ЖАН-ФРАНСУА ВЗДОХНУЛ, когда Последний угодник-среброносец наконец открыл свой глаз.

Священное причастие не сумело привести его в чувство после побоев, хотя, по правде, летописец и сам толком не знал, что делает, поднося его. Он знал, что санктус нужно курить особым образом: пламя держать на точном расстоянии от чашечки, дабы кровь обращалась в пар, а не сгорала. Но дым, что струился над липким порошком, выходил чёрным, не красным, да к тому же Габриэль был не настолько в сознании, чтобы вдохнуть хоть сколько-нибудь. С отвращением летописец отшвырнул трубку.

Затем он попробовал смертную кровь, что вечно услужливый Дарио нацедил в золотой кубок. Но хотя угодник и шевельнулся, когда Жан-Франсуа прижал чашу к его губам, очнулся он не до конца — застонал и пустил лучшую часть напитка струйкой по щетинистому подбородку.

— К дьяволу, значит, — прошипел летописец.

И, прокусив себе запястье, он прижал его к губам Габриэля.

Вот это его и разбудило, вне всяких сомнений: его единственный здоровый глаз распахнулся. Зрачок Габриэля расширился, и тот голод, что Жан-Франсуа теперь знал слишком хорошо, стремительно поднялся к поверхности. И, вцепившись в его запястье, точно в саму жизнь, Последний угодник-среброносец принялся пить.

Глоток, другой — летописец содрогнулся от наслаждения, ощутив, как зубы угодника впиваются в его кожу. Но боль в чреслах служила мрачным напоминанием о том, сколь опасен этот змей в его объятиях, и Жан-Франсуа позволил Габриэлю лишь ещё один глоток, прежде чем выдернуть запястье и ударить угодника кулаком прямо в лицо.

Костяшки хрустнули о кость, и Жан-Франсуа поморщился от боли. Голова Габриэля мотнулась вбок, рот сорвался с запястья, и угодник рухнул обратно на холодный каменный пол. Жан-Франсуа поднялся на ноги, облизывая раненое запястье и сплёвывая.

— Это за мои яйца, ублюдок.

Несмотря на явную боль, на рваные раны, укусы и порезы по всему телу, Последний угодник-среброносец приподнялся на одном локте и каким-то образом сумел усмехнуться.

— Они от-трастут, Честейн.

— В отличие от твоего глаза.

Габриэль поднял дрожащую руку, коснулся окровавленного лица. Четыре глубокие борозды от когтей Императрицы рассекали лоб и щёку, уничтожив его шрамы-слёзы, а с ними и один грозово-серый глаз. Благодаря крови летописца раны угодника уже начали затягиваться: рваные до кости борозды на ноге, порезы на груди и предплечьях не исчезли вовсе, но хотя бы перестали кровоточить. Однако то, что отняли совсем, нельзя было вернуть.

— Бог дал мне два, — вздохнул Габриэль.

— Véris.

Тогда он взглянул через реку, на чудовище, что произнесло это. Глаз его сузился, губа скривилась, голос сочился ядом.

— Сестра.

— Брат.

— Предательница.

— Трус.

— Довольно, — отрезал Жан-Франсуа.

Со стоном муки угодник приподнялся и сел. Он был на холодном полу камеры Лиат, глубоко под замком. Длинные тени плясали по камню, отброшенные горящими факелами в руках отряда рабов-мечников. Их было две дюжины, вооружённых до зубов, облачённых в честейновские налатники и полный доспех, и они глядели на угодника с видом людей, что попросту жаждут убийства.

— Парни, — кивнул он.

Жан-Франсуа сидел в бархатном кресле у кромки воды, Дарио наливал кубок крови. Химический шар на столе озарял пригожее лицо юноши, что хмурился, отмахиваясь от назойливого белого мотылька. Спуск маркиза из тронного зала был тише, чем восхождение: с приходом рассвета большая часть двора Марго удалилась в свои будуары, прихватив для компании покорного раба, или заезжего сановника, или, быть может, и того и другого разом. Он мельком заметил Николетту под руку с темноволосой илонской красавицей, и какой-то рослый молодой раб льнул меж двух femmes. Вздёрнув бровь, виконтесса пригласила дядю подняться и поиграть, но маркиз был вынужден отказаться и улизнуть обратно в утробу здания. Жан-Франсуа без труда мог вообразить разврат, что творился наверху, и тот факт, что сам он застрял здесь, в этой камере, с этой парочкой мерзавцев, привёл его в наисквернейшее расположение духа.

— Усади свою задницу, де Леон. Давай покончим с этим.

— Или ч-что?

Летописец почувствовал, как Дарио напрягся, как ощетинились рабы вокруг. Твёрдой рукой он потянулся к кубку крови, сделал маленький глоток и прочистил горло.

— Прошу прощения?

Последний угодник-среброносец покосился на сестру, затем впился в летописца своим единственным здоровым глазом.

— Уговор, что мы заключили, очевидно, расторгнут. Я слишком сильно раз-загневал твою маман, чтобы она исполняла какие-то п-последние просьбы. Вот я и спросил: или что, Честейн.

Маркиз опустил кубок и вздохнул.

— Капитан?

Кулак раба обрушился, точно гром, со слепой стороны Габриэля, треснув по раненой щеке. Всё, что успела исцелить кровь летописца, было уничтожено в единый миг, борозды разверзлись заново, и угодник рухнул с хрипом. Налетели другие рабы, быстрые и свирепые, заплясали сапогами на рёбрах угодника. Это были те самые молодцы, что выносили останки Дэлфина и его отряда после побега Габриэля, и они явно горели желанием поквитаться.

Дарио глядел на избиение с колотящимся сердцем, но взор летописца был прикован к тому берегу. Селин сидела у кромки воды, сплетя пальцы, и реки длинных чёрных волос обрамляли тонкие черты. Он искал на лице Лиат хоть тень жалости, пока та смотрела, как лупят её брата. Но маленькая Чертовка Льва лишь подавила зевок, покуда звуки расплющиваемой плоти и хрустящих костей раздавались над песнью реки.

— До-довольно, — раздался стон.

Жан-Франсуа разглядывал ногти, смахивая пылинку с лацкана.

— ДА ХВАТИТ, МАТЬ ВАШУ! — взревел Габриэль.

— Превосходно, messieurs, — окликнул Жан-Франсуа. — На сей раз довольно, merci.

Ещё несколько прощальных пинков достигли цели, прежде чем отряд рабов повиновался и отступил, забрызгав сапоги кровью. Последний угодник-среброносец свернулся в клубок, прикрыв лицо изодранными руками, и камень под ним был заляпан багрянцем. Хрип. Кашель с кровью.

Жан-Франсуа взглянул на Дарио, нетерпеливо махнул в сторону бутыли крови на столе. Юноша приблизился так, словно павший угодник был свернувшейся змеёй, поставил наполовину полную бутыль на камень и поспешно отступил к боку своего господина.

Селин смотрела, как Габриэль перекатился на локти и колени, кашляя кровью. Рассечённый лоб его был прижат к камню, волосы свесились на истерзанное лицо, кровь и слюна сочились меж зубов. Он протянул руку, ободранные костяшки и серебряные пальцы заскребли по камню в поисках бутыли. Запрокинув голову, он прижал её к лохмотьям своих губ и без передышки выхлебал всё, и струйки красного потекли по подбородку.

Языком обшаривая горлышко в поисках остатков, Последний угодник-среброносец отшвырнул бутыль, и та с грохотом разбилась. Уставившись на Жан-Франсуа единственным оставшимся глазом, он облизнул рассечённые губы и кивнул.

— Уб-бедительно. Х-хорошо сказано.

— Жалок.

Габриэль покосился на Селин, что прошептала это, и сузил глаз.

— Поимей себя сама⁵⁶.

Последняя Лиат прижала руку к своему мёртвому сердцу, поморщившись.

— Удар. Нет, рана. Как тут устоять против столь блистательного остро…

— Капитан, если мадемуазель Кастия продолжит обмениваться колкостями с братом, будьте любезны поджечь камень под её тощим задом, дабы я насладился мелодией её воплей.

Жан-Франсуа взглянул через реку, встретившись взглядом с Лиат. Смрад масла всё ещё тяжело висел в воздухе, каменный пол под нею поблёскивал, и губы летописца изогнулись в едва заметной, но весьма самодовольной улыбке, когда Лиат захлопнула рот. Запустив руку под сюртук, Жан-Франсуа достал перо и чернила, водрузил свою летопись на колени. Перегнувшись через стол, он похлопал по сиденью кресла напротив, присвистнув, точно любимому псу.

— Сюда, мальчик.

Летописец занялся поисками нужного места на страницах, но улыбка его лишь шире расплылась, когда он услышал, как угодник поднимается на ноги. С булькающим кашлем Габриэль захромал по окровавленному камню к кромке воды. Он ненадолго замер, моргая при виде бледной костяной трубки, что отшвырнул Жан-Франсуа, и со стоном нагнулся её поднять. Но вскоре, с долгим шипением боли, рухнул в кресло подле летописца.

— Хороший пёс, — пробормотал Жан-Франсуа.

Селин сидела в молчании на промасленном камне, глядя, как Жан-Франсуа обмакивает перо. Всё было тихо, лишь смех реки, дыхание ждущих рабов да клокотание в груди Габриэля, что силился дышать. Жан-Франсуа прочистил горло.

— Твоя сестра была столь любезна, что поведала о событиях в Августине вплоть до свадьбы Грааля. Но здесь есть пробел, де Леон. Который нам нужно заполнить.

— К слову, где твоя девчонка? — тихо спросил Габриэль.

— Прошу прощения?

— Мелина. Я оставил её в живых. Где она?

Молчание было единственным ответом.

Угодник медленно кивнул.

— Когда мы говорили в последний раз, — продолжил Жан-Франсуа, — ты рассказал мне о злосчастном штурме Сан-Максимилля. О разгроме твоего войска Несметным Легионом. О том, что открылось: твоя дочь Пейшенс восстала Мёртвой, выводковое дитя Фабьена и Принц Вечности. Твоя сестра поведала о твоей провалившейся попытке похитить Грааль и об убийстве Рейн а Мэргенн.

Брат и сестра тогда злобно уставились друг на друга, и глаза их полнились обвинением и яростью. Но летописец был втайне доволен, что ни один не проронил ни слова.

— Но, как я и сказал, здесь зияет пропасть, угодник. Которую мне трудно перекинуть мостом. Я гадаю, что произошло между мгновением, когда ты принял приглашение Фабьена в его дом, и мгновением, когда Рейн обнаружила тебя в Château Impérial. Я гадаю, что нашло на мужа убитой жены и отца дочери, ставшей Мёртвой, чтобы он спутался с чудовищем, повинным в обоих злодеяниях. С тварью, которую он ненавидел сильнее всех на свете.

— Почти, — пробормотал Габриэль.

Жан-Франсуа поднял взгляд от своего тома. Он увидел, что угодник по-прежнему смотрит через реку, не сводя глаза с сестры.

Когда они впервые встретились, когда Жан-Франсуа ступил в его камеру — теперь это казалось целой жизнью назад, — Последний угодник-среброносец представлялся исполином. Печальна сия истина, но великим людям обыкновенно надлежит умереть, прежде чем они станут бессмертны, и повесть их жизни возвеличивают лишь после её конца. Но Габриэль де Леон был живой легендой. Человеком, что принялся высекать свою историю на странице летописи едва ли не в тот же миг, как эта история началась.

Пока Габриэль глядел на Селин, Жан-Франсуа различал боль в его взоре. Отвращение. Ярость, что пылала ярче самого солнца. Но сам человек казался теперь маленьким. Очень маленьким и очень усталым. Красные прожилки по краям глаза, красные ленты, рассёкшие серебро на его коже. Костяшки его были в крови, пальцы дрожали вокруг той костяной трубки, когда он оторвал глаз от глаз Селин и встретился взглядом с Жан-Франсуа.

— Мне бы покурить, Честейн.

— Скажи «пожалуйста».

Челюсть Габриэля сжалась, ярость вздувалась в грозовой серости. Все в комнате знали, что он, верно, успел бы убить Жан-Франсуа прежде, чем рабы зарубят его. Но здравый смысл одолел всякое желание бессмысленного геройства.

— …Пожалуйста.

Летописец смотрел, смакуя страдание в этом налитом кровью глазу. Но на удивление мало радости было в том, чтобы пинать и без того поверженного пса, и, по правде, Жан-Франсуа был сыт всем этим по горло. А потому он полез под сюртук за фиалом липкого красного.

Несмотря на потерю глаза, угодник поймал санктус безошибочно. Трясущимися, окровавленными руками он набил чашечку трубки, охлопал карманы в поисках огнива, которого, как все знали, там не было. Кивком Жан-Франсуа подозвал одного из рабов ближе, и Габриэль отвёл окровавленные волосы с липких щёк, раскурив трубку от рабского факела. Причастие забулькало, тёмная химия хлынула в жилы угодника. Жан-Франсуа смотрел, как оно берёт своё, унимая дрожь в руках Льва, медленно затягивая худшие из его ран. Габриэль задержал дыхание, закрыв глаз, и десятки ударов сердца оставался недвижим. Выдохнув красным, он откинулся назад и вздохнул из самых глубин своего разбитого сердца.

— Слава Богу и за малые милости, — прошептал он.

— Ты платишь зверю положенную дань, — задумчиво произнёс Жан-Франсуа.

— Или он сам возьмёт своё с тебя.

Это произнесла Лиат. Взглянув на Селин, Жан-Франсуа вспомнил, что именно её отец научил Габриэля этим словам — старый пьяница и истязатель детей Рафаэль Кастия. Летописцу подумалось, что, несмотря на все ножи в спину, эти двое выросли вместе. Но ненависть их явно пылала с силой, что ослепляла обоих.

Чаша была разбита. Грааль был утрачен.

Трубка вяло повисла в пальцах Габриэля. Дым струился с его губ.

— Который час?

— Давно за тем часом, когда сей рассказ должен был завершиться, — ответил Жан-Франсуа.

Габриэль подался вперёд, упёр локти в колени и сделал ещё одну затяжку. Дым выплеснулся из его ноздрей, меж клыков, шёпотом, окрашенным красным.

— Мы уже почти на месте, холоднокровка.

Летописец приподнял бровь.

— Пейшенс?

Габриэль вздохнул.

— Пейшенс.