— КАК?

Вопрос повис в холодном воздухе, в журчании чёрной реки. Жан-Франсуа сидел с томом на коленях, перо наготове в пальцах, глаза теперь не на Селин, а на её брате.

— Как Лашанс узнала?

— Я ей сказал. — Габриэль отвёл прядь склеенных кровью волос со всё ещё заживающей щеки, глядя на семизвездие на ладони. — Я рассказал ей всё. Первое, что сделала Диор, услышав об убийстве Рейн, — пришла поговорить со мной.

— Но за ней наблюдали. У Марин по всему замку были её мотыльки.

— И Диор это знала. — Угодник вздохнул. — Остра, как три клинка, эта девочка, и она уже знала, что Селин может за ней шпионить. Резонно было, что и Марин может. И потому, когда она начала подозревать гниль среди Эсани, Диор перебралась в единственное место, где ни один вампир не мог за ней следить. На святую землю.

— Дворец Понтифика, — сказал Жан-Франсуа. — Но Марин наверняка держала мотыльков в иных местах? Рассеянных по замку и угодьям?

— А весь замок был в хаосе после смерти Рейн. Солдаты и слуги повсюду. Прежде чем стать мессией, Диор была карманницей. Воровкой. Девчонке, что всю жизнь воровала, чтобы выжить, не составило бы труда прокрасться в мою камеру незамеченной. Особенно когда Марин допрашивали вместе с Селин после убийства.

Габриэль пожал плечами.

— Я рассказал ей всё. Феба. Пьющая Пепел. Битва при Сан-Максимилле. Вечный Король, и Эсани, и ужас, что замыслила породить Марин. И она мне поверила.

Жан-Франсуа фыркнул.

— Просто так?

Последний угодник-среброносец поднял тогда взгляд, его единственный здоровый глаз вспыхнул.

— Мне жаль тебя, вампир, — вздохнул он. — Ваше племя теряет нечто, когда обращается. Не сразу. Оно блёкнет со временем. С каждой ночью. Каждым убийством. Смертные вокруг тебя становятся пищей. Родня становится соперниками. И, хоть вы и держитесь уз верности и famille, это лишь заученное да обряд. Память, не явь. Вы забываете, что значит любить. Забываете, что значит доверять. Забываете, что значит закрыть глаза, и дать себе упасть, и верить, что те, кому ты дорог, тебя подхватят.

Габриэль понурил голову, голос осип.

— Но Диор верила. Даже когда я подводил. Она верила в меня.

Жан-Франсуа глядел через тёмную камеру, губы поджаты в нить. Он искал тогда внутри себя это — хоть толику приязни, хоть какую-то связь за гранью ужаса, хоть какие-то узы за гранью крови, — что уличило бы угодника во лжи. Но, по правде, после всех этих лет… кто был у него?

Мать, которой он страшился? Любовники, которых он поработил? Родня, которую он презирал?

— Когда она начала подозревать? — услышал он собственный вопрос.

— После того, как вернулась Феба. Диор была не дурой, и что-то в рассказе Фебы отдавало гнильцой. Насторожило её насчёт Марин. А после Рейн…

— Стало быть, её допрос в твоей камере после, с Селин и Фебой…

— Представление.

Это говорила теперь Лиат, и глаза маркиза уплыли за реку.

— Проверка. Чтобы увидеть, как далеко мы двое позволим ей зайти. Когда Феба не дала Диор убить Габриэля, та смекнула, что плотоведьма, должно быть, лишь порабощена — принуждена творить зло подле своей госпожи, но вольна следовать велению сердца, насколько могла, оставаясь одна.

— Диор провела утро, замышляя удар из Дворца Понтифика, — сказал Габриэль. — Было столько посыльных, служанок, гонцов, что сновали туда-сюда, что Марин было не уследить за всеми. А я был в Башне Слёз, где ни один вампир не мог наблюдать за моими ответами. Солдаты и шевалье повсюду, благородный квартал набит зеваками — слишком много, слишком многих даже для разума, как у Марин, чтобы за всем уследить.

— Я гадал, — пробормотал Жан-Франсуа, — отчего Лашанс не отменила счастливейший свой день после столь трагичного кануна.

— Дымовая завеса. — Габриэль улыбнулся. — Нет ничего грандиознее королевской свадьбы.

— Остра, как три клинка…

Бормотание летописца было тихим под скрипом его пера.

— Так что, когда а Дуннсар пришла убить тебя в Башне Слёз…

— Мы были готовы. Дралась она, как грёбаная дикая кошка. Вот это вот мне оставила… — Габриэль задрал рубаху, показал четыре длинных шрама, бегущих по рёбрам. — Но, хоть Феба и служила госпоже верно, сердце её к тому не лежало. И вдвоём со мной — и инквизиторами, теперь посвящёнными в игру, — мы её одолели. Заперли. Но не прежде, чем я налакался её крови по самые уши.

— Достаточно, чтобы сразить древнюю в восемьсот семьдесят шесть лет.

— С небольшой помощью восемнадцатилетней девчонки.

Тишина повисла тяжело, запах крови и тяжесть железа в воздухе. Брат и сестра смотрели друг на друга через те несущиеся воды, бездонные глаза Селин сузились, челюсть Габриэля стиснута туго.

— Ей надо было дать мне тебя убить, — прошипел он.

— Я бы с удовольствием посмотрела, как ты попробуешь. Мы ведь всегда можем наверстать упущенное вре…

— Ну-ну, дети, — сказал маркиз. — Мы так славно ладили. Мне было бы досадно испортить нашу новообретённую harmonie familiale чем-то столь грубым, как избиение. Или сожжение. — Жан-Франсуа метнул предостерегающий взгляд на Селин. — Полагаю, один лев в этой комнате уже истратил свои девять жизней. Лашанс, очевидно, решила, что на пиру тебе уготована плаха вместе с твоей Приори.

— Как ни больно ей это было, думаю, — кивнула Селин. — В её глазах я зашла слишком далеко. Соучастница убийства её возлюбленной. Рада была видеть брата мёртвым. Лишь моя исповедь нас спасла. Вселив мысль, что мы ещё можем быть искуплены. У неё были все причины ненавидеть меня за всё, что я сделала. Но она всегда была верующей, Диор Лашанс.

— Тем хуже…

— Шевалье, я не стану предупреждать снова.

Летописец нахмурился, разглаживая новую страницу.

— Итак. Полагаю, всё это чудесно пришлось по вкусу новой родне Диор.

— Как грёбаная наковальня, — прорычал Габриэль. — Но, едва пепел перестал сыпаться со стропил, и после не вполне неожиданного приступа бедлама среди гостей, Диор призвала к порядку. Она стояла в сердце той залы, вся в белом, забрызганная красным, припорошённая серым. Несмотря на бойню, которой все только что стали свидетелями, в той девочке была сила, которую никто не мог отрицать. Когда я видел её в последний раз, почти год назад после Битвы при Мэргенне, я мог сказать, что Диор уловила проблеск силы внутри себя. Но теперь она расцвела вполне — без меня. Полагаю, такова участь всякого родителя — отпустить детей в мир, чтобы они летали или падали сами. Я не выбрал бы оставить её тогда, когда оставил. Но я видел, как сильно она выросла в моё отсутствие. Женщина, воин, спасительница, какой она стала.

— Услышьте меня! Добрые люди, услышьте меня ныне!

Она развела руки широко, и вся зала замерла.

Но не смолкла.

— Что всё это значит?

Императрица была на ногах, костяшки впечатаны в стол пред нею, и сапфировые её глаза были ножами. Я хорошо знал Изабеллу в юности — её любимый шевалье, её слуга и меч. Я видел её рассерженной прежде, но никогда настолько, как в той окровавленной зале. Хоть она и вошла во власть через замужество, Изабелла была Императрицей, что относилась к её атрибутам всерьёз. Пышность и святость и впрямь много для неё значили. И она только что увидела, как день свадьбы её мальчика осквернён убийством, и предательством, и возвращением того поборника, что подвёл её столь полно.

— Bonsoir, Белла, — поклонился я.

— С тобой я разберусь позже! — рыкнула она, глаза на Диор. — С тобой разберусь сейчас! Что это за измена? Это кощунство? Наследник династии Августин обвенчан с тобою по указке твари, которую ты только что сразила у нас на глазах! Это безумие! Это…

— Матушка, прошу.

Принц Филипп взглянул на Императрицу, лицо его было мрачно.

— Дай ей сказать.

Императрица злобно глянула.

— Приказы не швыряют тем, кто восседает на тронах, юный Принц. Я — Изабелла, Первая своего Имени, возлюбленная вдова Александра Третьего…

— А я — твой сын! — выкрикнул Филипп, грохнув кулаком. — Быть может, не любимый, но последний! Императрица державы — да, но говоришь ты сейчас с её наследником, да ещё и с его невестой! И пусть гнев твой оправдан, отложи его и дай ей высказаться!

Диор и Филипп встретились тогда взглядами.

— Уважение заслуживают, а не задолжали, матушка. А она, несомненно, заслужила наше.

Грааль склонила голову пред мужем. И, пока Изабелла глядела на сына пробуждающимися глазами, Диор медленно пошла к главному столу. Забрызганная кровью, припорошённая пеплом, она подняла взгляд на Филиппа и печально улыбнулась. И, поморщившись от боли в изувеченной руке, стянула кольцо с пальца и положила пред ним.

— Ты хороший человек, Филипп де Августин. И мне жаль. Но я не могу теперь это оставить.

Шёпот, ропот, крики возмущения зазвенели в зале, когда Диор вернула обет Принца. И, обернувшись к двору, она возвысила голос достаточно, чтобы заглушить их всех.

— Нас обманули! Меня среди вас — больше всех! — Диор оглядела двор, бледно-голубые глаза распахнуты. — Хоть они и явились под личиной друзей, Эсани были чем угодно, только не ими. И хоть я и прожила под их ложью почти год…

Она глубоко вздохнула тогда, глядя в собственную бездну.

— …моя кровь — не секрет к окончанию мертводня. Мне жаль. Но, насколько я могу судить, это секрет к окончанию лишь одного — этого мира.

Ропот начался вновь среди гостей, нарастая к рёву.

— Нет в этой зале никого, кто чувствовал бы себя бо́льшим глупцом, чем я! — вскричала Диор. — Я слышала то, что хотела услышать! Миф о мессии — пьянящий напиток, mes amis, и никогда он не так соблазнителен, как когда мессия — ты сам. Но вам лгали, как и мне. И, как и я, вы предпочли поверить. Это сладчайший обман — когда тебе говорят, что кто-то другой придёт тебя спасти. Что вся тяжесть лежит на чужих плечах, и тебе остаётся лишь бремя веры. И мне жаль, что я просила вас обратить её на меня. Ибо правда в том, что нет такого одного человека, кто мог бы остановить грядущее. Нет спасителя, что мог бы спасти нас теперь.

Она покачала головой, руки сложены, пока она искала каждый глаз, каждую душу в той зале. Единственная слеза скатилась по её щеке, сверкнув, когда упала на пол.

— Один добрый друг однажды сказал мне, что за этот мир стоит сражаться. Я знаю, что за него стоит умереть. Но если и есть теперь спаситель, то он — во всех нас.

Последний угодник-среброносец подался вперёд, локти на коленях, провёл большим пальцем по чернилам на костяшках. Голос его был хриплым, тяжёлым от горя.

— Сердце моё слегка похолодело от тех слов. Мир, за который стоит умереть. Я гадал, не была ли мантия спасителя бременем, от которого Диор рада была избавиться. Не сравнялись ли горе по утраченной возлюбленной, вина, что она чувствовала за то, что её так обманули, с неким желанием искупить. Диор Лашанс больше не могла быть спасительницей. Но она могла стать мученицей.

И всё же в той тиши, под взглядами каждого гостя и пеплом пророчества, рассыпанным у её ног, одна фигура шагнула вперёд. По правде, он был ещё немногим больше, чем мальчишка. Мальчишка, что скакал с нею сквозь огонь и кровь.

— Кровоточи за меня. Как я кровоточу за тебя.

Хоакин Маренн глядел лишь на Диор. Но возвысил голос ко всем.

— Так ты просила нас у Ластбриджа. После того как освободила нас от рабства под сапогом Черносерда. Прежде чем отсекла коготь Железной Девы от её запястья и рискнула всем ради этого города. Я смотрел на тебя каждый день, как ты ходишь меж раненых и исцеляешь их. Я видел, как ты отдаёшь каждый свой бодрствующий миг ради блага людей, которых никогда не встречала, чужаков, которым ничем не обязана. Я видел, как ты истекла океаном крови, Диор Лашанс. И я истеку не меньшим. Для меня ты по-прежнему спасительница.

Хоакин поднял руку к сердцу, большой и указательный пальцы вытянуты.

— La demoiselle du Graal.

Глаза его сияли непролитыми слезами, но, стиснув челюсть, псарь не дал им упасть. Ещё один человек шагнул вперёд, облачённый в цвета Диор, большой и указательный пальцы к сердцу.

— За Грааль.

И так оно пошло, Развязанные Диор все выступали вперёд с непомеркшей любовью в глазах. Она спасла их из бездны, помните, — никто не мог упрекнуть их в верности, ни в любви. Но странная вещь случилась тогда, холоднокровка. Сердце моё потеплело, когда я увидел, как один из тех рыцарей в цветах Августина поднимает большой и указательный пальцы к сердцу.

— За Грааль, — провозгласил он.

Пока я смотрел, всё больше людей в той зале делали так же. Родители парней, которых она оживила у Ластбриджа. Товарищи тех, кого исцелило её касание. Люди, чьи жизни она спасла. Но это было больше, чем простая благодарность, — это были не просто люди, что выгадали от её жертвы. Они увидели, что она собою являла. Благодать, что обитает в сердце всякого добра. Веру за гранью Писания, или Завета, или небесного закона. Неважно, во что ты веришь, летописец. Но ты должен верить во что-то.

Последний угодник-среброносец улыбнулся.

— И, как и я, они предпочли поверить в неё.

— Мы выступили вперёд вместе с остальными, — сказала Селин. — Сколь бы недостойны мы ни были. Голоса внутри меня были тише, чем я могла припомнить, — смолкшие и от отсутствия Марин, и от потрясения всем, что случилось. Мы не знали, кто мы теперь. Лиат? Безумица? Основание нашей веры было разбито в руины. Я отреклась от всего, во что верила. Но, положив руку на наше Мёртвое сердце, мы произнесли те же слова.

— За Грааль.

Брат мой встретил мой взгляд, тот красный меч в его руках. Я видела вопрос в его взоре — можно ли мне довериться после всего, что я сделала. Неуверенность всё ещё висела над пиршественной залой, даже когда Принц Филипп прижал большой и указательный пальцы к груди. Но под клич имени Диор в Château Impérial мы услышали его тогда, рассёкший все сомнения, точно клинок серебра. Песнь, нараставшую, пока она растекалась по скованным льдом зубчатым стенам и заваленным снегом улицам Рив-Нор, отдаваясь теперь эхом среди пьяных гуляк в Рив-Кёр.

Песнь набатных колоколов.

— «Два дня и две ночи даю я тебе». — Летописец поднял взгляд со страницы, к которой вернулся, встретив глаза угодника. — А встал он лагерем всего в ночи пути от реки Бени. Ты сделал всё, что он просил, де Леон. Как верный пёс. Спас державу от угрозы, что он сам не мог истребить напрямую. Спас жизнь девочки, что он ценил превыше всего. Друзья твои и дочь всё ещё в его когтях. И, в точности как обещал твой брат а Краег, в точности как ты знал, что так и будет, он тебя предал.

Последний угодник-среброносец протянул свой кубок.

Жан-Франсуа налил в чашу свернувшиеся остатки из бутыли.

— Вечный Король шёл.