КОЛОКОЛА ЗВОНИЛИ, сапоги грохотали, сердце громыхало — я бежал.

Габриэль отпил из кубка, поморщившись от скисшего вкуса. Лицо его приняло знакомое, отрешённое выражение, будто он глядел разом и в память, и в даль. Жан-Франсуа слышал, как пульс угодника учащается теперь, как часто бывало, когда тот принимался повествовать о своих битвах. Но, как всегда, летописец чувствовал, что и сам учащается так же, будто через слова угодника он тоже проживал те славные часы.

Я буду скучать по этому, когда всё кончится.

А кончится оно скоро.

Прочь из замка, через площадь, к Башне Слёз. Площадь была в смятении, капитаны орали гулякам убираться по домам, колокола гремели на холодных улицах, и отряды войск стекались к стенам. Та буйная кровь всё ещё колотилась во мне, сила Лунного Трона в моих жилах, и я даже не запыхался, когда вломился в огромные шипастые двери, мимо рядов одетых в красное громил, и вверх по винтовой лестнице, пока не достиг её камеры. И там я нашёл её, расхаживающую взад-вперёд за прутьями холодного железа, гранитные стены изодраны её когтями, слёзы на щеках.

— Феба, — выдохнул я.

Она встретила тогда мой взгляд — ярость, и скорбь, и стыд плавали в золоте.

— О, сладчайшие Матери-Луны…

— Открой, — потребовал я, глянув на ключника рядом. — Живо!

Лицо её уже сминалось, пока ключи поворачивались в замке, дыхание шипело сквозь зубы, когда я распахнул дверь. И вот она была в моих объятиях, тёплая, и дикая, и плачущая, когти скребли по нагруднику, что я ещё носил.

— Прости Луны мне так жаль Габ она заставила меня она заставила меня это сделать эта грёбан…

— Знаю, — пробормотал я, покачиваясь, держа её близко. — Знаю, всё хорошо, Феба.

— Ничего не хорошо! Она поработила меня, Габриэль! Я всё видела и ничего не могла поделать, чтоб это остановить! Я будто кричала под водой, просто грёбано кричала, и никто не слышал, Горы и Луны, когда я доберусь когтями до этой мелкой суч…

— Марин мертва, Феба. Мы с Диор покончили с ней и освободили тебя заодно.

— Диор. О, Луны, она…

— Я з-здесь, Феба.

Голос был задыхающимся, его обладательница согнулась пополам наверху лестницы в своём окровавленном платье, схватившись за колющий бок. При виде её Феба вырвалась из моих объятий и врезалась в объятия Диор, уткнувшись лицом в волосы девочки, умоляя:

— Цветочек, прости меня, я не могла себя остановить, я пыталась, Луны, помогите мне…

— Всё хорошо, — прошептала Диор, держа крепко. — Прощать нечего.

— Я солгала Габу, я солгала тебе! Я украла его клинок, я направила тебя не туда, если б не я…

— Нет, не надо так. — Диор обхватила щёки Фебы, встретив защипанные слезами глаза. — Ничто из этого не было твоей виной, слышишь? Марин обманула каждого из нас, меня — больше всех. Я хотела ей верить, Феба. Я хотела, чтоб это было правдой. Если кто и виноват в этой каше, так это я.

— Это неправда, Диор, — сказал я ей. — Она использовала тебя. Использовала добро в тебе. Эти гадюки обращают лучшее в нас против нас самих. Это то, что они делают. Это то, что они есть.

Феба протянула ко мне одну руку, не желая разлучаться с Диор. И, ступив к ним, я заключил их в объятия. Феба боролась с рыданиями, дрожа от ярости, голова низко опущена, пока она рычала в мой залитый слезами налатник.

— Я всё ещё почти чувствую её в своей голове. Этот проклятый мелкий червь. Горы и Луны, жаль, меня там не было — посмотреть, как она подыхает. Надеюсь, ты заставил её кричать, Габ. Молюсь, чтоб обе они грёбано кричали, когда ты отправлял их в ад.

Диор встретила тогда мой взгляд.

— Феба…

— Селин всё ещё жива, Феба, — сказал я. — Мы пощадили её жизнь.

— Что? — Золотые глаза вспыхнули огнём, когда она вскинула голову, хвост хлестнул, когда она выплюнула: — Нет, нет, НЕТ, она была причастна ко всему! Она разбила Пьющую Пепел, Габ, она дала бы т…

— Мы знаем, что она сделала, Феба. Она рассказала Диор всё.

— Конечно рассказала, эта змея на что угодно пойдёт, лишь бы спасти свою грёбаную шкуру!

— Она исповедалась прежде, чем Марин умерла, Феба. У неё не было причины говорить хоть что-то, кроме той, что это было правильно. — Диор встретила глаза закатной плясуньи, качая головой. — Габ был всецело за то, чтоб с ней покончить. Это было моё решение. Но доверься мне, сестра. Не знаю почему и что, но нутром чую: Селин ещё сыграет какую-то роль во всём этом, прежде чем настанет конец.

— И этот конец здесь. — Я перевёл дух, дав песне тех колоколов заполнить тишину. — Восс здесь, Феба. Он привёл с собой весь ад.

Она отказывалась встречать мой взгляд, огненно-рыжие косы рассыпались по её щекам, пока она понуро склоняла голову. Но я коснулся её подбородка, попытался поднять её взор к моему.

— Феба…

— Она сделала меня своей собакой, Габриэль. Она сделала меня своей пешкой.

— Ты не пешка, Феба а Дуннсар. Ты королева.

Она стиснула челюсть, сомнение и вина плавали в глазах охотницы. Её сделали орудием Мёртвых, использовали, чтобы ранить тех, кто был ей дорог. Быть без вины не всегда значит быть без стыда. Но правда в том, что она не заслужила ни капли его.

— Встань со мной, — настаивал я. — Рядом со мной. Пусть все прегрешения, что мы свершили, смоет потоп, который мы устроим, Феба. Этой ночью нам предстоит пролить кровь.

Феба глубоко вздохнула, наконец встретив мой взгляд, когда я произносил те слова. Он всё ещё плавал в боли, но я увидел, как тот золотой взор обратился в железо.

— Что ж, ладно. К потопу.

Она привстала на цыпочки и поцеловала меня, горячо, и кратко, и резко, окровавив мои губы своими зубами, когда мы разомкнулись, огонь в её глазах.

— Я всё ещё не люблю тебя, Габриэль де Леон.

— И я тебя не люблю.

Инквизиторы и солдаты высыпали из Башни, пока мы спускались. По всему городу семьи собирались за запертыми дверями, любимые обнимались на прощание, солдаты брали клинки и шагали к стенам под напев тех ужасных колоколов. Развязанные Диор ждали внизу — отряд в сотню человек, облачённый в кольчуги и налатники, оторочённые золотом, мечи и топоры, пронизанные серебром, наготове в кулаках. Когда мы вышли поприветствовать их, Хоакин подмигнул Фебе, кивнул мне.

— Так-так, — сказал я. — Хоакин Хоакин Маренн. Всё ещё жив, как погляжу.

— Не от недостатка стараний, шевалье.

Псарь сверкнул улыбкой, подхватил свёрток в холстине и швырнул его Диор. Девочка едва сумела его поймать, хрюкнув, когда он ударил её в грудь.

— Поосторожнее с сиськами, мсье Маренн.

— Старался как мог. Нигде не смог их найти.

— Пошёл ты, — фыркнула она.

— Увы, нет времени. Но, как всегда, польщён предложением.

Обаятельный мелкий ублюдок подмигнул так, что мне стало малость не по себе, но, пока Диор разворачивала свёрток, что он ей бросил, я вынужден был признать за ним некоторую заслугу. Внутри была завёрнута добротная плотная кожа и сапоги, кольчужный хауберк и длинный кафтан из стёганой ткани, расшитый чашами и языками пламени. Хоакин приподнял воображаемую шляпу.

— Подумал, тебе стоит хотя бы одеться по случаю. Нам предстоит война.

— Не просто война, мсье Маренн. Эту войну мы должны выиграть.

Все взгляды обратились к Селин, когда она ступила из сумрака. Она была облачена в свой красный камзол, чёрную кожу, фарфоровая маска её расписана свирепой, зубастой ухмылкой. Феба ощетинилась, когти свернулись, зубы стиснуты. Я не мог винить её ни на йоту за её ярость — Бог свидетель, меня и самого всё ещё сильно тянуло прикончить сестру тут же на месте.

— Селин права, — сказала Диор, разрезая шнуровку корсета. — Если Восс возьмёт Августин, игра кончена. Какие бы разногласия ни лежали меж нами, мы должны отложить их в сторону. Каждый мужчина, женщина и дитя в этом городе зависят от нас.

— Или же ты можешь просто прикончить меня прямо здесь, плотоведьма.

Феба свирепо глядела на Селин, глаза горели.

— Если таково твоё желание, — сказала моя сестра, — я понимаю. Я причинила тебе зло, Феба а Дуннсар. И я о том сожалею. Но если кровь требует крови, мы не станем тебя останавливать.

Селин медленно опустилась на колени, точно узник у плахи палача. Тишина воцарилась, несмотря на нарастающий вокруг нас хаос, сердце моё заколотилось, когда Феба двинулась к моей сестре. Диор была наполовину вылезшей из платья и замерла, когда Селин расстегнула воротник, раздвинув тот кроваво-красный бархат, обнажив мрамор груди под ним. Глаза Фебы были прикованы к месту, где обитало сердце моей сестры, когти на её правой руке развернулись и поблёскивали. Она двигалась с грацией хищника, хвост хлестал взад-вперёд, дыхание шипело, пока она подступала. Селин лишь подняла подбородок, глаза скользнули в закрытие.

Ожидая.

Я не знал, что чувствовать. Предательство Селин едва не стоило нам всего. Но кто я был, чтобы отказывать ей в ещё одном шансе? Когда Диор даровала мне тот же?

Сердце моё застыло, когда Феба протянула руку, сняв маску Селин. Я увидел под ней разорения когтей Лауры Восс — ту плоть, содранную с лица, что я знал столь хорошо. Раны её были не так ужасны, как до того, как она поглотила Алину, но всё же мрачны на вид. Я подумал о ранах, что нанесли нам обоим Воссы. Гадая, исцелимся ли мы когда-нибудь.

Селин открыла глаза, глядя снизу вверх на свою палачку. Снега мягко падали меж ними, гром затаил дыхание, Диор охнула, когда Феба занесла блестящие чёрные когти.

— Нет, н…

Рука Фебы обрушилась, точно молния, — не смертельный удар, но пощёчина, тяжёлая и свирепая. Кровь брызнула, треск плоти прозвенел громче грохочущих туч и марширующих сапог, рёва приказов к битве, гибели нашего времени.

— Они идут! Вечный Король пришёл!

— Нам предстоит выиграть войну, — прорычала Феба.

И, стиснув челюсть, она зашагала к стенам.