МОЯ ДОЧЬ.

Милая Дева-Мать, от этой мысли меня шатало, голова шла кругом, нутро бурлило, пока я взбирался по тем холодным каменным ступеням. Девица, за которой я шёл, двигалась проворно, как всякий раб, но мои собственные ноги едва держали меня. Тело моё было теперь у осыпающегося края своих пределов. И помимо изнеможения битвы, жажды в моих жилах, тяжести всего, что только что поведал мне Восс, одно слово сжимало меня, точно тиски.

Пейшенс.

Что я скажу ей? Чем я буду для неё? Неужели Всевышний мучил меня недостаточно? Я думал, она ушла навсегда, и часть меня — с нею, и всё же, поднимаясь выше, я чувствовал, как трепет от вести, что она ещё жива, угасает, и я оставался наедине с ужасной правдой: она вовсе не жива. Что бы ни ждало меня в той комнате наверху, Пейшенс была мертва.

Моё дитя было Мёртвым.

— Шевалье.

Шёпот пришёл из теней. Мы достигли второго этажа, уставленного окованными железом дверями и мёртвыми факелами в холодных скобах. О том, сколь глубоко я увяз в тревожных мыслях, говорит уже то, что я не заметил её, — а она шагнула теперь из сумрака в том прекрасном кроваво-красном платье. Тот самый вампир, что я видел крадущимся среди двора Восса внизу.

Корсет стягивал её тело в идеальные песочные часы, изгибы её испытывали самые пределы ткани, кожа бледна и гладка, как свежайшие сливки. Длинные светлые волосы были уложены венцом вокруг лба, а тот пушистый комочек, что иные назвали бы собачкой, прижат к её груди. Она держала меня пригвождённым своим взглядом, улыбка алая, как вишни.

— Простите, что напугала вас.

Я оглядел эту тёмную красавицу, сердце колотилось.

— Кто вы?

— Николетта Честейн. — Она опустилась в глубоком реверансе, явно затеянном, чтобы попотчевать меня видом в вырез её лифа. — Посланница Марго Честейн из Крови Честейн, Первой и Последней своего Имени, Приорессы Пастырей и Бессмертной Императрицы Волков и Людей.

— И что я могу для вас сделать, посланница?

Вампир злобно глянула на девицу, что препровождала меня, и та с поклоном отступила за пределы слышимости. Опустив свою собачонку на пол, Николетта вновь обратила глаза ко мне, тлеющие, точно горновое пламя.

— Скорее, что мы могли бы сделать друг для друга, шевалье. Я знаю, вы человек ужасно занятой, но, когда ваши прочие дела будут улажены, я бы поговорила с вами. Наедине.

— Вот как.

Она придвинулась ближе, положив прохладную ладонь мне на руку.

— Вот так.

— Думаю, сперва я поищу себе ванну, мадемуазель.

Глаза её прошлись от окровавленного лба до окровавленных сапог, вдыхая аромат крови на моей коже.

— О, прошу, не утруждайтесь ради меня.

Я покосился на волков и луны, вышитые на её лифе, и взгляд мой скатился в долину за ними.

— Какого чёрта одна из выводка Марго делает среди Воссов?

— Бабуля созывает Собор. Я здесь, чтобы убедить лорда Фабьена явиться. — Она склонилась близко, дыхание щекотало мне горло, когда она понизила голос. — Между нами, я не уверена, что она хочет видеть его там, но было бы невежливо не пригласить.

— Бабуля? — фыркнул я. — Так ты её зовёшь? Марго Честейн — одна из старейших вампиров в державе, повинная в большем числе кровопролитий, чем все моры, потопы и голод в истории этой империи. Я не…

— Merci!

Последний угодник-среброносец поднял взгляд, когда крик Жан-Франсуа отдался эхом от стен.

— Véris, шевалье! Именно это я и твержу! Нет, ну «бабуля», честное слово, будто Бессмертная Императрица Волков и Людей — какая-то…

Летописец осёкся и перевёл взгляд с брата на сестру и обратно. Габриэль лишь смотрел, кровь застывала на его коже. Селин моргнула один раз, бровь её помрачнела. Успокоившись, Жан-Франсуа поправил шейный платок, прочистил горло.

— Прошу прощения. Продолжай.

Габриэль приподнял бровь, долгое мгновение глядя на летописца, прежде чем продолжить.

— Николетта лишь улыбнулась на мою тираду. Глядя мне в глаза снизу вверх, стоя так близко, что всё её тело соприкасалось с моим, её рука скользила вверх по моей руке.

— До меня дошёл при дворе слушок, — промурлыкала она. — Ваше имя, помянутое вкупе с чем-то о чаше святой крови. Я уверена, моя Императрица…

— Я уверен, что да.

Сытый этой маленькой игрой, я высвободил руку.

— Ты выбрала худшее из возможных время, вампир. Но будь оно даже безупречным, Марго Честейн всё равно может пососать сопливый кончик моего хера. А ты можешь катиться к чёрту.

— Ну надо же, да ты и краску со стен очаруешь, не так ли? Любопытно, что ещё ты мог бы с них очаровать, представься случай.

— Мне нужно сдержать обещание, пиявка. В обществе куда более приятном, чем твоё. Тронешь меня снова — снесу руку по самую шею. А теперь убирайся, к чёрту, с дороги.

С нисколько не померкшей улыбкой Николетта разжала хватку, уплывая обратно в тени. Метнув в её сторону последний злобный взгляд, я вновь присоединился к рабыне, ждавшей в конце коридора. Сердце моё колотилось, точно боевой барабан, к тому времени, как мы достигли третьего яруса, где меня провели мимо рядов рабов-мечников к тяжёлой двери, окованной железными полосами. Буква «П» была вырезана в металле древними когтями.

Комната моей дочери.

Вампир стояла в конце коридора — та самая, что обвила бледными руками моё дитя в конце битвы. Даже если бы она не касалась моей Пейшенс, я узнал бы её где угодно: вид того, как она стоит со своими собратьями у моей двери, пока Фабьен приходит стучаться, навеки выжжен в моём мысленном взоре. Мраморная кожа, и алые когти, и багряное платье, обнажённые плечи, целованные шоколадными локонами, и палантин из серого лисьего меха. Она безмолвно разглядывала меня, глаза и душа чёрны, как у её ублюдка-отца. Пятый Принц Вечности.

— Моргана.

— Шевалье. — Она кивнула. — Хорошо бились сегодня.

— Сегодня я едва не убил твоего отца, вампир.

— Мой отец умер более трёхсот лет назад. Убит вместе с моим мужем. Моей матерью. Моими сёстрами. Моими дочерьми. Тем, кто затем проклял меня вечностью.

Она улыбнулась, и в глазах её я увидел ненависть отравленных столетий.

— Так что, как я и сказала. Хорошо бились.

Моргана опустила тот чёрный взор, покосившись теперь на дверь.

— Внутри пребывает дочь твоя. Драгоценный твой цветок расцвёл. О ней хорошо заботились эти последние ночи, клянусь в том. Знай, я не дала бы беде её коснуться.

Я смотрел, одна рука всё ещё сжимала мой окровавленный меч.

— Merci, мадам. В уплату за вашу доброту клянусь убить вас быстро.

Глаза Морганы сузились.

И, отворив дверь дочери, я шагнул внутрь.

Пробил полдень, грозовой свет жался к окнам, гром сотрясал стены. Но шторы были задёрнуты, в комнате стояла почти кромешная тьма. Даже глазам бледнокровки понадобился вздох, чтобы привыкнуть, но я начал различать очертания царственного будуара. Высокий гардероб. Огромную кровать с балдахином. Я заметил у стены неподалёку стол, пергамент, рассыпанный по полированному дубу. Моя дочь любила рисовать — художница, совсем как её милая мама, — и я увидел, что это наброски, сделанные её рукой. Они были детскими, но подавали надежды, и глаза мои защипало, пока я перебирал их.

Кролик, скорчившийся в снегу.

Дерево, стоящее прямо на фоне хилого заката.

Мёртвый мальчик, распростёртый на окровавленном камне.

Сердце моё застыло и подкатило к горлу, пока я углублялся в её рисунки. Изувеченные солдаты. Обугленные скелеты. Ужасы, которым я не дам здесь дыхания. Бесчеловечность всего этого ошеломила меня, и мне стало так дурно, что пришлось опереться о стол из страха упасть. И когда доски заскрипели под моим весом, я услышал в темноте её голос.

— Папа́?

Она шевельнулась позади меня, садясь теперь в своей постели. Я обернулся к ней, грудь моя вздымалась, ужас, и паника, и страшная, давящая вина омывали меня. Но, взглянув на неё тогда — широко раскрытые железно-серые глаза, и длинные полуночные локоны, и кожа бела, как снега минувших лет, — я не увидел чудовища, что нарисовало те рисунки. Я не увидел Принца Вечности.

Я увидел моего ангела.

Мою красавицу.

Мою…

— Пейшенс.

— Ты пришёл, — прошептала она.

— Пришёл.

Она протянула ко мне руки.

— Споёшь мне, папа́?

Вся любовь мира сияла в её глазах. Она была концом длиннейшей дороги моей жизни. И неважно было тогда, что она могла совершить. Неважно было, чем она стала. Важна была лишь её улыбка.

Последний угодник-среброносец покачал головой, голос его надломился.

— У моей Астрид была тысяча улыбок. Улыбка, жестокая, как зимний ветер, что могла срезать тебя до дрожащей кости. Улыбка, лёгкая, как пух голубки, лишь намёк её на щеке, чтобы дать тебе знать, что она слушает, пока ты говоришь. Улыбка, что могла вселить страх, и улыбка, что могла довести до слёз, и улыбка, от которой ты чувствовал себя единственным живым человеком на свете. Но самой моей любимой, самой-самой любимой была та, что подарила мне дочь в тот день. Унаследованная от её прекрасной мамы. Улыбка, что нашёптывала и заставляла меня улыбаться в ответ.

Габриэль понурил голову, глядя на имя на своих пальцах.

— Что она нашёптывала?

Это говорила Селин, глядя через воду, кровавые слёзы окаймляли её глаза.

— Что она счастлива, — вздохнул Жан-Франсуа. — И что вид его сделал её такой.

В камере под Суль-Аддиром стало мертвенно тихо. Даже бурлящая река, казалось, замерла. Люди, что столь жестоко избивали его всего несколько минут назад, теперь смотрели на Последнего угодника-среброносца с неприкрытой жалостью, и не один тёр глаза. Дарио шмыгал носом, опустив взгляд, и со стоном «Ради бога» маркиз протянул ему шёлковый платок. Но летописец помедлил тогда, глядя на страницы своего тома, провёл большим пальцем по кровавой слезинке, что только что упала на лист.

— Я не стану о том говорить.

Габриэль прочистил горло, прорычав ком прочь.

— О том, что мы сказали друг другу в той тьме. О том, что я почувствовал, держа её вновь в объятиях после всего этого времени. Мне плевать, если Марго требует всё моё сказание целиком. Мне плевать, если она замучает меня до смерти. — Он поднял свой защипанный слезами взгляд, устремил его на Жан-Франсуа. — Этого я твоей госпоже не дам, вампир. Тот миг — мой, и мой один.

Жан-Франсуа кивнул, промокая ресницы.

— Ты спел ей на сон грядущий?

— …Я обещал, что спою.

— Что ты спел, Габриэль?

Тишина сгустилась, тьма была столь огромна, что летописец ощущал её на коже. Взгляд его был прикован к несчастному напротив — голова низко опущена, истерзанное лицо в корке крови. Несмотря ни на что, Жан-Франсуа всё ещё испытывал жалость к Габриэлю де Леону. За все свои десятилетия летописец не мог припомнить, чтобы встречал человека, что выстрадал бы столь много. И вновь он гадал, отчего угодник попросту не покончил с этим. Если была правда в словах Вечного Короля: что вечность ощущений, сколь бы болезненной она ни была, предпочтительнее ничего.

Габриэль поднял голову, глаз сиял от слёз. И Последний угодник-среброносец запел. Летописец знал эти слова, нашёптывая теперь в лад, — колыбельную, что Габриэль пел своей дочери, в те времена, когда её будили ночные ужасы.