ПРИСОЕДИНЯЙСЯ КО МНЕ, разумеется.

Таковы были слова, что звенели в моей голове, когда я принимал приглашение Восса. Нутро скрутило узлом, когда я переступил порог и вошёл в замок Сан-Максимилль. Смрад крови и битвы висел в воздухе, тела перебитых солдат — храбрых парней в цветах Леона — стыли на камнях у меня за спиной. Тысячи их, разлитых, точно вода, по мёрзлой земле. Моё командование.

Мой план.

Последние два года прошли в охоте на чудовище, шедшее за моей спиной. Не было ночи, чтобы я не переживал заново тот миг, когда он отнял у меня всё. Не было и тени надежды, что я когда-нибудь встану подле него, но память о Пейшенс в моих руках пылала ярко, и мысль, что я смогу вернуть её, едва доиграю этот фарс, затмевала всё прочее.

Я выслушаю всё, что скажет этот ублюдок.

А затем выплюну свой отказ и заберу дочь назад.

Мои братья, моя кузина — они были даже большими скептиками, чем я. О глубине их любви говорит уже то, что они вообще пошли за мной в эту крепость. Но пошли; Лаклан первым, оторвав себя от ледяного камня под взглядом Кестрел и хромая вверх по окровавленным ступеням. Шарлотта, быть может, и не присоединилась бы ко мне, если б не взгляд, что бросил ей Лаки, — сердце нараспашку и мольба в глазах. И, покосившись на Эттьена, маячившего всего в локте от её горла, и приказав своим лейтенантам позаботиться о раненых, она спустилась с тех кровавых зубчатых стен и прошагала к боку Лаклана.

— Молю Бога и Деву-Мать, чтоб ты знал, что делаешь, — прошипела она.

— Я тоже, Шарли.

Моя старая ученица оглядела замок и осенила себя колесом.

— Я тоже.

Батист последовал медленнее, прошёл по залитому кровью камню и, несмотря на тень и гнев, что всё ещё стояли меж ними, заключил возлюбленного в безмолвные объятия. Аарон был ещё на части растерзан после схватки с Кестрел — рука оторвана у плеча, нутро вспорото, весь залит красным. Но он всё же стиснул Батиста здоровой рукой, прижав лоб ко лбу мужа, и прошептал:

— Ты клялся, что останешься за строем.

— Я солгал. Со мной такое бывает. Как когда я сказал, что твоя стряпня не полное дерьмо.

— Это не шутка; ты мог погибнуть.

Батист встретил тогда взгляд Аарона.

— Я смертен, Аарон. Это то, что мы делаем.

Аарон закрыл глаза, поцеловал лоб мужа. Батист понурил голову, и тьма, и голод, и грех тяжело повисли меж ними. Но он всё же взял мужа за руку. И бок о бок они пошли за Лаки и Шарлоттой вверх по ступеням замка.

Восс ждал наверху, облачённый в белый бархат и шёлк. Голова его была склонена, одна рука простёрта внутрь — совершенная картина учтивого хозяина, приглашающего старых друзей к ужину. Воздух был студёный, дыхание моё клубилось белым, пока я шёл за хорошенькой рыжеволосой девицей в ливрее Восса по величавому каменному коридору. Замок был изысканно убран, скудно освещён, но я всё же различал шрамы битвы, оставшиеся с тех пор, как Восс его захватил. Слабый аромат убийства таился в каждой тени. Шаг мой был осторожен, меч, помазанный кровью Диор, всё ещё сжат в кулаке, и всякий мой инстинкт вопил.

Я был окружён вампирами — тем двором разодетых высококровок, что скользили в темноте вокруг меня. Все они были Железносерды, выводок Фабьена, внуки, и правнуки, и далее. Они провожали меня голодными глазами, улыбались рубиновыми губами — стая убийц в мятом бархате и струящемся атласе. Я приметил среди них женщину, высокую и статную, с венцом из золотых волос, унизанным каменьями, в облегающем тело багряном платье. На одной руке она баюкала собачонку, более сродни крысе, чем гончей, а на груди её были вышиты Волки Крови Честейн.

— Моя племянница Николетта, — пробормотал Жан-Франсуа. — Трудится не покладая рук, как всегда.

Она встретила мой взгляд, и взор её скользнул к клинку в моих руках. Все они были тёмными красавицами, выточенными из фарфора и тени, и немногие походили на воинов. И всё же они были вампирами. Целый замок их. И единственным, что удерживало их от наших глоток, было чудовище, убившее людей, которых я любил больше всех на свете.

Нас привели в величавую трапезную в самом сердце замка. Огромный очаг занимал одну стену, над ним — портрет Девы-Матери с младенцем-Спасителем. Вокруг длинного стола стояли стулья с высокими спинками, и я заметил свежие пятна крови на полированном дубе. Воображая пиры, что происходили здесь, я стиснул челюсть, гадая, не была ли моя Пейшенс среди трапезничавших. В комнате было так холодно, что больно было даже дышать, и тени казались живыми тварями. Сюрреальным было усаживаться за тот стол, глядя, как Лаки, и Шарлотта, и Батист, и Аарон делают то же. Сердце вражьей крепости — не место, чтобы ломать строй, но я видел: каждый из них отчаянно того желал — схватить меня за ворот, и рявкнуть мне в лицо, и спросить, какого чёрта я задумал.

Какого чёрта я задумал?

Что дочь, которую я любил больше жизни, может вновь стать моей. Что Восс мог бы перебить моих братьев и друзей, пожелай он того, и всё же он искал переговоров. Но, по правде, думал я больше всего о матушкином дневнике. О словах отца, когда он бросал её. О том, что мертводнь не пал в те ночи, когда Вульфрик знал её.

Так о какой почерневшей завесе он говорил?

— О какой завесе, в самом деле.

Вопрос эхом отдался в моём черепе, и я не был уверен, прозвучал ли он вслух или лишь в моих мыслях. Но я инстинктивно вскинул свои стены, замкнувшись как мог.

Последнее место в мире, где мне был нужен этот ублюдок, — моя голова.

Он стоял теперь у дверей, увитый не-светом и горчайшим хладом, и тень его пала на каждое сердце в той комнате. Юноша, потусторонний и бескровный, выбеленный поцелуем вечности и тысячелетием греха. Шарлотта осенила себя колесом, шёпот молитвы на устах. Аарон придвинулся ближе к Батисту, чернопалый привстал, пульс его сорвался с привязи. Лаклан лишь хмурился, окровавленные руки сжаты в кулаки. Он снова натянул плащ ради стылого холода, но грудь и руки его были обнажены, и эгида пылала ярче, чем я видел редко когда. Это был великий враг. Тварь, ненавидеть которую растили каждого угодника-среброносца, превзошедшая в жестокости своих завоеваний даже грозного Толиева.

Вечный Король.

— Не угодно ли подкрепиться?

Восс оглядел комнату, бровь его чуть приподнялась. Друзья мои не издали ни звука, воздух хрупок от хлада и страха, аромат крови впивался когтями в мой ноющий живот. Я сглотнул, язык был тяжёл от привкуса битвы.

— Я бы выпил.

Я закинул сапоги на его стол и встретил взгляд этого ублюдка.

— Чего-нибудь сладкого, чтоб запить пепел твоих детей. Лаура. Дантон. Альба. Алина. — Я отсчитывал по пальцам, имя за именем. — Убивать принцев — работёнка, от которой пить хочется.

Шарлотта взглянула на меня в ужасе, лицо Батиста стало бескровным, даже Аарон метнул мне предостерегающий взгляд. Но, несмотря на отблеск ярости в тех полуночных глазах, губы Фабьена изогнулись в нежнейшей из улыбок. Девица, что препроводила нас в зал, развела огонь в очаге, и пламя слабо лизало пыльные поленья. Но по взгляду Восса рабыня выскользнула из комнаты, затворив за собою огромные двери. В наставшей тишине Фабьен подошёл к медленно пробуждающемуся пламени. Вампир двигался, точно статуя, ожившая, — ни одно движение не случайно, ни один жест не растрачен впустую. Вечность во плоти.

Он глядел в огонь, словно зачарованный. Точки света мерцали на чёрных сферах его глаз, мрамор кожи был тронут румянцем тех восходящих языков пламени. Сама тьма, казалось, искажалась и отшатывалась от него, и ужас его присутствия полз по моей коже.

— Отчего, мнится тебе, полагаем мы, что ад будет пламенем?

Никто не ответил, лишь взгляды переметнулись над тем окровавленным столом.

— Пламя есть податель жизни. Несущее тепло. Очаг дома. Отчего же смертный человек воображает вечность огня для нечестивых? Отчего не… ничто? Вечность ощущений, пусть и мучительных, верно, предпочтительнее вечности томления.

— Я не в настроении для философии, ублюдок. Говори своё и кончай.

— О, Габриэль. Не меняйся, молю тебя.

Фабьен встретил мой взгляд, и та же улыбка, что я видел, когда он вошёл в мой дом в ту ужасную ночь, вновь изогнула его губы. То было не презрение. Не насмешка. Боже, то была… нежность. Он наслаждался этим, понял я. Неважно, что я перебил его детей, неважно, что кровь тысяч только что пролилась снаружи, неважно, что я был на один удар сердца от того, чтобы оборвать его вечность. И истина Фабьена Восса осенила меня тогда. Тысяча тонн её. Я увидел эту тварь такой, какой она была. Он сам мне сказал.

Века искал я противника, меня достойного. Человека, что подарил бы мне хоть миг, в коем я вновь вкусил бы жизнь через страх.

Фабьену Воссу было скучно.

Это была тварь, прожившая тысячу лет. Всякое ощущение изведано. Всякая прихоть утолена. Я осознал всё это — войну, страдание, боль, — всё это в конечном счёте было для него простой… забавой. Для того, кто побывал всюду, сделал всё, ощутить нечто новое — убийство ребёнка, трепет близкого поражения, угрозу смерти — было настолько близко к жизни, насколько он вообще мог подойти. Вот почему, как ни ужасно было о том думать, это чудовище, что и боялось меня, и питало ко мне отвращение, всё же искренне меня любило.

Ужас.

Ненависть.

Ярость.

Я заставлял его чувствовать.

— Ты знаешь меня истинно, старый друг.

— Я тебе не друг, — прошипел я. — Я твой конец. А теперь выплюнь всё то дерьмо, что застряло у тебя меж зубов, чтоб я мог забрать дочь и убраться.

— Нашу дочь.

— Сукин с…

Я был уже на полпути из кресла, когда двери отворились и внутрь шагнули Кестрел и Эттьен. Принцы всё ещё были в своих доспехах, тёмный металл липко-красен от останков бесчисленных убитых. Аарон и Лаки оба ощетинились при виде чудовищ, что одолели их, но Кестрел смотрела лишь на меня. Отпечатки моих ладоней всё ещё были выжжены на плоти Эттьена, и угроза внезапного насилия висела в воздухе. Но, стоя у очага, Фабьен лишь покосился на старшую дочь, говоря без слов. И в наставшей хрупкой от хлада тишине в комнату ступила ватага слуг в ливреях Восса.

Все как один пригожие messieurs и demoiselles, они несли подносы, гружённые снедью из погреба и кладовой, — пыльные бутыли красного, и горы картофельного хлеба, и дымящийся котелок, пахнущий, похоже, кроличьим рагу. Они накрыли стол, точно для пира среди друзей, золотые блюда и хрустальные кубки. Несмотря на испытания дня и урчание давно пустых животов, никто из моей свиты не потянулся к еде. Но я, опускаясь в кресло со стиснутой челюстью, схватил баснословно дорогую бутыль Vin de Montfort⁵⁷, сбил горлышко о край стола и плеснул себе полный кубок.

Покосившись, Лаклан пододвинул ко мне ещё один кубок, и я наполнил его до краёв. Снаружи поднималась буря, слабый гром раскатывался по камню вокруг нас, далёкие молнии лизали небо. Дева и Ворон всё ещё смотрели на отца, тени качались, и пламя плясало, и дыхание клубилось белым меж моих клыков. Но, покуда дети его щетинились враждой, Вечный Король казался совершенно безмятежным.

И, едва слуги закончили, они и Принцы удалились без единого слова.

— Ешьте. Пейте. — Восс обвёл взглядом зал, глотая страх, точно вино. — Ни силка не ставлю вам, ни погребальной песни не играю. С миром вошли вы, и с миром можете уйти.

— Кончай уже тянуть, дрочила.

Это от Лаклана, выплюнуто, не сказано. Из всех в комнате Лаки провёл больше всего времени в присутствии древних высококровок. Его отец был одним из Пятерых, помните, как и Фабьен. И покуда даже Аарон казался слегка подавлен в присутствии Вечного Короля, моя старая ученица выглядела бесстрашной, эгида пылала ярче пламени очага.

— А Краег, — задумчиво произнёс Восс, оглядывая его. — Любопытен твой выбор прозвища. Молви, отчего нарёкся ты не по грозному отцу своему, Дивоку, но по рабыне, что он обесчестил?

— Коли ты норовишь меня раззадорить, пиявка, то суки покраше тебя пытались — да обломались. — Аарон улыбнулся, пока Лаклан оглядывал Восса с ног до головы. — И я тут не затем, чтоб плясать тебе на потеху. Я тут ради брата. Так что выкладывай своё дерьмо, и мы пойдём своей дорогой.

— Брата твоего.

— Верно.

— Истинно говорю тебе, мальчик: в эту самую ночь, прежде чем пропоёт петух, ты и возлюбленный твой отречётесь от милого брата.

— Никогда.

— «Никогда» — срок долгий, Лаклан Дивок.

Двое мерились волей, воздух потрескивал, эгида Лаки пылала в дуге глаз Фабьена. Восс был древен. Могуч. Но, каков бы ни был его возраст и сила, Фабьен всё же был связан теми же законами и слабостями, что и вся родня, и в конце концов именно он медленно отвернулся обратно к пламени. Шарлотта просияла, видя, что даже во тьме столь глубокой свет Божий держит верх. Но втайне я гадал, был ли Фабьен вынужден отвернуться или же он показывал Лаклану спину, дабы доказать, сколь он на деле бесстрашен.

— Ты прав, мальчик, — провозгласил он. — Мы здесь по делу. Обещал я тебе истину. Истину о той чуме, что нарекли мы Эсани.

Пульс мой участился в стылом воздухе. Я знал, что не могу верить ни единому его слову, но часть меня всё же горела желанием услышать, что он скажет. Мой отец был одним из Отступников — в некотором роде их история была и моей. И моей сестры тоже. Но более того — это была история девочки, которую я поклялся защищать. Моей милой, храброй Диор.

— Говорил ли тебе о том отец твой, Лаклан Дивок? — Восс поднял взгляд на тот портрет Девы-Матери с младенцем на руках. — О той ночи, когда вернулись мы на место великого нашего злодеяния? О битве нашей там, где убит был ваш Спаситель, — против сестры нашей и кровожадного её выводка? Молвил ли когда грозный Толиев о падении Шарбурга?

— Мне — нет.

— Ни о том, отчего жаждали мы стереть Иллию и приспешников её с лица земли?

— Нет. — Лаклан отхлебнул вина, провёл сияющими костяшками по губам. — Но эту байку нетрудно и угадать. Эсани перебили сотни вашего племени в своём Багряном крестовом походе. Бьюсь об заклад, под небесами не сыскать было тогда пиявки, что не лишилась бы создателя, любовника иль дитяти из-за их веры. — Моя старая ученица глянула на меня, зелёные глаза сияли. — Месть — снадобье опасное и могучее.

— Не верою были они.

Слова повисли в воздухе, отточенные презрением. Я увидел блеск клыков Восса, пока он глядел в пламя, шипя тихо и ядовито.

— Не верою, но безумием. Счёт их убийствам был несметен, да, и жажда их к крови собственного рода — безмерна. Но не ради одной лишь мести собрались мы истребить их. Мы пошли на стены Шарбурга, дабы покончить с безумием Эсани, прежде чем оно покончит с нами. Со всеми нами.

Одна бледная рука поднялась, обводя собравшихся, крепость, империю за её пределами.

— Со всем этим.

Аарон поднял тогда глаза. Брат мой был нем до сей поры, но я знал: в его молчании было больше, чем боль ран. Думаю, Аарон хотел оставаться здесь малым. Незаметным. Будто бы он страшился, что присутствие среди чудовищ напомнит нам, что и сам он чудовище того же рода. Что одним малым толчком не в ту сторону он так легко мог бы стать подобен им.

— Что значит — со всем этим? — потребовал он.

— А как мнится тебе, что я разумею, Аарон Дивок?

— Моё имя — де Косте.

Вечный Король улыбнулся. И когда тот чёрный взор пал на моего брата, я увидел, как тот вздрогнул. Я гадал, не говорили ли они тогда, в чертогах разума Аарона.

Что мог Восс там увидеть.

Что мог пообещать.

— И вот мы подходим к сути. — Восс вновь обернулся ко мне. — К истине. К причине, по которой ты, сколь бы ни презирал меня, старый друг, в эту самую ночь присягнёшь моему знамени. Ибо хоть и обагрён я кровью младенцев и народов, зло, что есть я, — ничто пред злом, свернувшимся за стенами Августина. Злом, что даже ныне понуждает твою милую Диор раздвинуть сию завесу тьмы и обрести всё, что ждёт за нею.

— Завеса, о которой они твердят, — сказал я. — Это не мертводнь.

— Сие великое творение, и низвергнуто руками столь слабыми и малочисленными? — фыркнул Восс. — Едва ли.

— Тогда что это? Почерневшая завеса? Если не мертводнь, то что?

— Жизнь.

Восс опустил взгляд на свою руку, голос его полнился скорбью почти безбрежной.

— Сия жалкая, одинокая, отчаянная вечная жизнь.

— Хватит брехни. Чего хотят Эсани, Восс?

— Мира, старый друг. Они хотят покончить с этим миром.

— Я не…

— «Все Преклонятся». «Дела, не Слова». «Острее Клинков». «Волк не Ведает Тревог». Таковы девизы благородных наших родов, и в каждом — желание всякого приора для своего потомства. Сердце всего, что они суть. Каков же тогда девиз Эсани? Какой символ избрала Иллия, что определил бы весь её род?

— «Грядёт Суд», — пробормотал Батист.

— «Грядёт Суд». — Восс кивнул. — Вот чего они ищут, Батист, сын Исмаэля. Дня Суда, обещанного в Заветах, когда Господь свыше протянет руку к земле дольней и вознесёт всякую плоть в восхищении, дабы взвесить её пред престолом своим. И коли власть над землёй и небом соединится, День сей настанет. Тот славный, апокалиптический день, что трудились они породить с тех пор, как Иллия впервые связала судьбу свою с детьми Эсана и билась за то, чтобы вознести род Спасителя на престол империи. День, когда всё будет осуждено.

— Лазейка, — выдохнул я.

Я обвёл взглядом комнату, сердце колотилось в груди, пока осознание укоренялось во мне.

— Вера Эсани. Крестовый поход Иллии, причастие — всё это.

Я взглянул на Восса в ужасе.

— Это просто грёбаная лазейка.

Шарлотта моргнула, качая головой.

— Что т…

— Когда вампир умирает, душа его низвергается в ад. Ни небесного суда, ни взвешивания добра и зла. Лишь проклятие ждёт проклятых после смерти. — Я встретил взгляд Лаки, пульс несся вскачь. — Но если бы вампир сумел дожить до Дня Суда…

— Его вознесли бы вместе со всей прочей плотью, — прошептал Лаклан.

— Именно. Они избегли бы адского пламени, что ждёт всякую холоднокровку после смерти, и предстали бы пред Царём Небесным напрямую, моля признать их достойными. И если бы жили они по Писанию, если бы очистились от греха покаянием прежде суда…

— Им могло быть даровано спасение, — выдохнул Аарон.

Батист встретил тогда взгляд мужа, и в его собственных стояли слёзы.

— Спасение.

— Но ценою этого мира. — Шарлотта обвела комнату взглядом, лицо её было бескровно. — Каждый мужчина. Каждая женщина. Каждое дитя. Это был бы конец всему.

— Всему.

Восс встретил каждый взор, заглядывая в каждую душу.

— Зовите меня воплощённым злом. Обагрённым кровью невинных. Отцом ста тысяч сирот, любовником миллиона рыдающих вдовцов — да, всё так. Всё так. Но даже у Вечного Короля нет желания истребить всякую живую тварь на лике этой стылой земли.

— Ты страшишься огня.

Я взглянул на тот очаг, подле которого он стоял, на голодное пламя, лижущее воздух.

— Ты продал душу владыке ада. Ты и все, кто убил Спасителя. Когда ты сгинешь, ты сгоришь, будь то День Суда иль нет. И сколь бы одинокой и отчаянной ни стала твоя жизнь…

«…она предпочтительнее иного исхода».

Улыбка Фабьена дотянулась до самых глаз.

— Как я и сказал, старый друг. Ты знаешь меня истинно.

— Я знаю, что ты весь — ложь, — прошипел я. — Ты хочешь вырвать Диор из когтей Марин и заполучить в свои собственные, не думай, что я не вижу. Каждый твой бодрствующий миг с тех пор, как ты узнал, что она жива, ушёл на попытки прибрать эту девочку. Зачем?

— Она моя.

— Это что вообще, на хрен, значит? Она ничья, кроме себя самой.

— Как сказал я тебе, когда держал ты милую нашу Пейшенс в объятиях своих: нет дара превыше любви семьи, Габриэль. И Диор Лашанс — моя. Истинная моя родня. Считавшаяся утраченной все эти долгие мёрзлые годы. Последний остаток рода моей смертной матери.

Он покосился на портрет над потрескивающим очагом.

— Милой моей Девы-Матери.

Я нахмурился, силясь уразуметь его смысл.

— Твой брат. — Лицо Батиста исказил ужас, он поднял взгляд на младенца в руках той Девы. — Боже Всемогущий… он был твоим братом.

— Наполовину. Знатность смертного отца моего была не столь велика, как его. Как и виды мои в мире смертных. Не сын Божий — бедный Фабьен. Не Спаситель во плоти, не могучий вождь людей. И всё же великий и благородный брат мой умер в муках. Сломленный на колесе, что я для него сковал. А Фабьен длится доныне.

Восс улыбнулся картине, и света в его глазах не осталось.

— Кто же могущественнее ныне?

Тишина повисла в комнате столь густая, что я слышал биение сердец рабов снаружи. Живот мой был бурлящей лужей льда, вина и желчи, мой взгляд встречал взгляды Лаки, Аарона — все мы были сбиты с толку. Каждым из нас завладели жестокость и громадность всего этого. Сказание, что слагалось тысячу лет, и мы, застигнутые его бурей. Но в той звенящей тиши Шарлотта задала самый важный из всех вопросов.

— Как нам верить тебе?

Восс обернулся, утопив мою кузину в своём взоре. Шарлотта встретила тот чёрный взгляд, и, хоть и дрожала, сжимая колесо у горла, вера её держалась крепко.

— Как нам верить хоть единому слову из безбожных твоих уст?

— Каждого из вас мог я сразить, будь на то моя воля. Чрез три ночи мой нескончаемый легион выступит на Августин, с вами иль без вас. Ни в чём не лукавил я касательно своих устремлений. Все преклонятся. Какая мне причина лгать, Шарлотта де Леон?

— Та, что тебе что-то от нас нужно.

Фабьен склонил голову набок.

— Числом вашим, прибавленным к моему, я не побрезгую, признаюсь. Стены Августина крепки. И стары. Но предотвратить конец света — цель, в коей, мнится мне, у всякого в этой комнате есть доля, Lionne Cendrée. У тебя и едва сорванного твоего возлюбленного — поболе, чем у прочих.

Шарлотта моргнула.

— Что…

— Слаба ещё искра. Лишь обещание жизни, но уже несёт кровавый твой запах след ярчайшей грядущей радости. — Восс покосился на Лаклана. — Мои поздравления, лучник. Первый твой выход к мишеням — и стрела твоя попала в цель.

Шарлотта побледнела, одна рука скользнула к животу.

— Нет.

Лаклан коснулся её ноги, прошептал:

— Шарли…

— Нет, я…

Челюсть моя стиснулась туго. Кулаки — туже. Каждое слово, что произнёс Восс, могло оказаться обманом. Этот ублюдок убил мою невесту. Умертвил моё дитя. Но за гранью подозрения, за гранью ненависти, за гранью мысли о той маленькой девочке наверху, что ждала, когда я напою её на сон грядущий, одна мысль пронзала все прочие. Я видел её в глазах Аарона, повисшую теперь в хладе меж нами. Прошёптанную средь того потрескивающего пламени.

А что, если он говорил правду?

Восс никак не мог знать о моих подозрениях насчёт Отступников до сегодняшнего дня — я ощутил бы, как он роется в этих мыслях. Но эти куски складывались слишком уж ладно. Пророчество, что мы нашли в Дун-Мэргенне, было не ключом к окончанию мертводня, это я уже знал. И хоть Диор была не дурой, её окружали лжецы. Моя сестра. Феба. Бог весть какой яд лила ей в уши Марин.

Я снова обозвал себя глупцом за то, что оставил её. За то, что не верил в неё. Я глядел на серебро на своей коже, всё ещё незажжённое, даже в присутствии зла столь полного, как Восс.

Я подвёл её.

Я оставил её.

Я обещал никогда так не делать.

— Нам нужно обсудить всё это, — объявил я. — Наедине.

— Возьмите этот день. И завтрашний тоже. Никакой беды не приключится с вами здесь. Чрез три ночи мы выступаем на Августин. Коли решите вы не идти под моим знаменем, ты и войско твоё вольны бежать обратно в Леон. Коли помешаю я Отступникам и их приспешникам положить конец миру в Праздник Девы, следующая наша встреча будет не столь радушна. Но пусть и на крыльях труса, я не стану преследовать ваше бегство. — Восс обернулся ко мне, улыбаясь. — Но прежде чем совет твой начнётся всерьёз… ты дал обет некой милой юной деве из нашего с тобою знакомства, не так ли?

Я ощетинился, челюсть стиснута туго. Восс лишь улыбнулся шире.

— Не след разочаровывать ещё и эту.

Я сделал долгий глоток вина, поднялся на ноги и оглядел друзей.

— Я вернусь скоро. Держитесь, пока не приду.

— Ступай невредимым при свете, брат, — предостерёг Лаклан.

— И ты. И… поздравляю, Лаки. Я рад за тебя. За вас обоих.

Шарлотта встретила мой взгляд, рука всё ещё на животе. Я подмигнул Батисту, метнул предостерегающий взгляд Аарону, и тот кивнул, понимая. Хоть я и не уловил даже его движения, Вечный Король стоял теперь у двери, и сама дверь была отворена настежь. Та юная рабыня в ливрее Восса ждала снаружи, склонив голову, пока Восс говорил:

— Антуанетта умчит тебя в объятия нашей принцессы.

Я увидел блеск клыков на краю его улыбки.

— Поцелуй её от папаши Фабьена.

Боже, мне стоило всего, что было во мне, не броситься на него тогда. Я видел разрез на его сюртуке, где едва не рассёк ему сердце, отпечаток моей ладони на его горле. Я подошёл к тому, чтобы покончить с ним, куда ближе, чем ему хотелось бы признать, и мне мнилось, я различал страх за той улыбкой. Но, повернувшись, Фабьен заскользил по коридору, гладкий, как лёд, оставляя меня в тени.

Вампиры медлили в том сумраке, наблюдая глазами с красной каймой. Слабый гром раскатился над головой, плиты подо мной задрожали. Но с шёпотом, веля мне следовать, рабыня начала подниматься по широкой лестнице на верхние этажи.

И, вздохнув, я пошёл поцеловать дочь на ночь.