодно и нас — не отходить далеко от его боку.

— Лашанс настояла на том, чтобы драться? Уверен, ты был тому рад, де Леон.

— Не то чтобы я мог её остановить. Я проваливался всякий раз, как пытался, а теперь не мог даже указать, что она — единственная истинная надежда державы. Диор была теперь просто молодой женщиной. Всё ещё закатной плясуньей, разумеется. Всё ещё сангвиманткой. Всё ещё дитя рода Спасителя. Но не той осью, на которой всё это вращалось. Убить её теперь было труднее, чем большинство мужчин на той стене, и потому она решилась спасти столько жизней, сколько сможет.

— Ей было не всё равно, летописец.

Угодник и маркиз оба взглянули на чудовище за рекой. Селин глядела в ответ глазами чёрными, как ночь, окаймлёнными печалью.

— Ей по-настоящему было не всё равно.

— Ночь пала тяжело, и буря с нею, — продолжил Габриэль. — Та буря была сущей сволочью, холоднокровка. Неестественная, даже для глубокозимья. Ветер, точно мечи, снег, точно бритвы. Мы стояли на самой внешней стене над главной привратной башней Нора, дорога за нами вела обратно к Плас-Сан-Антуан и Ластбриджу. Пролёт даже не был больше заряжен на подрыв — Мёртвые могли теперь просто промаршировать по Бени к стенам Кёра. Я гадал тогда, что они сделали со всем тем чёрным игнисом.

Феба стояла справа от меня, Диор — слева, Селин, и Хоакин, и прочие Развязанные — вокруг нас. Солдаты и боевые жрецы выстроились по укреплениям, отряды лучников и пушкарей наводили прицелы в пустую ночь. Тьма была столь густа, что её можно было разлить по бутылям, и за светом жаровен на стенах не было ничего, кроме сыплющихся серых снегов. Ни звёзд наверху. Ни сухого рва внизу. Лишь чернота, и песнь тех гудящих колоколов, и тот страх, что чувствует всякий маленький мальчик, когда открывает глаза в глубочайшей тьме ночи и всё равно не видит совсем ничего.

— Кто-нибудь боится темноты? — пробормотала Феба.

— Раньше не боялась, — ответила Диор.

— Полагаю, ты так и не научилась отращивать те крылья из задницы, мадемуазель Феба? — спросил Хоакин. — Нам бы сейчас очень пригодилось то войско твоих сородичей.

Феба похлопала себя по заду, хвост хлестнул взад-вперёд.

— Всё ещё бескрылая, увы.

— И тем не менее великолепная.

Феба фыркнула на мою шутку, шлёпнув меня по заду, пока Хоакин стискивал челюсть.

— Надеюсь, с Элайной всё будет хорошо.

— С ней всё будет в порядке на псарне. Я б меньше переживала о твоей собаке и больше — о себе.

Хоакин кивнул, лицо его побледнело.

— Компания великолепна, не спорю. Но если б я мог выбрать любое место в мире, где быть прямо сейчас, это было бы последним из них.

Он покачал головой, кулаки сжаты, чтобы унять дрожь в руках.

— Видит Бог, я бы хотел, чтоб этот день никогда не настал.

— Не надо так, парень.

Хоакин взглянул на меня при этих словах, но мои глаза были прикованы к той тьме. Я знал страх, что он чувствовал. Люди вокруг нас чувствовали то же. И хоть я никогда не был мастер речей, я знал, какой вес могут нести слова пред бурей.

— Никогда не жалей ни об одном дне. Худшие дают нам уроки. Лучшие дарят нам память. Но все они священны. И этот день — важнейший в твоей жизни. Проживи его не зря.

Хоакин улыбнулся на это.

Феба поцеловала меня в щёку.

Диор сжала мою руку.

Свет вспыхнул тогда, бледный и химический. Одна крохотная капля в том океане черноты.

Последний угодник-среброносец смолк, кроваво-красные глаза сузились.

— Что вы увидели? — спросил Жан-Франсуа приглушённым голосом.

— Высококровок, — ответила Селин. — Когорту рыцарей Восса в тёмном доспехе, числом не меньше двадцати, верхом на порабощённых конях, всего в нескольких десятках ярдов от края сухого рва. Сколько мы ни искали, мы не могли разглядеть среди них Кестрел. Но другой Мёртвый капитан, в большом шлеме, выкованном подобно ворону, и в плаще из чёрных перьев, тронул коня вперёд. В одной руке он держал тот свет, а в другой нёс жестокий молот чёрной стали, раздвоенное навершие выковано подобно вороньим клювам. Вокруг рукояти был повязан белый флаг.

Высококровный снял шлем, и я увидела тёмную бороду, густые волосы, зачёсанные назад острым мыском, мраморную кожу и бездонные глаза.

— Эттьен, — прорычал Габриэль. — Чёрный Ворон. Четвёртый Принц Вечности.

— Переговоры! — вскричал он, вздымая молот. — Мы требуем переговоров, смертные!

Все взгляды обратились к герцогу Маартену, стоявшему со своими командирами всего в нескольких футах. Он был медведь, а не человек, облачённый в добротный доспех и синий налатник, расшитый соколами. Он выпятил бородатый подбородок, глубоко вздохнул, воззвав в ту бездонную ночь:

— Так выходи, пиявка! Молви своё проклятое слово!

Чёрный Ворон оглянулся на ночь за своей спиной. Вспыхнул ещё свет. Химический, ровный — открылась ещё одна сфера. За ней последовали другие, пять всего, зажигаясь кольцом и проливая своё бледное сияние в ту пучину совершенной тьмы. Каждая сфера была заключена в человеческий череп, обхваченный руками одетых в чёрное рабов, чьи одежды хлестали на студёных ветрах бури. И в сердце их он стоял, точно сама смерть. Бледный, как глубокозимье, и в тысячу раз хладнее.

Фабьен Восс.

Мы никогда прежде не видели Вечного Короля во плоти, маркиз. И, пока мы взирали на него с тех стен, он, казалось, разрастался, пока не заполнил собою наше зрение, а с ним и душу. Глаза ночи и кожа мрамора, текучая, точно расплавленное железо. Он шёл к нам, не оставляя следов, кончики пальцев сжаты вместе, пока его пять теней извивались. Он был облачён в белый бархат и мантию ужаса, окружённый фигурами в чёрном, черепами, что светились. Стены, казалось, содрогались при его приближении. Боже Всемогущий, даже снега, казалось, боялись коснуться его кожи.

— Приветствую вас, сыны и дочери Августина.

Слова его отдавались эхом и в ветрах, и в наших умах, и мы чувствовали страх вокруг нас, расползавшийся, точно яд. Даже храбрейшее сердце дрогнуло, когда его чёрный взор пал на них. Даже вернейший слуга Божий усомнился в любви своего Господа.

— С кем мне держать речь?

Он оглядел стены, помедлив краткий миг на моём брате, едва заметный намёк улыбки изогнул его губы. Но Габриэль хранил молчание, взглянул вместо того на Маартена.

— Я говорю за Её Милость Изабеллу! — воззвал герцог. — Первую своего Имени, возлюбленную вдову Александра Третьего, Защитницу Церкви Божьей и владычицу всего Элидэна!

— Маартен де Ла Фонтен, le Chevalier des Faucons. Честь для меня, сударь, встретить воина столь почитаемого. Плащ, что я скрою из твоей кожи, будет надеваем лишь по торжественнейшим случаям.

— Лай сколько хочешь, пёс! Но клянусь пред Богом и Девой-Матерью, ты не ступишь и ногой в священный Августин! Если пустые угрозы — лучшее, на что ты способен, так давай покончим с этим! Ветра студёны, постель моя тепла, а общество в ней приятнее твоего!

— Так мы слыхали. И хорошо избрала Изабелла своего поборника. Капитан столь дерзкий, что привёл и жену, и дочерей в город, который призван оборонять.

Та улыбка расползлась по устам Восса, точно кровавое пятно.

— С нетерпением жду знакомства с ними.

— Не пускай его в свою голову, Фонтен. — Глаза Габриэля были прикованы к Воссу, но рык его был обращён к герцогу. — Не думай о тех, кто тебе дорог, ни о своих замыслах, не то он вы…

— Придержи язык, де Леон, — прошипел Маартен. — Я знаю, как сражаться с Мёртвыми.

И Вечному Королю он взревел:

— И это всё, Восс? Пустые угрозы из беззубой пасти?

— Угрозы?

Восс шагнул на шаг ближе, взор его пал на герцога, точно лавина.

— Нет, шевалье. Не угрозу я молвлю, но обет. И каждому здесь собравшемуся дарю его истинно. Быстро в эту ночь вы можете умереть, сыны и дочери Элидэна, коли ваш юнец-Бог дарует милость. Но к любимым вашим, что трепещут за этими стенами, Фабьен Восс не выкажет никакой. Я навещу ту тёплую постель, о коей ты помянул, храбрый герцог, и о, столь сладко научу невесту твою Ивейн цене мужнего непокорства. Моим людям брошены будут дочери твои. Элоди. Флёр. Малышка Реми. Агнцами голодным волкам станут твои ангелы.

Маартен злобно глядел, челюсть стиснута. Но тот чёрный взор обвёл стены, и солдаты под ним сжимались от страха. И одно за другим Восс выкликнул их имена в ночь.

— Мать твою, Клод Арно. Трёх сестёр твоих, Альфрик Шаррон. Дорогого старого папашу твоего, Талин Ламбер. Имена их я знаю, и лица их тоже, и для них сделаю исключение из простой резни. Пыткам божественным научу я любимых ваших, Августин. И долго после того, как остынут ваши трупы, будут звенеть их крики над руинами, что я сотворю из этих стен.

Восс склонил тогда голову набок, улыбка угасла.

— Или же я могу попросту удалиться.

Маартен нахмурился, фыркая теперь.

— Удалиться?

Фабьен простёр одну руку, хмурясь на когти, венчавшие его пальцы.

— Утомлён я войной. Восемнадцать лет — вечность маршировать под её жалкий барабан, и крики скота — уже не та симфония, что прежде. Я жажду песен помягче.

— С какой стати, во имя Бога, тебе удаляться, забравшись столь далеко?

— Ты пожалуешь мне дар в уплату, герцог де Ла Фонтен. Лишь справедливая цена Фабьена. Дабы сохранить дражайшие семьи ваши, ты воссоединишь меня с моею собственной.

Та бледная рука поднялась, указывая теперь на девочку за моей спиной.

— Её.

Диор простояла молча всё это время, челюсть стиснута, бледно-голубые глаза слезились на том вопящем ветре глубокозимья. Когда взор Фабьена пал на неё, каждый из её Развязанных обнажил клинок, окружив её кольцом стали. Но она протолкнулась сквозь них, бесстрашная, опершись о зубцы стены, и выплюнула своё непокорство:

— Ты грёбаный лжец!

— Не лжец я, дитя. Родич я твой, брат Спасителю, что засеял весь твой род. Спроси милого своего Габриэля, коли…

— Он мне уже сказал!

Восс моргнул, будто забыл, каково это — быть перебитым. Со своей стороны, я был поражён этим откровением — что в корне Диор и Восс могут быть одной крови. Но Диор неслась дальше, неустрашимая, кулаки на камне, огонь в глазах.

— Может, это даже правда! Может, ты и был его братом! Но не потому ты меня хочешь, ублюдок! Мы должны поверить, что ты притащил армию в десятки тысяч в самую даль от Тальгоста сюда — и что, теперь просто свалишь, чтоб мы поиграли в счастливую familles на снегу? Я отсюда чую дерьмо, которое ты разгребаешь!

Она взобралась тогда на зубцы стены, достаточно громко, чтобы быть услышанной по всей стене:

— Яд нежити со словами втечёт тебе в уши!

Восс смотрел на Диор долгий и безмолвный век. Ветер выл меж ними, ни единого волоса на его голове им не тронуто, серые вихри падали повсюду, кроме его кожи.

И наконец взор его сместился к моему брату.

— Что скажешь, старый друг? Милая Пейшенс ждёт вон там, братья твои Аарон и Батист подле неё. Всех троих пожалую я в обмен на одну. Честнейшая цена, нет? Истинная твоя дочь за ту, что лишь желает ею быть?

Единственным ответом моего брата была блестящая нить слюны, выплюнутая на ветер. Я коснулась тогда его мыслей, и, прежде чем он захлопнул дверь и пригвоздил меня своим взглядом, я увидела тот самоцвет, то чудо, ту маленькую девочку в его уме. Глаза её папы и кожа её мамы, имя её, выведенное серебром по его костяшкам.

Она у него, поняли мы. Пейшенс была в когтях Восса.

И всё же Габриэль отказывался бросить Диор.

Боже, как же дорого он её любил…

Взор Фабьена уплыл обратно к герцогу де Ла Фонтену.

— Обдумай моё предложение, шевалье. Одна девочка — малая цена за империю.

И без единого шёпота свет в тех черепах вокруг него погас.

Тьма обрушилась там, где он только что стоял, столь тяжёлая и густая, что мы почти расслышали хлопок. Гром раскатился, небеса столкнулись наверху, наш взор прикован к Габриэлю.

— Брат…

— Ты не вправе меня так звать. Больше нет.

Мы стиснули челюсть от его пощёчины, зная, что заслужили её.

— Да будет так. Но если хочешь, чтоб я проведала Пейшенс или передала весть ей или твоим братьям…

Мы подняли руку, крохотный мотылёк крови на кончике пальца.

— Ради бога, она моя племянница. Если мы можем помочь…

Это заняло целый век, недоверие в нём явно для всякого взора. Но наконец Габриэль кивнул, глаза, точно лёд, голос едва шёпот.

— Если б ты могла их проведать… я был бы признателен.

Мы кивнули, и по нашему велению тот мотылёк вспорхнул в воздух, борясь с теми воющими ветрами. Глаза герцога Маартена были на Диор, Грааль всё ещё стояла на тех стенах и злобно глядела во тьму. Обернувшись к своему адъютанту — низкому капитану с пятнистым лицом и длинными усами, — Маартен кивнул.

— Труби к оружию. Готовьте стены.

— Готовь стены! — взревел человечек. — ГОТО-О-ОВЬСЬ!

Клич повторился вниз по укреплениям, тысячи клинков обнажены, тысячи стрел наложены. Мы слышали теперь движение, нараставшее из шёпота там, в чернильно-чёрной ночи, — гром надвигающихся ног. Но всё же, даже глазами Мёртвых, мы не могли разглядеть ничего. Герцог взревел, требуя света — ради бога, света! — и тысяча стрел с пеньковой обмоткой была выпущена, подожжённых о мерцающие жаровни и выгнувшихся дугой в черноту, точно умирающие солнца. И, пока они падали, вниз, вниз в пропасть пред стенами Августина, наконец мы увидели, что шло на нас, маркиз.

— Щеночки? — спросил Жан-Франсуа.

Последний угодник-среброносец фыркнул, бросив летописцу приязненную улыбку.

— Вампиры, — невозмутимо ответила Селин. — Десятки тысяч. Я сражалась в Битве при Мэргенне, где Восс и Дивок обрушивались на нас, точно волны кровавого багрянца. У Ластбриджа, где Диор обратила их прилив вспять. Но я никогда прежде не видела Несметный Легион целиком, Жан-Франсуа. Не выстроенным в полную силу, каким он был в ту ночь.

Селин покачала головой и вздохнула.

— Такое число. Облачённые в наряды, и лохмотья, и рваную броню, пронзённые гнилью или почти целые, бледные, и бескровные, и нескончаемые, — сладчайшая Дева-Мать, клянусь Богом, мы не знали значения того слова до того мгновения. Отряды смертных солдат шли позади них, броня выкована с костяными мотивами и воронами их грозного владыки. Но люди маршировали медленнее, Чёрный Ворон и его высококровки тоже, оставляя натиск порченым. Они неслись, не заботясь ни о чём, на наши стены, те Мёртвые твари, и в последнем проблеске, прежде чем те горящие стрелы угасли, я узрела погибель империи.

— Весьма поэтично. Можно даже сказать — театрально.

Летописец обмакнул перо, взглянув теперь на угодника.

— Но, мелодраму в сторону, всё и впрямь было настолько скверно?

— Скверно, — ответил Габриэль. — Может, и не настолько, чтоб «передай жене, что я её люблю», но точно «нужны новые штаны». Я уже говорил тебе: война — это по большей части числа, что бы там ни пели в детских сказках и кабацких песнях. Сколько ни маши мечом, рано или поздно рука нальётся свинцом. Сколько ни пускай стрел, рано или поздно тетива лопнет. И хоть числом мы Фабьену не уступали, один порченый стоит дюжины смертных. А, как только что заметила та грёбаная змея за рекой, у Восса их были тысячи.

Селин тихо фыркнула, но, покосившись на факелоносцев, не ответила.

— Но у нас были стены, — продолжил Габриэль. — Колесцовые пистолеты. Святая вода. Пушки. Пламя. И сухой ров пред зубчатыми стенами Рив-Нор был двадцати футов глубиной и шириной, ощетинен заточенными кольями и облит всеми до капли пинтами лампового масла, что остались в Августине. Осадных машин у Восса не было — ему пришлось бы посылать своих порченых на ту сторону, чтобы карабкаться на стены. Непростая задачка, когда сухой ров в огне, а четыре тысячи лучников и стрелков засыпают тебе задницу.

— Маартен был не мудак, говорю же, — он сражался с Мёртвыми в прошлом и заслужил рыцарство кровью. Он держал наших лучников наготове, выжидая мига, когда Восс пошлёт первую волну порченых в ров. При удаче несколько тысяч обратились бы в пепел ещё до того, как достигли бы стен.

Угодник сложил серебряные пальцы домиком у губ и нахмурился.

— К несчастью, когда я говорю, что война — это по большей части числа, остаётся ещё остаток. Тактика. Руководство. Удача. Во всём этом Восс нас превосходил. И, несмотря на заслуженное рыцарство, Маартен встретил теперь врага, что мог выдернуть всякую его мысль прямо из головы.

— Порченые надвигались — тот рычащий, бурлящий поток. Но в паре сотен футов от рва они просто встали как вкопанные. Это было… жутко, холоднокровка. Их были десятки тысяч, ублюдков, и каждый просто застыл, будто по щелчку одного-единственного пальца.

— А там, во тьме, я услышал, как холодный голос вскричал.

— Пли!

— Пламя вспыхнуло — сотни разом. Сердце моё ухнуло, когда я увидел залп горящих стрел, плывущих из ночи к нам, пущенных верными рабами Восса. Маартен крикнул всем: «Береги́сь!» — и Хоакин с Развязанными оттащили Диор от зубцов. Но не на наши стены были пущены те выстрелы, а в сухой ров под ними.

— Стрелы ударили, наше ламповое масло занялось, и грянула ошеломительная вспышка жара и света. Пожар пронёсся через ров, опаляя, ревя, — всё живое или Мёртвое в той огненной буре обратилось бы в пепел. Но ни единый порченый не пытался её пересечь.

Восс увидел наш первый удар за мили вперёд.

— Сладчайшая Дева-Мать, — выдохнул Маартен.

Пламя было столь ярким, что вновь осветило ту тьму. И, пока огонь бушевал, Несметный Легион стоял недвижно, как раз вне досягаемости луков и ружей. Дым поднимался, удушливый и густой, и надежды по всем стенам пали. Я встретил взгляд Маартена, упрёк за зубами. Я предупреждал его замкнуть мысли, а он, точно мальчишка в первый поход к девкам, опустошил свой первый колчан прежде, чем лань хоть увлажнилась.

— Готовьтесь, — предостерёг я. — Сейчас станет кроваво всех оттенков.

Огни померкли, Мёртвые глаза голодно глядели на стены. И когда последние из тех языков пламени иссякли, а с ними и наш первый ход, Несметный Легион ринулся вперёд.

Габриэль умолк, тишина зазвенела, когда голос его смолк. Все в комнате были на взводе теперь, рассказ о грядущей битве захватил и раба, и вампира. Но, не обращая на это внимания, угодник занялся своим причастием, губы поджаты, пока он набивал трубку.

Руки дрожат.

Зрачки расширяются.

И, чтобы заполнить пропасть, заговорила его сестра.

— Те первые полчаса были ужасны, летописец. Феба и брат мой стояли бок о бок, пока то море Мёртвой плоти надвигалось, рука её легко касалась его руки. Диор стояла за мной, глядя широко раскрытыми голубыми глазами. Среди Развязанных были стрелки. Габриэль вооружился тремя колесцовыми пистолетами, заряженными серебряной дробью, и бандольером серебряных бомб на груди. Но казалось расточительством тратить хоть что-то из этого на мякину Восса. И потому, пока те порченые лились через дымящийся сухой ров и принимались карабкаться под покровом поднимающегося дыма, делать нам было почти нечего.

— Первая волна разбилась о стены, отражённая лучниками и стрелками Августина, костесотрясающим рёвом пушек, заряженных серебряной дробью. Боевые жрецы опрокидывали бочки святой воды через укрепления, Мёртвая плоть стекала с почерневшей кости. Но, пока стрелы летели, и ружья трещали, и гнилые тела громоздились в рву внизу, они служили лишь ступенями, по которым их собратья-порченые продолжали взбираться. Натиск был неумолим, скребущий и бурлящий, лезущий всё выше, всё выше.

Нескончаемый.

— Мы потеряем эту стену, — предостерёг мой брат. — Бейтесь изо всех сил, но слушайте мой голос. Когда я дам сигнал, отходим.

— Раненых тащите с собой, — прорычала Феба. — Диор приведёт их в порядок, как выдастся передышка. Никого не бросаем, ясно?

Стиснув челюсть, мы рассекли наши ладони, призвав свой клинок и кистень крови. Подле нас юный Хоакин Маренн взревел, высоко вскинув свой серебряный топор.

— За Грааль, братья!

И вниз по стенам пронёсся клич: «ЗА ГРААЛЬ!»

Диор подняла подбородок, воодушевлённая их доблестью, их непоколебимой верой. Она встретила взгляд каждого, полная безграничной любви — к ним, к этому городу, к этому миру. Но более всего, мы думаем, к девушке, которую она потеряла. Мы вспомнили разговор, что был у них с Рейн в её комнате, о том дне, что никогда не наступает. О том, что за него всё равно стоит сражаться. И со слезами на глазах, вскинув серебряный кинжал, уже влажный от её крови, она вскричала во весь голос:

— За завтра!

И, точно дождевая капля, что предвещает потоп, первый порченый перевалил через стену.