— ЭТО ГРЁБАНОЕ безумие!

Таков был шёпот, ядовитый и слабый, пока я брёл вниз к трапезной. Моя Пейшенс наконец уснула, слёзы высохли на моих щеках, и память о её улыбке согревала чертоги моего всё ещё разбитого сердца. Я чувствовал себя почти пьяным — голова кружилась, мысли путались, ноги онемели, пока я спускался. Тени замка Сан-Максимилль всё ещё манили, но с тех пор, как давно пробил полдень и битва закончилась, большая часть двора Восса удалилась на день. Громадные рабы-мечники несли стражу, слуги сновали по ледяным залам, и я чуял погребальные костры, горящие в городе снаружи. Но в крепости теперь стояла тишина — достаточная, чтобы расслышать тот яростный шёпот из трапезной задолго до того, как я достиг дверей.

— Я люблю Габриэля де Леона как брата. Нет в этой комнате никого, кто бы пробрёл сквозь большую кровь и горе бок о бок с этим человеком, чем я. И я говорю…

— Осторожнее, Лаки. У стен здесь острейшие уши.

Брат мой обернулся, когда я отворил двери. Щёки его раскраснелись, он был на ногах, лицом к лицу с Аароном через тот окровавленный стол. Но он смолк, когда я переступил порог и вновь затворил за спиной те высокие двери.

В той крепости было студёно — неестественно, даже при снежной буре снаружи. Но огонь всё ещё горел в очаге, щёлкая и потрескивая, и, подхватив ещё одну бутыль Vin de Montfort, я встал подле него, притопывая ногами от того нечестивого холода.

— Какие вести о наших людях, кузина?

Я глянул через плечо на Шарлотту. Краска вернулась на её лицо, но я видел, что она всё ещё слегка не в себе после откровений Восса. Она встретила мой взгляд, глаза её быстро метнулись к моей шее — должно быть, проверяла, нет ли следов укуса.

И ни на каплю я не мог её винить.

— Матьё держит связь с одним из капитанов Восса, — доложила она. — Часть старого города отвели нам под убежище. Мне претит вводить беженцев в эти стены, но в домах им лучше, чем в шатрах в эту мерзкую погоду.

— Буря скоро уляжется.

— А потом?

Это говорил Батист, сердце в горле, тёмные глаза не отрывались от моих.

— Что потом, Габ?

Я вновь обернулся к очагу, глядя в то пламя. Сила крови Фебы угасала теперь, и всякий шанс выстоять против Фабьена угасал вместе с ней. Но в её отсутствие я чувствовал, как та страшная жажда поднимается вновь. Лишь начало, тлеющее слабо, но верно растущее. Та нужда, что никогда не утолить. Та дыра, что никогда не заполнить.

Я поднял вино, глотнул из горлышка.

— Что потом, в самом деле, брат.

— У тебя что, нет мыслей на сей счёт? — потребовал Лаклан.

— Звучит так, будто у тебя их пара накопилась — выложить?

— О, одна-две. Но начнём с того, какого чёрта мы вообще тут торчим?

— А где нам быть, Лаки?

— Где угодно, только не под крылышком грёбаного Вечного Короля, Габриэль!

— «Где угодно» — не вариант, — отрезал я. — По мне, у нас ровно два пути. Идти с Воссом на Августин или валить, к чёрту, обратно в Леон. Любая иная дорога сталкивает нас с Несметным Легионом. А после сегодняшнего эту войну нам не выиграть.

— Тогда проиграем, — прорычал Лаклан. — Но хоть поляжем в бою. И ослабим Восса настолько, что он расшибётся о стены столицы.

— А как же беженцы? Лагерный люд, что шёл с нами? Здесь на кону не одни наши жизни, Лаклан. — Взгляд мой скользнул к животу Шарлотты. — Теперь — как никогда.

— Не делай так, — сплюнул Лаклан. — Не используй это. Я знаю, что значит для тебя твоя дочь, Габ. Знаю и то, как дорога тебе Диор. Но Вечный Король — сплошная ложь, брат. Закон второй, да? «Яд нежити со словами втечёт тебе в уши».

— Не тебе читать мне нотации о законах Сан-Мишона. Это я им тебя научил.

— Помню. Как помню и то, что бывает, когда Габриэль де Леон позволяет вести себя сердцу, а не голове.

— А ты, кузина? — потребовал я, вновь оборачиваясь к Шарлотте. — Готова ли ты пожертвовать теми невинными, что мы вырвали из зубов Восса? Наши прачки, и мальчишки-посыльные, и скотники — тоже в огонь? Что скажет La Lionne Cendrée?

Бровь Шарлотты помрачнела, запах дыма и пепла повис в воздухе.

— Довольно крови пролито в этот день. Не желаю видеть новых невинных на костре. — Она покачала головой, пламя отражалось в её взоре, когда она прошипела: — Но будь я проклята, если увижу людей в цветах Леона марширующими под флагом этого чудовища. Проливать кровь имперских солдат? По указке этого… этого зверя?

Она стиснула зубы, взгляд её впивался в мой.

— Никогда.

Лаклан взял её за руку, сжал крепко.

— Мы с Шарли одного мнения, Габ.

— Ученик Габриэля де Леона, которого водит за собой его pistolet. — Аарон откинулся в кресле, изображая свой насмешливый оссийский акцент. — Покрась меня во все оттенки изумления, малец-оруженосец.

— Пошёл ты, де Косте.

— А как же, а как же.

— Может, заткнёшь свой умник-фонтан и скажешь, какого чёрта ты предлагаешь нам делать?

— Я предлагаю заняться тем, чем мало кто из нас, похоже, занят, а Краег. — Аарон убрал здоровой рукой светлую прядь с лица. — Я предлагаю подумать. Задаться, быть может, важнейшим вопросом, что когда-либо звучал в истории этой империи. Нет — этого мира.

— А что, если он говорит правду? — пробормотал я.

Аарон кивнул, встретив мой взгляд.

— А что, если он говорит правду?

Лаклан стиснул челюсть, опустился в кресло, пока взгляд Аарона блуждал по комнате.

— Если Отступники — то, чем называет их Восс, у нас нет выбора, mes amis. Какова бы ни была цена, что бы ни сказала история. Пусть это будет стоить нам всех наших жизней. Их нужно остановить.

— Аарон… — заговорил теперь Батист, глядя на мужа. — Если Восс говорит правду… если Эсани приведут День Суда, и тебя вознесут, ты мог бы обрести…

— Спасение, — прошептал Аарон.

— Спасение. — Брат мой взял мужа за руку, слёзы в глазах. — Судьба сговорилась разлучить нас, любовь моя. Даже в смерти мы не будем вместе. Но если бы ты был спасён, мы могли бы жить бок о бок в Царствии Божьем. Мы могли бы быть вместе, Аарон.

Аарон глядел в пламя, и я видел змея, с которым он боролся. Если Восс говорил правду, замысел Эсани породить День Суда был для Аарона единственным шансом узреть небеса. Его единственным шансом на покой. Иной исход — жизнь нескончаемой боли. Пытка смотреть, как его возлюбленный стареет и умирает. Мука скитаться по этой земле в одиночестве, пока смерть и адское пламя не заберут его. Борьба в нём была осязаема — желание вырваться из той страшной карты, что сдала ему судьба. Но я всё ещё слышал слова, что он произнёс в том мёрзлом перелеске близ Мэргенна.

— Чем бы мы стали, любовь моя? — тихо спросил он Батиста. — Если бы сговорились оборвать жизни каждого мужчины и каждой женщины под небесами? Каждого нерождённого младенца? И что за Бог простил бы столь страшный труд, не говоря уж о том, чтобы наградить его раем?

Аарон покачал головой, целуя руки мужа.

— Не тот Бог, которому я молюсь. Если таков мой выбор, любовь моя, я выбираю пламя. И пусть оно длится вечность, никакой адский огонь не согреет меня сильнее, чем память о тебе в моих объятиях.

Батист понурил голову, слёзы катились по его щекам. Аарон поцеловал его глаза, один за другим, прижав ладонь к щеке мужа. А затем взглянул на меня.

— Мы не можем рисковать. Отступников нужно остановить.

Я кивнул, мысли и сердце неслись теперь вскачь.

— Нам незачем штурмовать столицу всем войском. Я мог бы… найти путь внутрь, быть может. Ты знаешь замки этой державы лучше всех, Лаки, должен быть способ для одного человека пробраться за те стены незамеченным. Я проникаю внутрь, нахожу Диор, рассказываю ей о Марин, о завесе, обо всём.

— А потом что? — потребовал Лаклан. — Ты в безопасности за стенами, а мы тут торчим с хренами в руках и Несметным Легионом в задницах? Даже если ты как-то управишься с Эсани, думаешь, Восс не нападёт на Августин всё равно?

— Минуту назад ты был обеими руками за то, чтоб напасть на него прямо сейчас, — заметил Аарон. — Сколь бы утомительным я тебя ни находил, а Краег, так ты хотя бы остался бы жив.

— Полагаешь, Восс не обернётся против нас в тот же миг, как захватит престол Августина? — спросила Шарлотта. — Кому-то это, может, и сгодится, мсье де Косте, но для него мы не более чем скот. Если мы отступим, у нас есть шанс. Если Восс ударит на Августин теми силами, что у него есть, он, может, и победит, но это его кроваво истреплет. Быть может, достаточно, чтобы разбить его окончательно у Леона.

— А если он проиграет у Августина? — спросил я. — Если Диор взойдёт на трон, и всё, ради чего трудились Эсани, сбудется? Чертовски высокая ставка для одного броска костей, кузина.

— И Восс это знает, — прошипел Лаки, отчаянно и угрюмо. — Тысячу лет не проживёшь, будучи дураком! Он дал тебе выбор, который вовсе не выбор! Какая ж это игра, когда кости налиты свинцом, — неужто не видишь, что играешь прямо ему на руку? Если ты поднимешь оружие против имперских войск, если пойдёшь на собственную столицу под его флагом и прольёшь кровь сынов и дочерей Августина, они никогда тебя не простят, Габриэль. Никогда.

Он встретил мой взгляд, умоляюще.

— И я тоже.

— А как же «Твоя спина — мой клинок»?

— Не в этот раз.

Я кивнул, сердце тяжело давило в груди.

— Тогда, похоже, я умру непрощённым. Брат.

Тишина вновь вползла в комнату, холодная и твёрдая, как лёд. И, сколько я ни рылся в уме в поисках слов, чтобы их переубедить, в конце концов так и не нашёл ни одного. Как ни больно было отпускать Лаклана и кузину, Шарлотта была баронессой, и, коль скоро она выбирала оборону собственных стен, я не мог тут найти большой вины. Она уже рискнула ради меня всем и потеряла тысячи на той ставке. Даже теперь я чуял трупы, что жгли снаружи.

Двое откланялись, голоса приглушены, Шарлотта вышагивала прочь из замка Восса искать своих лейтенантов, Лаки рядом с ней. Аарон и Батист всё ещё стояли со мной, и, хоть я был благодарен сверх всяких слов за их верность, я гадал, не следует ли мне умолять и их тоже уйти. Мы всё ещё были в страшной опасности здесь. По правде, я не видел выхода из этой тьмы. Но я не мог оставить в ней Диор одну. Я уже однажды её оставил.

Я обещал никогда так не делать.

Приготовления вершились всю ночь. И хоть он мог бы пустить кровь Леона течь реками по тем улицам, Вечный Король сдержал слово. Взор Фабьена был уже устремлён на Августин, войска собирались в его дворах, порченые на его стенах глядели на юг голодными глазами. И хоть он терял войска Шарлотты и преимущество, что они могли бы дать, в конце концов Восс получил то, чего хотел.

Он получил меня.

Я стоял на мосту Сан-Максимилля с Аароном и Батистом, серый снег в наших волосах. Буря улеглась под утро, и, не желая рисковать переменой в настроении Восса, баронесса де Леон отдала приказ о долгом походе домой. Море шатров было свёрнуто, тысячи измотанных битвой солдат прощались с войной — по крайней мере, на время. Пока мы смотрели, как сворачиваются знамёна, грузятся повозки, Шарлотта и Лаклан шагали по снегам к нам, чтобы проститься.

Это расставание ранило меня. Не только с Лаки, но и с Шарлоттой. Если ничего больше, Восс сказал правду, когда заявил, что нет любви превыше любви famille. И я, право слово, успел прикипеть к этой свирепой и благородной моей родственнице.

Я обнял её, запечатлел поцелуй на её лбу.

— Не могу сказать, что ты поступаешь правильно, кузина. Но и неправой назвать не могу.

— Время покажет, полагаю. Мудрость это была или трусость.

— Ты не трусиха. Я горд, что бился рядом с тобой, пусть и всего один день.

Она опустила взгляд на Светоносицу, клинок уютно покоился в ножнах. Вздох её почти потерялся в воющем ветре.

— Жаль, что не больше.

— Я просил бы тебя об услуге, Шарлотта. Прежде чем ты уйдёшь.

— Так проси.

Я полез под плащ и достал книгу. Она была переплетена в потёртую, заляпанную кровью кожу, герб нашего дома вытиснен подле инициалов «А. Л.».

— Возьми это с собой в Леон. Это принадлежало моей матушке. Та женщина отдала за меня всё, и хоть эти страницы — всё, что от неё теперь осталось, мне было бы утешением знать, что малая её часть покоится в усыпальнице её famille.

Я вложил книгу в руки Шарлотты.

— Важнее всего последняя страница нашей жизни.

Она кивнула, обняв меня на прощание.

— Adieu, кузен. — Она покосилась на Аарона позади меня, Батиста рядом с ним. — Да помилуют Бог и Дева-Мать ваши души.

Губа Аарона скривилась, когда он склонил голову. Но мои глаза были уже на человеке подле Шарлотты. Призрачное свечение его эгиды разливалось по снегам вокруг нас, отбрасывая меж нами длинные тени. Взгляд его был опущен, челюсть стиснута.

— Ты ведь не расплачешься, а, молодокровка?

Он вскинул тогда глаза, и вспышка гнева в нём растаяла, когда он увидел мою улыбку.

— А может, и расплачусь, старик.

— Иди сюда, мелкий засранец.

Я раскрыл объятия, и Лаки шагнул в них, стиснув крепко. Как я его ни поддразнивал, я почувствовал, как слёзы жгут мне глаза, пока он сжимал меня так сильно, что рёбра мои заскрипели.

— У тебя есть то, чего не было прежде, Лаки. Я не стану корить тебя за желание это защитить. Я рад за тебя, младший брат. Я люблю тебя. Никогда об этом не забывай.

Он густо шмыгнул, утёр глаза.

— И я тебя люблю.

Он медленно разомкнул объятия, прошептал надтреснутым голосом:

— Твой лучший шанс — насосная станция.

Я моргнул, не понимая.

— Чтобы попасть в Августин, — сказал он. — Они качают воду из Бени, водозаборы повсюду вокруг Рив-Кёр. Одиночка может пробраться подо льдом незамеченным. Только потоки они гонят вверх через La Rivière de Fer. Так что берегись, чтоб тебя не сварило.

— Merci, Лаки.

— Ступай невредимым при свете, Габ.

Лаклан провёл носом по рукаву, взглянул на Аарона и Батиста.

— Бывайте, парни. Берегите теперь друг друга.

— А как же, малец-оруженосец. — Аарон улыбнулся. — А как же.

— Благослови вас обоих Бог, — сказал Батист. — Да хранит вас Дева-Мать.

Двое кивнули, Шарлотта спрятала матушкин дневник за пазуху плаща, подняла воротник против ветра. Лаки обнял её за плечи, и вместе они влились в колонну леонских войск, что двигалась на север. Я приметил среди них мсье Кортеса и поднял руку в прощании. Улыбнувшись в ответ, кузнечный мастер осенил себя колесом и стукнул кулаком по груди. Мрачный рассвет окрасил горизонт цветом крови, и где-то в крепости за моей спиной петух запрокинул голову, приветствуя солнце тоскливым криком. Лаки обернулся тогда, встретив мой взгляд, и слова Восса зазвенели теперь в моём уме.

Истинно говорю тебе, мальчик: в эту самую ночь, прежде чем пропоёт петух, ты и возлюбленный твой отречётесь от милого брата.

И с тяжёлым сердцем и тяжёлой поступью брат мой повернулся спиной.

— Думаешь, они доберутся? — спросил Батист.

— Неважно, что я думаю. Важно лишь, что я делаю.

Я обернулся тогда к братьям, кулаки сжались.

— Идём спасать Диор.