ЖАН-ФРАНСУА ВЗЛЕТЕЛ по вьющейся лестнице, сапоги ударяли по камням столь стремительно, что его отряд рабов-мечников силился поспеть. Агония в его истерзанном низу утихла теперь до грызущей ноющей боли, но он всё же тяжело дышал, перевалив через лестницу. Летописец вышел в величавый коридор замка наверху, хромая мимо дверей Федры и Мане, и грозные близнецы безмолвно его разглядывали.

Стайка бессмертных придворных в цветах Честейн собралась там. Болтовня стихла, когда он появился, и несколько возмущённых взглядов было нацелено в его сторону, шепотки щекотали холодную кожу. Среди подхалимов и улыбчивых убийц двора Марго Жан-Франсуа заметил дюжину незнакомых лиц. Все они были прекрасны, облачены в бархат, и шёлк, и восхитительно обтягивающую кожу, и на лацканах и манжетах он приметил узоры из змей и роз. Но, несмотря на инстинктивную враждебность, что он ощутил при присутствии столь многих чужаков в его доме, маркиз направился к тронному залу, едва ли удостоив кого взглядом.

— Дядя, ты слышал…

— Не сейчас, Николетта, — пропел он, выскользнув из объятий кровной племянницы.

Николетта надула губы, прижав свою маленькую крысо-собачку к груди, явно разочарованная его отказом потакать её жажде сплетен. Но Жан-Франсуа не обратил внимания, хромая сквозь собравшийся двор и вверх по величавой лестнице, гадая, сколь быстро нёсся бы теперь его пульс, бейся ещё его мёртвое сердце.

Хоть буря снаружи и бушевала неослабно, сама ночь теперь угасала. Рассвет слабо постукивал костяшками по высоким витражным окнам, и мутные тени в радужных цветах ложились длинно на пол. Шаги Жан-Франсуа отдавались эхом под высоко вознесёнными потолками, пока он восходил по четырём высящимся ярусам замка, мимо прекрасных фресок, что украшали стены; небо, и земля, и всё меж ними. Достигнув высочайшего яруса Суль-Аддира, тех голых стен, украшенных портретами, что он столь любовно написал, летописец уделил миг, чтобы оправить сюртук, пригладить золотые локоны. Рабы у тронного зала его матери выглядели не по себе, лица пепельны под шлемами. Жан-Франсуа увидел пятна крови на ковре, когда приблизился к высящимся дверям. Он был уже достаточно знаком с её ароматом, чтобы точно знать, кому она принадлежит.

Двери отворили, и один из стражей возгласил:

— Маркиз Жан-Франсуа из Крови Честейн, летописец Её Милости, Марго Честейн, Первой и Последней Сего Имени, Неумирающей Императрицы Волков и Людей.

Жан-Франсуа кивнул в благодарность, поправив шейный платок. Он уделил в тот миг мысль Мелине — это его мажордома объявляла его в прошлый раз, когда он входил в эту палату. Знай он лишь, что то был её последний…

Что? — спросил он себя. Притворился бы ты, будто тебе не всё равно?

Волк не печётся о бедах червя.

Присутствие поразило маркиза, как только он переступил порог, точно поцелуй нового любовника в затылок. Жан-Франсуа содрогнулся, входя в величавую палату за ним. Прекрасная песнь одинокого кастрата плыла из теней, столпы тянулись в темень вверху. Река багряного ковра отмечала дорогу вперёд, и Жан-Франсуа приметил ещё пятна крови у себя под ногами.

С томом в руках он шёл к помосту в конце комнаты. Чем ближе он подходил, тем больше то восхитительное тепло угасало, ведя бой со стужей, что висела глубже, древнее, в воздухе. Трон Марго ждал впереди, и великолепный, хоть и не вполне правдоподобный, портрет Императрицы, что он написал, высился за ним. Она глядела на него с его холста, та Императрица Волков и Людей, глаза черны, как избитые бурей небеса вверху.

Вокруг трона у её ног ждали семь фигур.

Первые четыре — её волки, разумеется. Зломыслие. Храбрость. Благоразумие. Верность. Чёрные и свирепые, они разлеглись на помосте, кроваво-красные глаза следили за маркизом.

Его мать — следом, блистательная на своём троне, глаза прикованы к его. Императрица Марго была облачена в великолепное платье полночной черноты, тёмные жемчуга на шее и вплетены в косы. Она вернулась со своей охоты не невредимой, увидел он, — тёмный отпечаток ладони был выжжен на бледном мраморе её горла. Хорошо знал Жан-Франсуа её боль, и рука его скользнула к собственным ранам, когда он мрачно глянул на их источник.

Последний Угодник-среброносец лежал распростёртый пред троном Марго, столь недвижный и бледный, что на миг Жан-Франсуа подумал, не мёртв ли он. Кожа его одежды и плоти была изодрана, и он был покрыт кровью, аромат которой послал трепет сквозь летописца вопреки ему самому. Правая нога Габриэля была истерзана до кости, и под свалявшимися волосами и кровью летописец увидел, что там, где когда-то два аккуратных шрама-слезинки тянулись под штормовой серостью правого глаза угодника-среброносца, теперь четыре великие борозды были прорыты сквозь бровь и щёку.

Сам глаз исчез совершенно.

Но недолго взор Жан-Франсуа задержался на ранах Габриэля. Пока он изучал павшего угодника-среброносца, не вполне уверенный, что чувствовать, снова тот ливень тёплых поцелуев защекотал его затылок, повернув его теперь оглядеть последнюю фигуру в комнате.

Он был для прекрасного тем, чем океан для дождевой капли. Чем солнце для лун. На вид зюдхеймского рода, длинные косы чёрных волос струились по широким плечам, продетые крошечными золотыми побрякушками. Он носил сюртук и штаны из серой бархатной парчи, золотой змей с глазами из тёмного опала скалывал его шейный платок. Кожа его была не мрамором, но обсидианом, глаза черны, как забвение. Глядя на это создание, Жан-Франсуа не мог не подумать об описании Габриэлем древнего, которого он сразил в соборе Леона.

Безотраднейшая краса.

Божественная смерть.

— Кариим Илон из Крови Илон, старейший своей линии и Приори Шёпотов, — сказала Марго. — Могу ли я представить моего младшего, Маркиза Жан-Франсуа.

— Не красавец ли ты, — выдохнул вампир.

Создание по имени Кариим шагнуло вперёд, не кажась движущимся, расплавленное, змеистое, протянув одну руку, чтобы прижать нежнейшую ласку к щеке Жан-Франсуа. От малейшего касания тех кончиков пальцев маркиз был расплетён, колени подкосились, ресницы затрепетали, когда то прекрасное создание подхватило его в объятия, заключив в объятие глубокое, и мягкое, и шелковистое, и низкий стон выскользнул меж его зубов, когда те руки блуждали, те губы скользили ближе, те глаза поглощали его целиком, влача его вниз, вниз, в место, где не было желания, лишь нужда, лишь…

— Жан-Франсуа, — сказала Марго.

Маркиз моргнул, придя в себя. Он снова стоял пред тем троном, и его Императрица разглядывала его с одной слегка поднятой бровью. Приори Шёпотов вовсе не двинулся, разглядывая летописца ночно-чёрными глазами и призраком улыбки. Маркиз понял, что сделал бы почти что угодно в тот миг, чтобы увидеть, как та улыбка расцветёт сполна. Чтобы быть укутанным в то шелковистое объятие.

И Жан-Франсуа понял тогда, отчего этого звали Пауком.

— Приори, — сказал он, поклонившись низко. — Знакомство с вами — для меня удовольствие.

— В этом, — Кариим склонил голову, — мы уверены.

Тот чёрный взор сместился к Императрице, улыбка угасла.

— Но мало в чём ином, боимся мы. Где Драйганн, кузина Марго? Где Кестрел? Уверены мы были, что на твой созыв явятся приоры каждой линии. Хоть у наживки на твоём крючке и разожжён аппетит, — тут те чёрные глаза скользнули к окровавленному отверженному на полу, — не ради одной лишь львиной крови странствовали мы столь далеко.

— Хорошо мы это знаем, кузен, — ответила Марго. — И хорошо знаем твои заботы.

— Заботы? Как корова о потерянном телёнке? Нет, мы не озабочены, кузина. Восс рыщут вокруг Мадейсы, Марго. А дивокский сброд уже окровавил Суль-Ильхам — оба владения, давно удерживаемые выводком Илон. Мы, Шёпоты, не сокрушаем стран. Не жаждем венцов. Но наши гнёзда — наши. Продолжись оскорбления, будет… неприятность.

— Будь покоен, кузен, — ответила Марго. — Драйганн и Дева были на охоте. Они возвращаются вот сейчас в Суль-Аддир. Долгие ночи и дороги ты странствовал к нашим залам. Молю, помедли, дабы смыть пятна своей дороги, и удели миг своей свите сбросить стужу бури. Достаточно скоро твои обиды будут услышаны, клянусь тебе.

Паук безмолвно разглядывал Марго, кончики пальцев слегка прижаты друг к другу. По правде, Жан-Франсуа всё ещё силился удержать свой рассудок в присутствии Приори Илон. Хоть он и знал, что эти чувства — попросту дары крови древнего в действии, не было в них ничего простого. Узреть это создание значило возжелать его. Быть близ него значило быть недостаточно близ. Когда Кариим обратил тот взор на него, летописец был так потерян в чарах его глаз, что едва не пропустил, как Приори заговорил.

— А что насчёт этого красавца? Он здесь с целью или просто для отвлечения?

— У моего сына есть дар для меня, — ответила Императрица. — Не так ли?

Летописец пришёл в чувство, опустившись на одно колено и протянув свой том.

— Моя Императрица. Молю, чтобы мой труд этой ночью вам угодил.

Марго не ответила, всё ещё излучая лёгкое недовольство, когда взяла историю из рук Жан-Франсуа. Со стремительностью своей древней крови Честейн Марго прочла том, пролистывая страницы со звуком колибри на крыле. Её чёрный взор пронёсся по всякой строке, поглотил всякое слово, не упустив ни мгновения, ни крохи. Но хоть том и был плодом целой ночи показаний, Императрица пожрала всю историю от корки до корки всего за горстку ударов сердца.

— Она не закончена, — объявила она, пронзив его взглядом.

— Боюсь, моё время с Лиат было оборвано вашим зовом, Императрица. Но…

— Лиат.

Глаза Кариима сузились на том слове.

— Что он имеет в виду — Лиат? Рыцари Крови истребили ту презренную линию столетия назад. Мы с тобою оба были свидетелями падения Шарбурга, Марго.

Императрица улыбнулась.

— Как ты сказал, сладкий Кариим, — не ради одной лишь львиной крови мы пригласили тебя в наши залы. У Крови Честейн есть куда больше, что предложить тебе, окажись выводок Илон верными друзьями, какими мы вас знаем. Но Кестрел нетерпелива, Кариим. Железная Дева оплакивает своего отца с яростью всякой верной дочери, но она торопит слишком скорую месть его убийце.

Глаза Кариима скользнули к окровавленному отверженному на полу.

— И поделом. Не один лишь старейший Восс погиб от зубов этой крысы.

— Этот грызун искалечил всех нас. Но в Габриэле де Леоне есть истина, какую мы желали бы извлечь пред его концом. Истина, какую, мне думается, Восс дорого хотели бы держать погребённой.

Кариим поднял бровь, когда Императрица улыбнулась.

— Кровь Честейн, быть может, будет склонна разделить эту истину с нашими друзьями, — сказала она. — И равно осадить всякого, кто вторгнется в их владения. Если друзьями мы продолжим быть.

Марго склонила голову, глянув на павшего угодника-среброносца.

— Ещё нескольких часов с ним будет довольно, Кариим.

Грохот раздался по палате, когда те могучие двери распахнулись, отдавшись эхом под стропилами вместе с криком раба-мечника.

— Кестрел Восс из Крови Восс, дочь Фабьена, старейшая и Приори Железносердов!

Императрица и Паук глядели лишь друг на друга, но летописец обернулся посмотреть, как приближается Дева. Шагая по кровавому ковру со сжатыми кулаками, Кестрел была облачена в тёмную пластину, и кровавый мёртвый череп на её лице высох и осыпался под когтями горных ветров. Её плащ цвета сердечной крови вздымался в её кильватере, плечи увенчаны нерастаявшими снегами. Её поступь звенела громом под фронтонами, грозовые тучи над её бровью, когда она достигла трона и удостоила Марго краткого подобия поклона.

— Императрица.

Кариим поклонился.

— Дражайшая Кестрел.

Чёрный взор Девы мелькнул к Пауку.

— Добрый Кариим.

— Великолепен, как всегда, твой облик. Сердце наше светлеет, вновь устремив дивящиеся глаза на тебя. Скажи мне, тёмная Дева, сколь давно мы плясали?

— Достаточно давно, чтобы шрамы поблёкли.

Кариим улыбнулся, темно и злобно.

— Но память о них медлит, бьюсь об заклад.

Кестрел как-то не заметила той гибельной улыбки, обратившись вместо того к Марго.

— Ты бежишь быстро, Императрица.

— И охочусь ещё быстрее, — ответила Марго.

— Наши похвалы. И благодарность сердечная, что загнала этого пса.

Взор Кестрел сместился к телу у её ног, ярость кипела в её взгляде.

— Всё, что осталось, — прикончить его.

Дева склонилась к угоднику-среброносцу, и челюсти Жан-Франсуа стиснулись, когда её когти сомкнулись на затылке Габриэля. Габриэль де Леон причинил ему боль, oui, и не только во плоти — Селин резанула близко к кости, когда намекнула, что в летописце есть истинная нежность к его предмету. Габриэль де Леон был ублюдком, верно и истинно. Но, по правде, он был великолепным ублюдком, что пощадил жизнь Жан-Франсуа, когда мог её оборвать. И быть немым свидетелем, пока его свежует этот зверь…

— Мы запрещаем это.

Кестрел замерла, мрачно глядя на приказ Марго.

— Запрещаешь? Лавры Императрицы ты притязала, но никакой верности тебе я не клялась. Я Приори Железносердов. Старейшая Восс. Не холуйка я, чтобы мне запрещали.

— Гостеприимство Крови Честейн не будет осквернено. — Марго подалась вперёд, пригвоздив Деву взглядом. — Ты стоишь теперь в моих залах, Кестрел.

— Странствовали мы к этим залам под обещанием, что правосудие свершится. И не одна я в таком желании, бьюсь об заклад. Эта свинья залита кровью старейших и Восс, и Илон равно.

Кариим встретил взгляд Кестрел, склонив голову.

— Воистину.

Дева вернула кивок, обратив выжидающий взор на Марго.

— Мы, разумеется, не желаем обиды, Императрица, — сказал Паук, ладони вверх. — Мы твои гости, конечно, и не столь дики, чтобы ослушаться законов любезности. И всё же преступления, что этот человек совершил против Шёпота и Железносерда, бесподобны.

— Воистину, — рыкнула Кестрел.

— Мы верим, что финал, что ты ему уготовила, будет… зрелищным?

Императрица встретила взгляд Паука, губы изогнулись едва-едва.

— Воистину. Друг Кариим.

Кестрел моргнула.

— Финал?

— Разумеется, тёмная Дева.

Паук улыбнулся, весь жемчужно-белые клыки и ночно-чёрное величие, и, хоть это и было обращено к Кестрел, Жан-Франсуа всё же ощутил, как содрогнулся от восторга.

— Оскорбление, что этот человек нанёс нам, бесподобно. Его страдание должно быть равно бесподобным. Нет у меня сомнений, что великая Императрица Волков и Людей уготовила казнь, достойную веков.

Марго склонила голову.

— Бог и ангелы отвратят свой взор.

— Но молю тебя, великая Императрица, — взмолился Кариим, подняв руки в сдаче. — Нельзя ли отложить это развлечение лишь на ещё один вечер? Хилый свет рассвета уже давит на эти стены, а долгие мили мы прошли сквозь снег и бурю. Я смыл бы дорожную грязь со своего плаща, согрел бы свои стылые кости кровью какой-нибудь спелой юной штучки и украл бы несколько часов сна без сновидений, прежде чем мы вновь восстанем быть свидетелями восхитительных ужасов, что ты припасла для убийцы нашего отца.

Кариим глянул на Деву, бровь слегка поднята.

— Быть может, мы могли бы отужинать вместе? С немалой нежностью я вспоминаю прежние трапезы.

Кестрел встретила глаза Паука, язык прижат к кончику одного клыка. Жан-Франсуа мог чувствовать, как воздух тлеет меж ними, почти жалея ту кроху, какую Императрица предоставит утолить их жажду. Обернувшись к Императрице, Железная Дева вонзила свирепый пинок Габриэлю в рёбра, и звук трескающейся кости и тихий хрип были единственным ответом.

— Этой ночью, Императрица, Габриэль де Леон умрёт.

Марго улыбнулась.

— С криком.

— Драйганн Дивок из Крови Дивок, сын Лилид, старейший и Приори Неистовых!

Кариим поджал губы, когда крик отдался эхом по стенам.

— О, благословение. Щенок сбежал из конуры и скачет вперёд с виляющим хвостом. Прости меня, Императрица. Но я удалюсь, прежде чем он начнёт пачкать твои ковры. — Паук предложил Деве руку. — Не отужинать ли нам?

— Воистину.

Дева взяла руку Паука, и бок о бок пара пошла по ковру навстречу приближавшемуся Драйганну. И всё же через несколько шагов Кариим помедлил, обернувшись к Жан-Франсуа, поглотив его глазами.

— Не присоединишься ли ты к нам, красавец?

Жан-Франсуа запнулся, рот сух, как пепел. Но Марго ответила вместо него.

— Прости его, Приори. Но у моего сына есть труды, что надо завершить до сумерек.

Паук оглядел Жан-Франсуа с ног до головы.

— Жаль.

И, не оглянувшись, приоры Восс и Илон отвернулись.

Пара миновала Драйганна, когда он шагал к трону Марго, удостоив юного Дивока лишь кратчайшей любезности. Приори Неистовых выглядел наполовину сбитым с толку, наполовину оскорблённым, мрачно глянув через плечо на удалявшуюся чету, когда, громыхнув, остановился пред троном Марго. Золотые клыки блеснули, когда он прорычал:

— Это что ещё за скользкая пизда?

Марго не ответила, глаза прикованы к сыну.

— Что я пропустил? — потребовал Драйганн, переводя взгляд с одного на другого.

— Мрачный Отец Время настиг тебя, Жан-Франсуа, — сказала Марго, совершенно не обращая внимания на Драйганна. — Я желаю рассказа о том, как была сломана чаша. О причине, по которой Восс возжелали её, когда в Шарбурге мы трудились истребить её линию. Мне не важно, какими средствами ты это добудешь. Нет у меня заботы о твоих муках. Горстка часов у тебя, до прихода сумерек. И когда это презренное солнце сядет, ты принесёшь мне истину об этом, или ты умрёшь с криком подле этого отверженного и его сестры, не испытывай меня.

Жан-Франсуа поклонился низко.

— Моя Императрица.

Марго щёлкнула пальцами, и отряд рабов в ливрее Честейн вышел из теней, тяжёлые сапоги звенели по холодному камню. Императрица Волков и Людей махнула на окровавленного отверженного на полу.

— Отнесите это вниз с моим сыном.

Солдаты поклонились, и один склонился вздёрнуть угодника-среброносца с пола. Кровь сочилась с обмякшей челюсти Габриэля, голова свисала, будто шея его уже была сломана. Но Жан-Франсуа всё ещё мог слышать тихий стук сердца Габриэля, дивясь его упрямству, отказу этого глупца просто умереть. Он гадал, что держало угодника-среброносца. Какой был смысл этому человеку медлить в мире, где всякая надежда была потеряна. И зачем он бежал? Не было спасения сквозь эти горы, без припасов и пешком в бушующей буре. Наверняка он знал, что лишь вопрос времени, когда его схватят снова?

Зачем он попросту не покончил с этим? Не избавил себя от этих пыток, пока был шанс? Неужто Последний Угодник-среброносец столь боялся встретить ад, что его ждал?

Или он был слишком глуп, чтобы осознать, что уже мёртв?

— Жан-Франсуа.

Он поднял взгляд от своих раздумий, в глаза существа, что его создало.

— Императрица?

— Не подведи меня.

Он поклонился низко, рука к сердцу.

— Да будет воля твоя.