— Селин сказала тебе, что я не остался на похороны Диор.

— Oui. — Жан-Франсуа предостерегающе поднял тонкую руку. — Но прежде чем ты разразишься новым приступом слезливой скорби, считаю справедливым предупредить: твоя сестра обмолвилась и о том, что Лашанс на самом деле не была убита в Битве при Дун-Мэргенне. Что спустя всего три коротких дня после того, как её упокоили в Гробнице Девы-Матери, Святой Грааль Сан-Мишона вновь открыл свои младенчески-голубые глаза. Так что прибереги слёзы для трубадуров.

— Три дня. — Габриэль покачал головой. — С тем же успехом могла бы пройти целая, мать её, жизнь.

— Полагаю, тебя не известили об этом воскрешении своевременно?

— К тому времени я был уже далеко.

— Как удобно.

Взгляд угодника-среброносца заострился, и подлокотник скрипнул под его пальцами.

— Не было в этом ничего удобного, бездушный ты мудак. Я думал, она мертва. Ты это понимаешь? Боже всемогущий, мать твою, когда я вспоминаю, через какой ад прошёл, какую муку — верить, что девочки больше нет, что я подвёл её, как дочь, как жену, как всякую другую душу на этой богом забытой земле, которую я КОГДА-ЛИБО ЛЮБИЛ…

— Успокойся, Габриэль.

Угодник-среброносец стоял, стиснув руки в кулаки. Жан-Франсуа слышал, как колотится сердце в его груди, чуял запах крови и железа в воздухе. Летописец сидел, закинув ногу на ногу, силясь казаться безмятежным. Но тень того нападения, в первую ночь их беседы, висела меж ними, и Жан-Франсуа всё ещё носил шрамы на коже.

— Дэлфин ждёт прямо за этой дверью со свитой порабощённой стали. — Жан-Франсуа неопределённо махнул пером. — И дай ты мне повод его позвать, боюсь, он не будет с тобой ласков. — Летописец склонился ближе, заговорщически шепча. — Бог весть отчего, но наш добрый капитан тебя недолюбливает.

Габриэль обуздал ярость, глубоко вздохнул и опустился обратно в кресло. Сделал ещё один долгий глоток вина, скривив губы.

— Что ж, какое горе.

— Не берусь и вообразить твою скорбь. — Жан-Франсуа ответил Габриэлю такой же улыбкой, закатив шоколадные глаза. — Но раз уж речь о скорбном: как же так вышло, что весть о чудесном воскрешении Грааля до тебя не дошла? Ты ведь не мог уйти далеко, прежде чем она вытащила свой бойкий маленький труп из могилы?

— Я бы предложил тебе спросить Селин. Поглядеть, совпадает ли ложь, которую она выплёвывает тебе, с той, что нашипела мне. Но не дай одной и той же змее ужалить себя дважды, вампир. — Габриэль пожал плечами. — Хотя, думаю, в конце концов это не важно. Тогда я знал лишь одно: девочку, которую я поклялся защищать, убили прямо у меня на глазах. И из-за меня. Совсем как мою Пейшенс.

Угодник-среброносец провёл большим пальцем по имени, выведенному чернилами на его пальцах.

— Знаешь, одно дело — подвести возлюбленную. И совсем другое — подвести своё дитя. Тебе не понять всей глубины этого — ты ведь то, что ты есть. Но когда ты решаешь привести жизнь в этот мир, вместе с этим приходит обещание. Глубокое до самого нутра. Я ощутил его в костях в тот самый миг, когда впервые взял Пейшенс на руки.

Габриэль изумлённо покачал головой, прошептал:

— Боже, она была такой крохотной. Я до смерти боялся, что сломаю её. Отказался, когда Астрид попыталась передать её мне. Но жена поняла. Она знала меня лучше, чем я сам. И когда она вложила этот тёплый маленький свёрток мне в руки, я почувствовал, как ужас во мне просто… тает. Вскипел расплавленным металлом и застыл сталью такой решимости, что ею можно было расколоть землю надвое. Помогает ненавидеть то, с чем сражаешься. Но куда лучше любить то, что защищаешь. И, глядя в глаза своему дитяти, я знал: нет ничего, чего бы я не сделал, чтобы уберечь её.

Ничего.

— То же самое я обещал Диор. Что прорвусь назад из бездны, чтобы встать с ней рядом. Тогда я не понимал, насколько мне это было нужно. Дыру внутри меня, которую эта девочка начала заполнять. Но за все мили и испытания, что мы делили, Диор Лашанс стала значить для меня столько же, сколько та малышка, которую я когда-то держал на руках.

Габриэль покачал головой, глубоко вздохнул.

— И обеих я подвёл.

Я простился с ней. Прокрался в холодный покой, где мы положили её в ночь перед похоронами. Стояла глухая мёртвая пора после ведьминого часа, голодные ветры завывали среди руин Мэргенна, а хаос битвы сменился горьким знанием цены, которую мы все заплатили за победу. Аарон был с Батистом — они пытались отыскать хоть искру своей любви среди пепла. Лаклан лежал где-то на дне бутылки — последний выживший из отряда угодников-среброносцев, что он привёл на помощь Диор, искал утешения в осадке. Феба была со своими сородичами, рыдала над телом мужа, потерянного, и обретённого, и потерянного вновь.

— А Селин?

— Да пошла она нахер, Селин.

Габриэль зарычал, проведя татуированными костяшками по губам.

— Она всё это, мать её, время знала. О Спасителе. О его проклятии. Сын Бога, которому она поклонялась, обрушил этот ад на всех нас, а она по-прежнему была готова пасть перед ним на колени. Она всадила мне нож в спину. Лгала мне в лицо. О моём отце. Об Эсани. И в конце концов из-за неё я потерял Диор. Да гори моя сестра в аду, мне всё равно.

Я стоял в том холодном покое, глядя на бедное дитя, и раны, что она вырезала на моей щеке, горели от слёз. Её длинные бледные волосы лежали вокруг головы, точно нимб, а сама она была облачена в прекрасный латный доспех, мерцавший в тусклом свете. Но левую руку нарочно оставили обнажённой, всё ещё рваную и истерзанную, — всё, кроме указательного и большого пальцев, оторвало в той битве, что унесла её жизнь.

Весь мир был бурей, и я остался без неё, без привязи. Никакой надежды вернуть солнце. Никакой мысли о лучшем завтра. В конце мне досталось лишь то единственное, что осталось после ночи, когда он постучал в мою дверь.

Месть.

Я сгорал от жажды её — единственный огонь, что ещё мог меня согреть. И, стянув плащ с мёртвого серебряного брата, я взобрался на коня и помчался в воющие ветры. Поклявшись той бедной девочке, что, если я не сделаю больше ничего, прежде чем встречу ад, который так заслужил, я увижу, как Фабьен Восс умрёт у меня на глазах. Отомщу за этот мир, который он уничтожил. И с этим обещанием и прощальными дарами, что вручила мне Диор, я выехал, чтобы покончить с Вечным Королём.

Жан-Франсуа нахмурился.

— Прощальными дарами?

Габриэль лишь покачал головой, и глаза его подёрнулись пеленой. Он смотрел в химический шар, и призраки прошлого мерцали в его свечении.

Я ехал на северо-восток сквозь нескончаемую ночь, вдоль реки Орд, и в голове моей медленно складывался план. Худшая пора зимы скоро минует — и благословение, и проклятие разом. После наступления мертводня весна, лето и осень вместе едва ли длились три месяца, но ни один вампир не способен пересечь свежую проточную воду иначе как по мостам или в гробу. Грядущая оттепель означала, что вскоре мой ход замедлится, но также и что Несметному Легиону скоро придётся остановить свой марш.

Войско Фабьена было где-то в северном Элидэне, а взор его был неизменно прикован к Августину. Но, если повезло, великие замки, оборонявшие северные подступы к столице, выстояли ещё одну зиму, и Вечному Королю пришлось бы отступить и ждать следующих морозов.

Ждать меня.

На той дороге у меня было лишь два настоящих утешения, но оба грели меня сильнее мыслей о грядущей весне. Первым был мой скакун, храбрый Аржен, — подарок моей старой подруги Фионны из Редуотча. Этот большой мерин провёл меня целым и невредимым через проклятый Дайсвельд, через промёрзшее Высокогорье, до самых стен города Мэргенн. Он был той благородной оссийской породы, что зовётся тарреун, славной силой и выносливостью. Бо́льшая часть его косматой шкуры была серой, с лёгким отливом, наводившим меня на мысль о металле, — отсюда, полагаю, и его кличка. Но передние ноги у него были белыми, и такой же узор на морде, похожий на череп. Он бежал неутомимо, мили по холмистым снегам без остановки, надёжный, как скала, подо мной — лучшего и желать нельзя.

Второе моё утешение было приторочено к седлу Аржена и поблёскивало серебром в бескрайней тьме — мой верный клинок, Пьющая Пепел. Она была у меня в руке, когда я прорубал кровавую просеку через Мэргенн, разя и порченых, и высококровных. Но я вложил её в ножны, когда, спотыкаясь, спускался в гробницу, где видел гибель Диор, и с тех пор не нашёл в себе мужества обнажить её снова. Я знал, что Пью любит меня по-настоящему, но она любила и Диор — в конце концов, они вдвоём сразили Дантона Восса. Хотя говорить она могла лишь тогда, когда её держат в руке, она наверняка видела всё, что произошло между Селин и мной в те последние мгновения, прежде чем Лилид…

Габриэль тяжело сглотнул, покачал головой.

— Я уже говорил тебе, холоднокровка: нет друга вернее честного. Но правда — острейший из ножей. И я боялся, как глубоко Пью может меня резануть, когда я наконец обнажу её вновь.

Мне понадобилось две ночи, чтобы набраться на это духу. Дни мои были тусклы, как сумерки, а сумерки темны, как полночь, и удавленное солнце ковыляло над головой, пока я ехал всё дальше на север. Я проходил этими краями годы назад, когда воевал в оссийских кампаниях, но всё равно был потрясён, как глубоко въелась в них теперь гниль. Акры мёртвых деревьев, густо схваченных льдом и удушённых грибком. Морозные ветры, воющие над разорёнными пашнями. Серые снега, разящие серой, насколько хватало глаз. Ни птичьего пения. Ни тепла. Ни надежды.

Я устроился на ночлег в разбитой дозорной башне — немногим больше, чем венец осыпающегося камня да гнилая деревянная кровля, чтобы укрыться от снега. Я докурил послеобеденную трубку санктуса, и причастие осело в моих жилах, утишив жажду внутри. И, сидя у огня, я положил Пьющую Пепел себе на колени. Глаза мои блуждали по деве на рукояти — волосы изваяны длинными серебряными волнами, руки распростёрты вдоль крестовины. И, глубоко вздохнув, я медленно вытащил меч из ножен.

Но в голове у меня была лишь тишина.

— …Пью? — прошептал я.

Клинок её был длинным и изогнутым на старотальгостский манер, тайные глифы мерцали по всей длине в свете огня, шесть дюймов отколото от острия. Я вгляделся в серебряную деву на рукояти, в лицо, застывшее в вечной улыбке, ангельской и безмятежной.

— Пьющая Пепел?

«О-О-О-ОТПУСТИ МЕНЯ, з-з-з-злодей!»

Голос в моей голове был не столько песнью, сколько воплем, грянувшим так внезапно и громко, что я едва не выронил её. Обхватив обеими руками гладкую кожу её рукояти, я поморщился и подождал, пока эхо в черепе утихнет.

— Сладчайшая Дева-Мать, Пью, не нужно так…

«МЕРЗКИЙ НЕГОДЯЙ! ПЁС-ОТСТУПНИК! Не пятнай м-м-мою рукоять прикосновением г-грешника, н-н-ни слух мой — безбожной своей дерзостью! Стыд тебе, оспина, изрекать столь гнусные б-б-богохульства!»

— Думал, ты уж привыкла к этому.

«ПРОЧЬ РУКИ, с-с-сукин сын!»

— Слушай, Пью, прости, но…

«ФАТ! ХАМ! Н-низкорождённый ублюдок б-б-блудодейной…»

— Да хватит уже, мать твою, НА МЕНЯ ОРАТЬ, а?

Аржен фыркнул, оторвавшись от корма, когда мой рёв раскатился по разбитым стенам. Клинок мой умолк, и дева на рукояти улыбалась, но при этом как-то умудрялась хмуриться.

Тогда я вздохнул, провёл ладонью по лицу и зашипел, когда большой палец задел раны. Сощурившись в тёмную сталь клинка Пью, я мог смутно разглядеть их отражение — пара рваных борозд, оставленных костями бедной искалеченной руки Диор. Спустя дни они всё ещё не зажили, глубоко прорезанные под правым глазом и сбегавшие по щеке. Они почти походили на слёзы, пролитые по девочке, что мне их подарила.

— И они держатся до сих пор.

Угодник-среброносец поднял взгляд; Жан-Франсуа постукивал пером по гладкой щеке. Рука Габриэля рефлекторно поднялась, коснувшись шрамов под правым глазом.

— Бледнокровки исцеляют всё, кроме самых смертельных ран, де Леон. Как и сородичи. Мало что оставляет на нас след. Тебе не показалось странным, что раны, нанесённые Лашанс, не сходят?

— Oui. — Габриэль пожал плечами. — Но я и прежде видел, как её кровь сжигает вампиров дотла. В конце концов, я и сам был наполовину вампиром. Честно говоря, я был слишком болен утратой, чтобы много об этом тревожиться. Глядя на своё отражение в клинке Пью той ночью, я решил, что заслужил немного боли.

— Ты вправе злиться на меня, Пьющая Пепел, — сказал я ей. — Я знаю, что подвёл тебя. Подвёл её. Но с того самого дня, как я впервые взял тебя в руки, ты хранила мне верность…

«Не смей мне о вере молвить! Ты пятнаешь мою рукоять в-вороватыми руками!»

— …Я не вор.

«Бормочущий козокрад, как же ты тогда взял меня в руки? Где п-праведный мой хозяин? О, злосчастный глупец, коли причинил ты ему вред, само небесное воинство отвратит взор от того ада, что я обрушу на-на-на-на тебя!»

— Пью, я твой хозяин. Твой друг.

«Тьфу, говорю! Тьфу и измена — вырвать меня из тех рук, к-коим я была вверена! С-свинолюбивый бездельник, ты не-не-не-недостоин!»

И тогда сердце моё упало в груди, и пришла уверенность. С той самой ночи, как она сломалась о кожу Вечного Короля, Пьющая Пепел уже никогда не была прежней. Разум её блуждал, слова заикались, она порой теряла понятие о том, где и даже когда находится. Но никогда ещё не доходило до того, чтобы…

«Не пятнай меня более своими л-липкими лапами и верни в руку моего х-х-хозяина! Я БУДУ НУЖНА в грядущей битве! ВЕРНИ МЕНЯ, ГОВОРЮ!»

Голос её умолк, когда я вогнал её обратно в ножны, разжал хватку на рукояти. Не думаю, что когда-либо чувствовал себя более одиноким, чем в тот миг. Каковы бы ни были мои провалы, темнейшие часы моей жизни всегда озаряла тяжесть этого клинка в моей руке.

А теперь…

Сладчайшая Дева-Мать, она даже не помнила, кто я такой.

Я ломал голову, отчего так. Что переменилось между нами. Но в прошлые ночи, когда Пью теряла чувство времени, она всегда находила дорогу обратно в настоящее. Ко мне. Надеясь, что её память вернётся с хилым светом зари, я отложил её, поцеловав в серебряное чело. И, медленно свернувшись у огня, я отправился искать сон.

Жан-Франсуа обмакнул перо.

— Довольно глупо, нет? Если оставить в стороне самоедство? Брести по дебрям Элидэна, когда некому прикрыть тебе спину, — это ведь приглашение к беде, oui?

— Не сказать, что у меня был большой выбор. — Габриэль пожал плечами. — Но, по моим прикидкам, я был в достаточной безопасности. Поход Никиты через Оссвей не оставил за собой ничего живого, и я бы узнал о любой нежити задолго до того, как она доберётся до меня.

— Каким образом?

Габриэль провёл кончиком пальца по серебряным узорам на тыльной стороне рук — гирлянда черепов на правой, плетение роз на левой. Летописец знал, что эти татуировки покрывают бо́льшую часть тела этого человека — по крайней мере те части, что Габриэль был так любезен ему показать.

— Эгида угодника-среброносца, — пробормотал Жан-Франсуа.

— Чернила вспыхивают в присутствии зла, достаточно ярко, чтобы ослепить его. Дар, которому не сравниться ни с одним земным доспехом. — Габриэль пожал плечами. — Да и к тому же Аржен служил маяком почти таким же ярким, как серебро на моей коже. Твари земные и небесные ненавидят твой род, вампир. Ваш запах, само ваше присутствие выводит их из себя. И вот, уверившись, что я в достаточной безопасности, я уплыл в дрёму, надеясь, что не запомню своих снов.

Габриэль отхлебнул вина, нахмурился.

Но она всё равно являлась в них. Узы меж нами, выписанные красным в моих жилах. Её кровь, выпитая теперь дважды: однажды в Сан-Мишоне, когда она спасла мне жизнь, и снова в Кэрнхеме, когда пыталась её отнять. Селин ждала меня за стеной сна — фигура в струящемся багрянце. Она стояла предо мной на стенах Дун-Мэргенна, а в её объятиях иссыхала Алина Восс. И когда она оторвала окровавленный рот от горла этого Принца Вечности, моя сестра улыбнулась обнажённой челюстью, полной острых как бритва зубов.

— Эт-той кровью обретём мы жизнь вечную.

На этом шипении я проснулся, потянувшись за клинком. Но, моргая в холодном сумраке, вспомнил, где нахожусь. Огонь угас, буря снаружи стихла, запах серы оседал вместе с новым снегом. Вглядываясь в окно своей осыпающейся башни, я слушал шепчущий ветер, скрип древней каменной кладки вокруг и под всем этим — мягкий, как дыхание младенца, слабый хруст инея под стремительно бегущими ногами.

Аржен фыркнул, топнув по холодному каменному полу. Я окончательно пробудился, и нутро похолодело от знания, что я не один. Но, хотя мой скакун и был не в духе, эгида моя не зажглась, а потому я был уверен: что бы ни приближалось сквозь ту тьму, это не вампир.

Последний угодник-среброносец усмехнулся, крутя кубок меж ловких пальцев.

— Можешь вообразить моё удивление, когда этот ублюдок вломился в окно и попытался снести мне голову.