ТИШИНА БЫЛА кровавым пятном, расползавшимся, пока не заполнила каждый угол камеры.

Истина была дымом, приторным и мерзким на вкус.

— Восс.

Жан-Франсуа провёл пером по губам, глаза на угоднике.

— Мертводнь был делом рук Восса.

— Oui.

Габриэль протянул одну дрожащую руку, взгляд прикован к бутыли, которую Жан-Франсуа выхватил у него, теперь стоявшей на холодном камне подле его кресла. Со вздохом летописец налил им обоим по кубку, губа его скривилась, когда он увидел, что кровь уже остыла. Угоднику не было до того никакого дела — он схватил кубок, осушил его до свернувшихся остатков.

— Я не понимаю. — Жан-Франсуа нахмурился. — Если Вечный Король был источником этой вечной тьмы, отчего она не окончилась вместе с ним?

Габриэль провёл костяшками по перепачканным сгустками губам.

— Терпение, холоднокровка.

Летописец закатил глаза.

— Полагаю, ты прав, mon ami. Если благо приходит к тем, кто умеет ждать, то величайшее из благ, верно, уже на нашем горизонте. Но боюсь, мы пренебрегли другой нашей гостьей.

Жан-Франсуа взглянул через реку, закинул одну длинную ногу на другую.

— Всё ли у вас хорошо там, мадемуазель Кастия? Вы в последнее время и писка не издали. Весьма на вас не похоже — держать того змея, что вы зовёте языком, за зубами.

Последняя Лиат злобно глянула.

— Страх сожжения и не такое сделает с девушкой.

Маркиз усмехнулся.

— Вы такая же девушка, как я козёл. Но полно, довольно со Льва Лорсона. Солнце — какое уж есть — взбирается выше, а когда мы оставили Последнюю из Лиат, она была на своего рода распутье. Брат её заточён за убийство принцессы Рейн, обречённый на день медленных пыток в руках Инквизиции и ночь скорого убийства от когтей своей возлюбленной, Фебы а Дуннсар. Свадьба Лашанс шла полным ходом, площадь пред Cathédrale de Lumière кишела зеваками, Мать Марин надзирала за церемонией со своего насеста у окна. А ты только что вырвала истину о цели Эсани у дорогого своего мастера Вульфрика.

— А ты в этом весьма хорош, — сказала Селин. — Тебе бы этим на жизнь зарабатывать.

— Я то же самое сказал, — нахмурился Габриэль.

— Так как же прошла свадьба? — улыбнулся Жан-Франсуа.

— Понятия не имею, — тихо ответила Селин. — Мы её не видели.

Последняя Лиат провела жёсткими кончиками пальцев по промасленному камню, взгляд её уплыл к факелам в руках отряда рабов-мечников. Свет огня мерцал в чёрных как смоль глазах, потерянных теперь, пока она глядела в туманы памяти.

Мы её, конечно, слышали. Сомневаюсь, что под небесами нашлось много тех, кто не слышал. И чувства наши были столь остры, что мы будто и впрямь её видели. Звон великих колоколов, что возвестил начало процессии. Радостные клики, когда пригожий Принц со своей свитой явились в дверях Château Impérial, начиная торжественный марш к собору. Гул болтовни, опавший после в безмолвие, тишина предвкушения, нарушаемая лишь песнью грома и воем голодных ветров. А затем… восторг, маркиз. Рукоплескания при появлении невесты были столь громки, что заглушили грохочущие тучи, рёв был столь яростен, что сотряс самые ветви небес. Вновь зазвонили колокола, молитвы каждого горожанина, их благословения, кличи, наилучшие пожелания — всё взмывало ввысь, пока весь город не задрожал, а с ним и мы. Радость. Надежда. Счастье. Песнь столь яркая, что почти заглушила тьму, в которую мы рухнули после того, как Вульфрик открыл нам правду.

Селин покачала головой, отбросив прядь волос с горькой улыбки.

Но не вполне.

Мы лежали в том гробу, борясь со всем этим весь день. Обещание спасения. Тяжесть истребления. Светлый ангел на одном плече, ухмыляющийся дьявол на другом, заглушающие гимны хора в Cathédrale de Lumière, пока Диор начинала свой путь по проходу.

Марин лгала нам. Лгала Диор. Прочитав в нашем уме сказание о мертводне в ту первую ночь в Дун-Мэргенне и сочетав его с пророчеством Эсаны, так что одно сплелось с другим. Смерть дней. Почерневшая завеса. Извратив желание Диор вернуть солнце, направив его на путь, что покончит с этим миром. И мы ей помогли.

Ты сказала ей это? Верующей ты её сделала?

Сделали, Мать. Нужно лишь, чтобы ты указала ей путь.

То был чернейший обман. Но и я была лгуньей. И мы знали, отчего она это сделала.

Высшее благо…

Выбор, что стоял пред нами, был ужасен, и я признаю — мы видели страшный смысл в замысле Иллии. Те смертные, что прожили жизни во благочестии, будут вознесены в День Суда и усажены по правую руку Отца. Лишь те, кто жил во грехе, будут наказаны, а что нам до грешников — нам, что охотились на них всякую ночь нашей не-жизни? Не были ли мы уже карой Божьей, явленной на этой земле?

Не было ли это Его волей, а я — чудовищем, каким сделала меня Его воля?

Умереть для нас значило сгореть, мы знали это доподлинно, и всегда я страшилась тех языков пламени. Но голос во мне нашёптывал теперь, всё громче, по мере того как тянулся день. Пока читались Заветы и обменивались обручальными кольцами. Пока произносились обеты любить, и чтить, и повиноваться, пока пелись последние гимны, пока счастливый муж и усталая жена выходили на изборождённый бурей свет под обожание целой империи. И наконец тот вопрос был всем, что я могла слышать.

Если лишь угроза кары вела меня к добру, как могло оно быть добром?

Послушание под обманом. Верность под порабощением. Любовь под страхом.

Как могло это быть свято?

Стук раздался в нашу дверь, стряхнув меня с чернейших мыслей. Я не знала, сколько прошло времени, но чувствовала, что ночь близится теперь, хлад вползал всё глубже в эту тень, не помеха гулякам, которых мы слышали снаружи.

— Селин? — позвала Марин. — Пора.

Мы ответили, достаточно громко, чтобы заглушить дрожь в нашем голосе.

— Иду, Мать.

Мы оделись быстро — свежие наряды, сшитые императорскими швеями в честь этого счастливого дня. Новая маска из бледного фарфора, глаза обведены чёрным, и улыбка, тёплая и искренняя, нарисованная свежим красным. Новый камзол тёмного цвета сердечной крови, золотое шитьё и пуговицы, сияющие в умирающем свете. Рубаха белого шёлка, хрусткие чёрные бриджи и сапоги до колен, начищенные до блеска столь яркого, что мы могли бы увидеть в них своё отражение. Но, натягивая их на обтянутые чулком пальцы, мы увидели его лицо.

Зло мы творим, заверил меня Вульфрик. Дабы злом не стать.

Мы шли бок о бок, Мать и я, — вместе, но не одни. Воздух был густ, солдатня настороже после нападения моего брата минувшим вечером. Рука Марин зажила, но страшные ожоги на её горле скрывал лишь монашеский плат. И нас обступал наш вечно бдительный отряд инквизиторов.

Всё во мне было на грани, и я молилась на ходу. Шепча про себя Обет и тянясь к руке Марин, чтобы устоять. Хоть Мать и могла чуять моё смятение, думаю, она чувствовала его тоже. Церемония свершилась, Грааль обвенчана со своим Принцем, и конец истории, что слагалась тысячу лет, был всего в одной коронации. Залы были запружены слугами, и стражей, и гостями, веселье в городе снаружи нарастало вопреки мерзкой погоде. Пиршественная зала лежала впереди, флажки на стенах, лёд в нашем нутре.

Держись крепко, Селин, прошептал Вульфрик. Небеса ждут.

Двери растворились, и волна ощущений окатила нас — тепло бесчисленных тел и аромат древесного дыма, вина и крови. Пиршественная зала Château Impérial была столь огромна, что внутри почти можно было бы выстроить ещё один замок, и всякий генерал, и капитан, и священник, и епископ, и маркиз, и барон империи, казалось, собрались в ней. Рыцари в полном доспехе и ярких налатниках несли стражу у каждой двери и колонны, броня сияла, точно зеркала, — это было празднество, но накануне принцесса была убита величайшим героем империи, и ни с одной другой особой королевских кровей не рисковали. Оркестр из Opus Grande ткал в воздухе чары дивных нот, площадка для танцев уже была полна, тела сплетены своим колдовством. На миг мне вспомнился гала в Сан-Иве столько лет назад, моё первое причастие, голоса внутри меня, певшие в лад.

Всё это было так нереально…

Всё это скоро исчезнет. Либо Вечный Король сметёт его, либо рука Божья заберёт своё. И в движении тех танцоров, в смехе тех гуляк, за гранью цвета, света, движения, звука мы чуяли печаль в корнях этого счастливого дня. Последний отчаянный удар по жизни. Последний танец, прежде чем смолкнут все песни.

Селин улыбнулась, понурив голову.

Но, быть может, это была лишь я.

— А где была зардевшаяся невеста во всём этом? — спросил Жан-Франсуа.

С мужем. Сидела во главе залы, окружённая своей новой famille, спину её стерегли всё новые закованные в сталь шевалье. Даже не в силах читать её мысли, мы чуяли тень отсутствия Рейн — печаль в её глазах и нехватку в её улыбке. Но, несмотря на горе, Грааль выглядела лучезарной, маркиз. Будто Бог сорвал ангела из своего царства и поставил его средь нас, грешников, в напоминание, какой может быть благодать. Диор Лашанс родилась канавной крысой. А теперь стала принцессой империи.

Она была облачена в голубино-белое, с осиной талией, усыпанное жемчугом, оторочённое пепельно-бледным мехом. Пьющая Пепел висела у её пояса в усыпанных каменьями ножнах, то золотое колесо у её горла. Но, приближаясь, обступаемые нашими стражами-инквизиторами, мы заметили блеск нового золота на её коже. Обручальное кольцо, свежекованое, с рубином размером с полроял. Не на той руке, разумеется, но хотя бы на верном пальце, мерцающее в свете сотни люстр над головой, когда она подняла кубок за своего Принца.

Мы пробежали по мыслям главного стола, приближаясь, касаясь каждого ума легко, дабы не разбить их лёд: неохотное восхищение Понтифика, лёгкое неудовольствие инквизитрисы, свежее горе герцогини Ивейн, мысли о грядущей битве у герцога Маартена. Изабелла сидела по правую руку пустого трона, но все знали, что недолго ему оставаться пустым. И хоть мы и ощутили сожаление, коснувшись мыслей Императрицы, гнева было совсем немного — казалось, Диор в конце концов покорила даже свекровь.

Со своей стороны, Филипп взирал на новую невесту с приязнью, если не с любовью, улыбаясь, когда отвечал на её тост. Мы гадали, могли ли бы они быть счастливы вместе.

Мы гадали, как назвали бы они своих детей…

— Мужайся, Селин.

Шёпот Марин повис в воздухе, рука сжала нашу, когда мы достигли главного стола.

— Мужайся, Мать, — ответили мы, сжав её руку в ответ. — Грядёт Суд.

— Селин!

Мы увидели, как Диор поднимается, и, хоть тень печали ещё медлила, она, казалось, искренне рада была нас видеть. Улыбка её была светла, и, пренебрегши королевским этикетом, пред всеми теми генералами и лордами, она сошла с брачного сиденья и заключила нас в объятия. Тело её было тёплым у нашего, и, несмотря ни на что, её шёпот заставил нас улыбнуться.

— Хорошо видеть дружеское лицо, Кастия.

— И тебя хорошо видеть, mon amie.

Мы отстранились из её рук, оглядели её.

— Ты чудесно выглядишь, Диор. Поздравляю. Искренне.

— Воистину, святое дитя. — Марин низко поклонилась, ни тени лукавства на её ангельском лице. — Поздравляю с этим благословеннейшим из дней.

— Merci, Марин. Ты сыграла в этом не последнюю роль.

— Хвала твоя — незаслуженная милость, дитя.

— Нет-нет, ты заслужила, — настаивала Диор. — Никого из нас не было бы здесь, если б не ты. Я подниму за тебя тост этим вечером, обещаю. Чтобы все знали, что ты для нас сделала.

— Ты оказываешь нам честь, святое дитя.

— Ты не видела Фебу? — Диор огляделась, бровь её помрачнела. — Она была на церемонии днём, но потом исчезла.

Я сглотнула, думая о плотоведьме, что крадётся к камере моего брата в Башне Слёз даже сейчас. Я была благодарна, что Габриэль заточён на святой земле, — не могло быть соблазна мне явиться на его убийство.

Чтобы либо предотвратить его. Либо просто посмотреть.

— Я…

— Дахтр а Дуннсар — верный твой паладин, Диор. — Марин улыбнулась, тёмные глаза блеснули. — Мы уверены, она вскоре объявится.

— Что ж, для тебя и для неё накрыто место. — Грааль указала на один из пиршественных столов, уставленный вином и снедью. — Не за главным столом, увы. Тут целая куча королевской протокольной чуши о том, кому дозволено сидеть со мной, и Инквизитриса Майя, боюсь, всё ещё тебя недолюбливает. Но это почётное место.

— Тогда мы почтём за честь его принять, святое дитя.

Мы кивнули в благодарность, повернулись к отведённому месту. Два пустых стула ждали в конце стола, достаточно далеко от прочих гостей, чтобы тех не слишком смущало наше присутствие. Мы увидели сидевших там Развязанных Диор, среди них Хоакина Маренна, кривая улыбка прикована к хорошенькой demoiselle за соседним столом. Коснувшись их мыслей, мы ощутили радость. Гордость. Тревогу пред грядущей битвой, но и облегчение в этой благословенной передышке.

Рослый шевалье стоял подле, налатник его — члена Золотого Воинства, могучий узорчатый двуручник в латных кулаках. И хоть королевские награды блистали на его груди, а доспех сиял, точно зеркало, глядя теперь на Хоакина, на тех Каллумов, и Бойдов, и Декланов, я думала, что они достойнее славы, чем любой рыцарь. Они прошли так далеко. Хранили такую веру. И ни один из них не дрогнул.

Не то что я…

Марин семенила к столу, но Диор остановила меня нежным касанием. Обернувшись, мы увидели её губы, изогнутые в дразнящей улыбке.

— Потанцуем?

Мы глянули на толпы вокруг нас, на люд, что уже шептался за своим вином.

— А это… прилично?

— Я теперь принцесса. К чёрту приличия.

Она увидела моё колебание, дразнящая улыбка стала ухмылкой.

— Я всё ещё предпочитаю девушек с пульсом, Кастия. Но на безрыбье и ты сойдёшь. — Улыбка её померкла, взгляд упал на пол. — Да и не с кем мне больше танцевать.

— Конечно. — Мы сжали её руку, сердце ныло. — Конечно, я потанцую с тобой.

Марин встретила мой взгляд, но, покосившись на Диор и слегка кивнув, направилась к почётному месту среди Развязанных. Несколько человек подняли за неё тосты, когда она села, и наша Приори одарила каждого улыбкой и словами высочайшей похвалы. Глаза наши скользнули к пустому стулу Фебы, мысли — к Башне Слёз. Но Диор взяла нас за руку, увлекая на площадку для танцев.

Она была невестой, это был её день, и все вокруг расступались. Будто желая изгнать всякую печаль, она крикнула Великим Мастерам: «Что-нибудь побыстрее, messieurs!» — и музыканты повиновались, публика ликовала, когда они грянули весёлую джигу под названием «Кубок Шута». Вместе мы с Диор кружились средь танцоров, и я поймала себя на улыбке, наши пальцы соприкасались, ладони хлопали в лад. В той песне было блаженное забвение. Прибежище от тяжести мира, Бога, веры, за гранью припева, и перехода, и конца. И мы потерялись в ней, Диор и я, расходясь, скользя сквозь толпу, сменив с полдюжины партнёров, прежде чем вновь оказаться друг у друга.

— Ты хорошо танцуешь, принцесса, — улыбнулись мы.

Она ухмыльнулась криво, отбросив пепельные локоны с раскрасневшихся щёк.

— Упражнялась с клинком. Габ всегда говорил, что в основе своей танец и бой — одно и то же.

Тепло тел, вспышки глаз и улыбок, размытость движения вскружили нам голову, и мы почти забыли, где мы. Что происходит. Но упоминание моего брата вернуло меня на землю, улыбка за нашей маской умерла. Мы поймали взглядом Марин сквозь танцоров, чёрные глаза на нас, стул Фебы подле неё. Мы гадали, добралась ли уже плотоведьма до Габриэля. Гадали, сделает ли она это быстро. Гадали, чем именно мы готовы пожертвовать ради того, во что верим.

Нашей душой?

Собою?

Мы почувствовали тогда, как Марин коснулась наших мыслей. Легчайшее касание, прощупывающее нашу решимость. И, обратив сердце в железо, я прошептала молитву Богу о силе. «Кубок Шута» окончился, публика рукоплескала, тосты поднимались за невесту с её превосходным выбором. С благодарным поклоном я собралась уйти.

— Merci, принцесса.

— Уже всё?

Диор смотрела на нас сияющими глазами, дыхание участилось. Кожа её лоснилась от пота после стараний — она же была облачена в ткани на небольшую галантерейную лавку: длинные рюши рукавов и давящий живот корсет. Но всё же она протянула руку.

— Ещё разок?

Я хотела уйти. Ускользнуть обратно в тень, незамеченной. Я боялась, что, вглядись она слишком долго в мои глаза, она могла бы увидеть, что лежит за ними. Ложь. Боль. Эта девочка была моим другом.

Эта девочка была моим единственным другом.

— Ещё разок.

— Что-нибудь помедленнее, s'il vous plaît!

Музыканты ударили первые аккорды, и Диор протянула руки. Мы ступили в них, неуверенно, но, разумеется, Святой Грааль Сан-Мишона повёл, направляя нас сквозь кружащийся океан тел. Голова наша шла кругом, вина, и страх, и вера, и нежность — всё враждовало, голоса звенели теперь в моей голове, и ни один не был так громок, как он. В каждой золотой пуговице, в каждом звенящем бокале мы видели лицо Вульфрика, мы слышали его голос, мы чувствовали, как его воля давит на нас, и давление Марин тоже, всё ещё таившейся в наших мыслях. Зло мы творим, шептал он.

Зло мы творим, дабы злом не стать.

А затем мы узнали песнь, что играли музыканты. То была авангардная композиция, какой и ждёшь от мастеров Opus Grande. Но всё же мы знали те паутинно-тонкие ноты, отзывавшиеся теперь в наших костях. То был гимн. Любимец моего детства, что пели в нашей крохотной часовне в Лорсоне. Тот самый, что играл Лоран в ночь, когда я его встретила. Тот самый, что пела Пьющая Пепел, когда я разбила её о те камни.

«К Тебе, моё сердце».

Всё это скоро исчезнет. Все эти люди. Все эти мечты. И благочестивые будут вознесены, не так ли? Что нам до грешников?

Чудовище.

Чудовище, каким они меня создали.

— Диор… — прошептали мы, фарфоровая щека прижата к её щеке, голос наш так тих и дрожащ, что мы боялись — она может нас не услышать. — Диор, Марин лжёт тебе.

Мы притянули её ближе, и через её плечо, сквозь тот кружащийся океан людей, что скоро исчезнут, мы увидели нашу Приори, злобно глядевшую на нас. Мысли давили сильнее. Тяжесть её воли наваливалась на нашу, и страшная ярость поднималась за нею.

«Селин…»

— Она поработила Фебу, — прошипели мы. — Она велела мне сломать Пьющую Пепел. Она убила Рейн и свалила вину на моего брата, и даже сейчас замышляет его смерть. Рядом с ней ты в опасности, в страшной опасности, Боже мой…

«Селин, прекрати это СЕЙЧАС ЖЕ!»

Диор слегка отстранилась, бледно-голубые глаза пронзали, слёзы лились теперь из моих.

— Мне так жаль, mon amie. Я так отчаянно хотела верить, но…

Я покачала головой.

— Это неправильно. Это грех. И какова бы ни была цена, я больше не могу быть к этому причастна.

Диор смотрела, застыв, хотя вся площадка ещё двигалась вокруг нас. И, хотя мысли её всегда были запертой комнатой, в глазах её я увидела не потрясение, не страх, не предательство, каких ожидала после такого откровения. Вместо них я увидела хитрость канавной крысы, что вознеслась до принцессы империи, но так и не забыла улиц, с которых пришла.

Ни того, что нужно, чтобы на них выжить.

— Так-так, — пробормотала она.

Мы почуяли кровь. Дурманящее, небесное блаженство её крови. И мы поняли, что, пока мы давали свою исповедь, а Марин бушевала в нашей голове, Диор вытащила из рукава сребростальной кинжал и полоснула им по запястью. Она уже держала его у нашей спины, в промежутке пятью рёбрами ниже, нацеленный над нашим давно Мёртвым сердцем.

— Ты, возможно, только что спасла себе жизнь, Кастия.

Марин поднялась на ноги, ярость спущена с цепи, глаза распахнуты, лицо искажено ненавистью. Развязанные вокруг неё сидели, наблюдая, недоумевая, весь мир застыл, разум её пронзал наш, точно кровавое копьё, когда когти её рвали ей ладони.

«Изменница! Лгунья! Ты СГОРИШЬ ЗА ЭТО В А…»

Двуручник пропел, когда обрушился ей на плечо с мощью гор Лунного Трона. Сколь бы могучей ни сделали её столетия, клинок всё же рассёк мышцу и кость, расколов её маленькое тело до самого живота. Матерь Чудовищ покачнулась и, когда клинок выдернули, обернулась лицом к тому, кто им владел.

Тот рыцарь. Тот рослый рыцарь Золотого Воинства, что стоял на страже за её спиной. Он поднял теперь свой клинок, доспех начищен, точно зеркало, большой шлем скрывал лицо человека внутри. Но мы узнали бы его голос где угодно.

— Грядёт Суд, — прошипел мой брат.

Толпа вскрикнула, когда его двуручник пал вновь, блеснув серебром, свистя на лету. Он ударил Марин в шею, едва не снеся ей голову. Но она не была птенцом, Матерь Чудовищ. Не медией, которую так легко сразить. Это было создание, что пережило падение Шарбурга, едва-не-конец мечты Иллии. Вскинув руку, она раздробила клинок Габриэля своим маленьким кулаком, клыки оскалены в рыке. Осколки металла полетели, кувыркаясь будто в замедленном движении, сребростальные щепки, окроплённые кровью.

Но не одной лишь Марин.

Огонь начался малым — единственная вспышка света, глубоко в ложбине груди Матери. Но за секунды он разросся, вскипел, расцвёл пламенем. И, пока святой огонь растекался, точно ртуть, по древней плоти, пожирая её пригожее платье, её золотые кудри, мы поняли, чья кровь помазала клинок Габриэля.

Марин закричала, толпа с нею, хаос вырвался на волю в зале. Пламя ревело по её коже, грызя мясо и кость, пока Диор смотрела, бледно-голубые глаза горели. И хоть она знала теперь, что замысел её может рухнуть, даже сильнее провала Марин страшилась смерти. Она страшилась адского пламени. И потому, пока тот святой огонь растекался, а толпа вопила, Мать оскалила клыки и прошипела:

— Не этой ночью.

Звук рвущейся ткани. Песнь раздираемой плоти. И пред той потрясённой толпой Марин разлетелась — сотни мотыльков, тысячи крыльев, красных, как кровь на расколотом клинке Габриэля. Заполнив воздух ослепляющей, жгучей бурей, то множество запорхало к стропилам. Огонь гнался следом, перекидываясь с одного мотылька на другой, неся её к небу. Но если б ускользнул хоть один из них, ускользнула бы и Марин.

— Oui, — прошипела Диор. — Этой ночью.

Грааль простёрла руку. Ту руку, изувеченную в Дун-Мэргенне при защите принцессы, которую Марин убила. Красную Длань Господню. И, пока мы смотрели, потрясённые, те тысячи крыльев застыли недвижно. Лицо Диор исказилось, глаза сияли и были холодны, и мы поняли, что не одному лишь искусству клинка она упражнялась в уединении святой земли эти последние недели. Мы ощутили, как сила отдаётся внутри неё, сила небес в её жилах, сила Того, от кого всё это произошло.

Последний угодник-среброносец кивнул, бормоча в свой кубок:

— Но дабы враги Его страшились Его, мрачный Мане даровал младенцу власть над Смертью, а Санаил — тайны Крови, а Гавриил — Огонь, что выжжет путь к Его престолу.

Марин горела. Пламя перекидывалось с одного её куска на другой, и все эти куски теперь удерживала недвижно святая воля Диор. Мы слышали её в наших головах — её предсмертные муки эхом отдавались сквозь каждый ум в той зале. Они обрушились на нас, жгучие, тошнотворные, — крик не одной лишь Марин, но всякой истерзанной души, что несла она в своём теле. Крик столь ослепляющей силы, что большая часть свадебного пира закричала в ответ, рухнув на колени или повалившись со стульев в ужасе.

Мы никогда не чувствовали такого ужаса, ни такой ярости, ни такого отчаяния, маркиз. Даже когда забрали великую Алину, Принца Вечности. Даже когда сразили нашего мастера. Восемьсот семьдесят шесть лет ступала Матерь Чудовищ по этой земле верной стопою. Почти тысячелетие, посвящённое мечте Иллии и поиску истинного суда Божьего. Суд настал теперь. И, как со всеми проклятыми, он пал не в пользу Марин.

Боже мой, тот крик…

Последняя Лиат с изумлением подняла взор к небу, голос её стих.

Но с каждым сгоравшим её куском он убывал. Угасая, опадая, точно пепел теперь со стропил, серым снегом на моей коже. Крики её делались слабее, тише, вопль становился шёпотом, мольбой, отдаваясь эхом в тиши нашей груди.

Голос смолк. Зала наконец затихла. И в ту мертвенную тишь заговорила Диор.

— Обещание есть обещание.

Она прошагала по площадке для танцев, мимо ошарашенных гостей, рассыпанных на коленях, под недоумённым взором своего Принца, схватила золотой кубок со своего места за главным столом. И со слезами на ресницах подняла чашу в тосте.

— За Марин. Матерь Чудовищ. Чтобы все знали, что она для нас сделала.

Она запрокинула кубок и сплюнула красным на пепел у своих ног.

— Гори ярко в аду, сука.

Воцарилась тишина, звенящая в пустоте, что музыка и смех заполняли всего несколькими страшными мгновениями ранее. Ужас, и изумление, и страх были высечены на лице каждого гостя, каждого солдата, каждой души в той зале. Каждой души, кроме двух.

Тех двоих, кого никакой враг и никакая беда не могли разлучить навеки. Тех двоих, чья верность и любовь испытывались снова и снова на этой долгой, тяжкой дороге из ада.

Габриэль стянул свой большой шлем и дал ему упасть с лязгом. Глаза моего брата были окаймлены слезами, когда он раскрыл объятия. И в те объятия Диор влетела. Они столкнулись, шевалье в окровавленном серебре, невеста в окровавленном белом, и рыдание Диор резануло меня в самое сердце. Габриэль держал ту девочку так, будто она была обломком кораблекрушения, а весь мир — тонущим морем. Диор держала его так, будто он был ангелом в полёте, а эта стылая земля осыпалась у неё под ногами. И хоть все только что стали свидетелями бедствия, хоть тысяча вопросов бурлила в тысяче умов, ни единый человек в той зале не посмел заговорить. Будто все ощутили святость того мига — двое, оба считавшиеся разлучёнными навеки, наконец воссоединившиеся и никогда более не разлучаемые.

— Мне так жаль, — прошептал он. — Мне жаль за всё, Диор.

— Знаю. Мне тоже.

Глаза Диор были закрыты, лоб прижат к тому золотому налатнику, к той груди под ним. Но глаза Габриэля были открыты, серые, как бушующие небеса, прикованы ко мне. Мы всё ещё стояли в сердце площадки, и всё больше людей глядело теперь в нашу сторону — солдаты в нерешительности, Развязанные наготове, не знавшие всей правды, но понимавшие, что, коли Марин, Матерь Чудовищ, была врагом, то и верная её прислужница может им быть.

— Тебе стоит взять это, — пробормотала Диор. — Тебе стоит вернуть её.

Она отстегнула с пояса те усыпанные каменьями ножны, возвращая Пьющую Пепел её хозяину. Габриэль бережно принял святой клинок, глаза вспыхнули болью, когда он наполовину вытянул её из ножен, вновь взглянув на жуткую трещину в её лезвии. Не ведаю, что она ему сказала. Был ли в том хоть какой-то смысл. Но, когда взгляд его вновь поднялся ко мне, я увидела, что он пылал ненавистью, яркой, как наше давно утраченное солнце.

— Почему ты её не убила?

— Она сказала мне правду. — Диор шмыгнула, обернувшись встретить наш взгляд. — Рассказала всё.

— Сердце у тебя слишком мягкое тебе же во вред, девочка.

— Ты мне не папа, старик.

Брат мой смягчился тогда, ненависть его забылась. И, обхватив щёку Диор одной окровавленной рукой, он произнёс так тихо, что мы едва расслышали:

— Нет, папа.

Она улыбнулась тогда, глаза вновь закрыты, прижимаясь головой к его груди.

— Да, папа. Так доверься мне.

Челюсть его сжалась. Но за ненавистью Габриэля ко мне лежала любовь, что питал он к дочери в своих объятиях. Любовь, выкованная в крови и серебре. Любовь, что выстояла.

Он вздохнул, стиснув её крепко.

— Всегда.