I

Шёл двадцать седьмой год мертводня во владениях Вечного Короля, и убийца правителя всё ещё ожидал казни.

Убийца снова стоял у узкого окна, глядя, как близится его финал. Покрытые татуировками руки он сцепил за спиной, и на них запеклась кровь — и свежая, и та, что осталась лишь в памяти. Его камера располагалась высоко, под самой крышей одинокой башни, которую трепала буря, такая же неусыпная, как он сам. Дверь оставалась запертой, словно тайна. А сердце — заперто ещё крепче.

Со своего места убийца наблюдал за процессией внизу; глаза его были серы, как гроза над головой. Фигуры, тянувшиеся к воротной башне, были малочисленны, точно муравьи, — крохотные чёрные точки, ползущие по заиндевелой равнине. Но их прибытие было дурным знаком, сотрясавшим камни под ним так, как не под силу никакому земному грому, и говорило оно: его собственный уход уже не за горами. Что эта игра, как и всё хорошее, скоро увидит свой конец.

Замок пробудился, и бессмертные, звавшие его домом, облачились в лучшее, дабы впечатлить гостей. Рабы-мечники в вороненой стали стояли на зубчатых стенах; на чёрных плащах красовались два волка и две луны. По кольцу укреплений горели жаровни, и их языки лизали морозный воздух — ярче, чем угасающий закат. А во внутреннем дворе, среди своего бескровного двора, гостей дожидалась Императрица волков и людей. Подле неё притаился бледный летописец, и его шоколадные глаза то и дело устремлялись вверх, к убийце.

Небо вверху было черно, как грех.

Горизонт — красен, как уста его дамы, когда он целовал их в последний раз.

Убийца провёл большим пальцем по костяшкам, по буквам, выведенным чернилами под ними.

— Пейшенс, — прошептал он.

II

Ворота Суль-Аддира отворились под песнь раскалывающегося льда и стон промёрзших петель.

Маркиз Жан-Франсуа крови Честейн стоял по правую руку от своей Императрицы, наблюдая, как поднимается огромная решётка, точно клинок палача. Перед ней одна за другой уже отворились ещё три, открывая путь через четыре двора, опоясанных могучими валами из чёрного железного камня. Шестерни, схваченные инеем, трещали и стонали, а острые, как бритва, ветры взметали хлопья серого снега вверх по длинной мощёной дороге к внешним стенам. Глядя на крохотные фигурки, приближавшиеся с дальнего её конца, маркиз почувствовал, как кривится его нижняя губа.

Иней цеплялся за ресницы, золотые волосы хлестали по лицу на горьком, пробирающем ветру. Бьющиеся пряди раздражали — он велел бы своей домоправительнице Мелине как следует стянуть их, будь у него время, но его подняли ещё до заката: один из прислужников матери колотил в дверь будуара так, будто за ним явился сам ад. Жан-Франсуа оторвал голову от кровавого пира меж бёдер Мелины и зарычал на помеху, но мальчишка-раб в ливрее Императрицы, скупо извинившись, сообщил маркизу, что его присутствие во дворе требуется немедля. Жан-Франсуа едва успел вытереть подбородок, как запели колокола, возвещая приближение наипочтеннейших гостей. Накинув тёмные шелка и расшитый сюртук с мантией из ястребиных перьев, он поспешил вниз, кляня всё это отсутствие приличий.

Лишь через две ночи эти пожиратели падали должны были омрачить их порог, но, к счастью, ранний приезд не вверг двор Марго в большое смятение. К тому времени, как гости достигли внешних стен, на парадной лестнице, ведущей к замку, собралась небольшая армия придворных — стена алого шёлка, чёрного меха и бледной парчи, окружившая свою старейшину. Сама Императрица Марго облачилась, как подобает особе королевских кровей: ошеломительное платье из золотого бархата и чёрного, как полночь, кружева, седеющие волосы убраны в усыпанные самоцветами косы, а четыре огромных чёрных волка сидели перед ней в ряд. Когда Марго причастилась и обратилась, она была невысокой женщиной средних лет, но долгие века даровали Марго Честейн величие, рядом с которым мельчало всё вокруг. Плоть её была чистейшим мрамором, лицо — бескровной маской, а глаза, чёрные, как преисподняя, следили за наконец застывшей решёткой.

Послушно стоя в падающем снегу подле Марго, маркиз изучал дюжину фигур, бредущих под арками воротной башни верхом на пёстрой череде порабощённых коней. Потянувшись к животным дарами своей крови, Жан-Франсуа ощутил их измождённость — их гнали без сна семь дней и ночей, чтобы добраться сюда.

Искоса взглянув на свою создательницу, Жан-Франсуа лениво подумал: уж не велела ли его Императрица слугам нынче утром омыть ей ноги?

В конце концов, её вот-вот должна была поцеловать особа королевских кровей.

Остановив дымящегося коня, ведущий всадник спешился, и снег хрустнул под его сапогами, ударившими по плитам. К седлу был приторочен двуручный меч едва ли не вдвое длиннее человека, его рукоять украшали рычащие медведи. Спутники всадника спешивались, пока вожак откидывал капюшон, и холодный взгляд его блуждал по рабам на заснеженных стенах, по буре, бушевавшей вверху. Он был высок, отнюдь не кряжист, но, глядя на этот страшный клинок, Жан-Франсуа не обманывался насчёт силы, свернувшейся в его жилистом теле. Волосы его были длинны и седы, как снег, борода такая же, схваченная инеем и бьющаяся на ветру. Бледная, как лёд, кожа была дублёной, будто у человека, что долгие годы ходил под суровым солнцем, прежде чем обратиться, а сбоку по горлу вилась выцветшая татуировка девы с обнажённой грудью и рыбьим хвостом. И когда он заговорил, Жан-Франсуа уловил блеск золотых клыков в верхней десне вампира.

— Марго Честейн крови Честейн, старейшая в своём роду и Приоресса Пастырей. — Вампир слегка склонил голову. — Шлю тебе приветствия, кузина.

— Драйганн Дивок крови Дивок, перворождённое дитя Лилид, а ныне Приор Неистовых. — Марго улыбнулась почти неуловимо. — Мы рады приветствовать тебя, кузен.

— Сердечно благодарим за приглашение, леди Честейн, и за то…

— Императрица.

Вампир по имени Драйганн запнулся, едва Марго подала голос.

— Императрица Честейн, — произнесла она, и улыбка её чуть потеплела.

Гром сотряс небеса, когда Драйганн оглянулся на сородичей, с которыми прибыл. Невелика была их ватага и столь же потрёпана, как и кони, на которых они приехали. Молодой громила в запятнанном в пути плаще из детской кожи — из рассказов угодника-среброносца и его сестры Жан-Франсуа знал, что этого зовут Ремилль; миловидная женщина в одеяниях святой сестры; кряжистый головорез с усами, длинными настолько, что на них впору повеситься; высохшая старуха, беззубая, если не считать клыков, блестевших в её чёрных дёснах; и ещё с полдюжины разного сброда. Герб в виде вздыбленных медведей на разбитых щитах украшал их снаряжение — где пряжку ремня, где навершие меча. Это были беглецы, спасшиеся от нападения на Дун-Мэргенн, остатки разбитого двора, последние подонки некогда могучего рода.

Жалкое зрелище, — подумал Жан-Франсуа.

Взгляд Драйганна вернулся к Марго.

— Слава бежит впереди тебя, кузина. И я помню, что мы — гости в твоём доме, а потому выбираю слова с осторожностью. Но хотя Марго и Императрица волков и людей, я и мои — ни те ни другие. Мы кровь могучего Толиева. Кровь Дивок. Мы Неистовые, леди Честейн. И ни перед кем не преклоняем колен.

Недовольство пробежало по толпе придворных — прищуренные глаза, бормотание угроз. Но сама Марго лишь улыбнулась мягче.

— Время покажет.

Она протянула руку к ближайшему волку, грузному зверю по кличке Верность. Тот поднял морду, наслаждаясь, пока когти Императрицы скользили по его шерсти. Взгляд её не отрывался от Драйганна.

— Сердце наше было рассечено надвое, когда мы услыхали об убийстве твоей матери. Великую нежность питали мы в груди к графине Лилид. — Улыбка Марго чуть померкла. — К её брату Никите — меньшую. И всё же гибель Приора — дело нешуточное. Прими наши соболезнования, кузен: ты потерял старейшую, твоя столица пала, твой род в руинах.

Дивок ощетинился, но никто не был столь глуп, чтобы клюнуть на приманку Марго.

— Благодарим тебя за доброту, кузина. — Драйганн стиснул челюсти. — И за возможность свершить правосудие над тем, кто столь обагрил себя кровью Дивок.

Марго моргнула, чёрные глаза блеснули.

— Правосудие?

— В своём приглашении… ты упомянула, что пленила пса, который сразил могучего Толиева на Кримсон-Глейде. Который возглавил приступ на Дун-Мэргенн. Который умертвил десятки моих сородичей, и мою родную мать среди них. — Драйганн обвёл взглядом бессмертных придворных, и в голосе его, сверкнувшем золотыми клыками, прорезалась хрипотца. — Держишь ли ты у себя Габриэля де Леона? Или мы тащились в эту богом забытую дыру понапрасну?

— Ты забываешься, Дивок.

Взгляд Жан-Франсуа скользнул к говорившей, стоявшей среди сородичей по левую руку Марго. Женщина, высокая и пышногрудая, длинные светлые волосы вплетены в златотканый венец вокруг чела, бархат платья разливался по полу алым потоком. Под мышкой она держала крохотный комочек бледного пуха — собачонку, едва достойную этого имени.

— Эта богом забытая дыра — самая неприступная крепость во всём Элидэне, — заявила она. — А Императрица, перед которой ты отказываешься преклонить колено, — старейшая из сородичей, что ещё ходит по этой земле. Если не верность, то по меньшей мере уважение ты должен великой Марго…

— Виконтесса.

Взгляд Марго так и не оторвался от Дивока, но её холодный тон рассёк нравоучение младшей вампирши пополам. Жан-Франсуа улыбнулся, когда виконтесса поклонилась и умолкла, безмолвная, как могила.

— Чёрный Лев у нас, — сказала Императрица Марго, вновь улыбнувшись Драйганну. — Благодаря находчивости нашей болтливой внучки Николетты, что стоит здесь. Но не ради дешёвого зрелища смертного правосудия мы пригласили тебя в наш дом.

Драйганн нахмурился, но придержал язык.

— Эти войны меж нашим родом и овцами обескровили империю добела, как вчерашние снега, — продолжала Марго. — Лорды-выскочки кроят себе мелкие вотчины и грызутся за оставшиеся объедки. Грязнокровки рыщут без удержу, и гниющее их число множится с каждой ночью. А тот, кто звался нашим Вечным Королём, мёртв. И коли наши великие дома не придут к согласию, скоро все мы присоединимся к Фабьену на берегах ада. Я же, со своей стороны, не питаю жгучего желания терпеть заслуженный приговор в Чертогах Падших.

Драйганн стиснул челюсти.

— Как и я, леди Честейн.

— Тогда будь покоен, кузен. Лишь век-другой ходишь ты по этой земле бессмертной стопой, но твоя мать была истинной древней, и тебе ли не знать о святости Любезности, предлагаемой старейшими. Ты и твои — желанные гости здесь, в Суль-Аддире. Почётные гости, все до единого. Ветры доносят нам, что Кариим Паук уже близко, а Железная Дева прибудет к Дамесдею. Едва Приоры Илон и Восс воссядут подле тебя за моим столом, мы все вместе решим, как править этой новой ночью.

Марго улыбнулась, холодная, как поцелуй зимы.

— И кому перед кем преклонять колено.

Драйганн сжал губы в тонкую полоску за промёрзшей бородой, но, бросив быстрый взгляд на свой пёстрый двор, этот король-попрошайка медленно кивнул.

— Ты говоришь правду, кузина. Не напрасны слухи о мудрости Приорессы Честейн. Но в одном я, к сожалению, вынужден не согласиться.

— Изволь, остуди кровь, Приор. Твоя месть утолится, не сомневайся. Скудную потеху доставляет ещё Чёрный Лев Лорсона, но скоро чаша Габриэля де Леона иссякнет. Мы дозволим тебе узреть, как ему в конце перережут глотку.

— Благодарю тебя, леди. — На сей раз Драйганн отвесил вполне сносный поклон, и придворные его последовали примеру. — И мы вдоволь насладимся заслуженной карой. Однако не в деле де Леона я не согласен, а в твоей оценке прочих твоих гостей.

Марго моргнула.

— Вот как?

— Быть может, эти бури застлали тебе очи, кузина. Но Железносердов они не замедлили. Если ты ждала их к исходу недели, то недооценила их жажду отомстить за свою создательницу. Мы приметили их на дороге сюда, и говорю тебе истинно: Кестрел и её двор постучатся в твою дверь задолго до Дамесдея.

Лицо Марго осталось бесстрастным, и она кивнула единожды, будто весть о раннем прибытии Железносердов весила не больше пёрышка. Но, метнув ненавидящий взгляд на бурю вверху, Жан-Франсуа прекрасно сознавал всю тяжесть этого откровения.

— Идёмте, — сказала Марго, указывая на окованные железом двери великого замка позади. — Должно быть, вы изнываете от жажды после столь долгой дороги. Входите и будьте желанны, дети Дивок. И не ведайте страха. Кровь Честейн позаботится, чтобы ваша жажда была щедро утолена.

Ватага Неистовых вновь поклонилась, придворные Марго расступились, точно чёрная вода, а рабы засеменили в падающий снег, чтобы принять их коней. Но сами Дивоки выжидали учтиво — не вовсе необузданный сброд, эти сыновья и дочери Лилид. Драйганн склонил голову, указывая на замок.

— После вас, великая леди.

— Сколь редко встретишь благородного мужа в эти бессолнечные дни. Но ты должен простить нас, Приор. Дела державы требуют нашего краткого внимания. Уверены, тебе ведомо, сколь тяжко бремя старейшинства. Даже на плечах столь внушительных, как твои.

Драйганн кивнул.

— Я буду ожидать твоего соизволения внутри, леди.

Императрица улыбнулась, темна, как яд.

— Недолго.

Марго взглянула на ещё недавно столь болтливую виконтессу по левую руку.

— Проводи наших почётных гостей в обеденный зал, Николетта. Мы вскоре присоединимся к тебе.

Коротко кивнув и взметнув красным бархатом, Николетта поднялась по заснеженным ступеням, ведя Дивоков сквозь высокие двери, выкованные в виде сражающихся ангелов. Придворные Марго последовали за ними — процессия ядовитого шёпота и глаз, острых, как ножи. Жан-Франсуа остался подле своей Императрицы, и взгляд его блуждал по фасаду замка: великолепные, высокие, как деревья, окна с витражами, контрфорсы, шпили, пронзающие глубокие сумеречные небеса.

Хотя он прожил здесь десять лет, маркиз всё ещё слегка благоговел перед размахом этого места. Виконтесса Николетта сказала правду: Суль-Аддир — Чёрная Башня на языке Зюдхейма — был теперь, после падения великого Августина, могущественнейшей крепостью державы. По меньшей мере дюжина разных армий раскололась, точно дешёвый горшок, об эти стены за минувшие века, а могучая гора, на которой он был возведён, звалась Ахив Дха Тот — Гора, что Пьёт Солдат. Некогда эта крепость стерегла рудники златостекла в Лашааме и Раа, великий портовый город Ашеве, но теперь…

— Чего ты ждёшь, дитя?

Жан-Франсуа моргнул, обернувшись к Императрице. Марго стояла в падающем снегу, на целую голову ниже его, и всё же как-то возвышалась над ним. Сородичи не вольны выбирать, кому из их жертв будет дарован Дар, и Жан-Франсуа знал: многие в Суль-Аддире шепчутся, будто его тёмная мать балует младшего сына. Но теперь, глядя на него, Марго являла собой холод, что был безотраднее любой бури, а глаза её были темны, как каменные мешки под этим замком. Огни, что бились на стенах, отбрасывали на землю длинные тени, и, пока Марго смотрела на него, они словно бы сгущались, изгибались, и тьма меж ними рябила и коробилась, а взгляд её пил его, как пустыня пьёт дождь.

— Матушка? Что…

— Мы ослеплены этой бурей. Но коли сей глупец только что молвил правду, Кестрел Восс может оказаться всего в нескольких оборотах лун от нашего порога. Этот Драйганн — попрошайка в королевском обличье, но Железная Дева — не нищая сирота. Кестрел — старейшая из Железносердов, искушённая в битвах, истинный Принц Вечности. И она близко, сын мой.

Жан-Франсуа взглянул на окно башни вверху, стиснув челюсти. Он чувствовал на себе серые, как гроза, глаза, помнил эти пальцы на своём горле, и рука его поднялась к шейному платку, погладив ещё не зажившие раны под ним. Гром расколол небеса.

— Де Леон, — произнёс он.

— И его сестра. В их повести есть нечто большее, маркиз. Войско Лунного Трона, падение Дун-Мэргенна, пробуждение грозной Марин в его недрах — все эти песни они спели. Но алые снега Августина, Битва при Шарбурге, судьба Грааля…

— Они лгуны, матушка, — прошипел маркиз. — С первой же ночи, как мы заговорили, де Леон твердит одно: чаша разбита. Грааля нет. Он рыдал, свидетельствуя о гибели Лашанс от рук Лилид. И всё же не прошло и часа, как его сестра призналась: Грааль вскоре пробудился в гробнице, где её похоронили, живой и невредимый.

— Значит, её гибель в его рассказе ещё впереди. — Марго опустила подбородок, и чёрный взгляд впился в него. — И я желаю услышать остальное.

— Последний угодник-среброносец и Последняя Лиат — змеи, полные одного и того же гнусного яда. Их любовь к обману сравнима лишь с их ненавистью друг к другу.

— Так используй это, Жан-Франсуа.

Тени искривились ещё сильнее, и за рёвом ветра поднялся слабый вопль, когда Императрица Честейн ступила на шаг ближе к младшему сыну.

— Железная Дева и Паук близятся. Поспешность их приближения красноречиво говорит, сколь остро их желание. Но всё же нам нужно преимущество, коли мы ждём, что они преклонят колено, и оно у де Леона и его презренной сестры. Ради чего Вечный Король возжелал Диор Лашанс, Жан-Франсуа? Почему Фабьен искал дитя живым? И коли она и впрямь была ключом к концу мертводня, отчего же солнце всё ещё носит свою пепельную мантию, а рассвет по-прежнему венчает себя короной холодной полуночи?

Марго умолкла, и чёрный взгляд давил на маркиза, пока он едва удерживался, чтобы не пасть на колени. Но, едва гром раздрал небеса, она протянула руку — слишком стремительно, чтобы уследил смертный глаз, — и опустила ладонь на его безупречную щёку.

— Де Леон всё ещё чувствует родство с тобой, моя бледная краса. Его гордость собой и ненависть к сестре довершат остальное. Используй его, Жан-Франсуа. Посули ему весь мир. Только добудь мне то, что мне нужно. Истины, лежащие в корне падения Грааля, провал Отступников, надлом презренного сердца нашего Льва.

Императрица мягко надавила на кожу маркиза. Но холодок пробежал по его спине, когда он ощутил, как её пальцы скользят по его израненному горлу.

— Но сделай это быстро, дитя.

Жан-Франсуа сглотнул и медленно кивнул.

— Как велит моя Императрица.

Рука Марго опала, точно мёртвые листья. Оставляя за собою гром, она поднялась по ступеням, и волки потянулись следом, а маркиз остался один в падающем снегу.

Рука Жан-Франсуа поднялась к шее.

Глаза — к фигуре, что следила за ним сверху.

И, стиснув челюсти, вампир скрылся внутри.

III

Он был на середине башенной лестницы, когда его настиг запах крови.

Не такой уж редкий аромат в замке, полном чудовищ, — что верно, то верно, и так остро было чутьё Жан-Франсуа, что он мог учуять и пир, шедший сейчас в обеденном зале. За громом снаружи и хором Марго внутри слышался ропот шёлковых голосов вперемешку с обрывками далёкого смеха. Медно-сладкий букет свежей крови тянул летописца вниз, даже пока он поднимался, и он оглянулся через плечо на Мелину, неизменно следовавшую в трёх шагах позади. Он увидел, как губы домоправительницы скривились при воспоминании о его прерванном недавнем пире. Невзирая на свиту рабов-мечников, маркиз уже подумывал просто задрать Мелине юбки и докончить начатое прямо здесь, на лестнице, когда учуял этот запах, плывущий из башни наверху.

Железно-яркий.

Тяжёлый, как свинец.

— Дарио, — понял Жан-Франсуа.

Мелина ощетинилась при этом имени, поджав губы. Жан-Франсуа всё ещё помнил ревность домоправительницы, когда виконтесса Николетта представила ему мальчишку. Дарио, разумеется, не был даром от чистого сердца — Императрица Марго осталась недовольна поведением виконтессы во время недавней её вылазки в Тальгост, и Николетта рассчитывала на доброе слово, шепнутое на ухо Марго, в обмен на юношу. Но Николетта приходилась Жан-Франсуа племянницей по крови, а Дарио был так прекрасен, что маркиз не сумел собрать воли отказать. Однако теперь он гадал, сколько же могло остаться от его новейшего раба.

Львы редко бывают милосердны к своим жертвам.

Бесшумный, как кошка, летописец одолел оставшиеся ступени и отворил дверь камеры. У окна стояла фигура, руки за спиной, измазанные свежей кровью. Взглянув на очаг, Жан-Франсуа увидел источник этой крови — нечто, скорчившееся на каминном камне. Пригожий юноша лет двадцати с небольшим, тёмные волосы разметались по пепельным щекам, кровь застывала в двух проколах на горле.

Жан-Франсуа скользнул к очагу, встав над павшим рабом. Юноша выглядел трупом, но по лёгкому, как пёрышко, барабану его пульса вампир мог сказать…

— Ты его не убил.

Фигура у окна напряглась при голосе маркиза, но не соизволила обернуться.

— Разумеется, не убил.

— Я бы не возражал.

Тогда фигура хмуро глянула через плечо.

— Разумеется, не возражал бы.

Жан-Франсуа поймал себя на том, что губы его кривятся при виде разъярённого Льва. Тёмная кожаная одежда облегала могучее тело, волосы спадали по спине чернильно-чёрными волнами, тяжёлая челюсть была подёрнута щетиной. Два шрама сбегали по правой щеке, точно две слезы. Глаза его были серы, как океан перед бурей, кожа — цвета пепла империи, а на роскошном изгибе губы темнело сладкое и порочное пятно греха.

Габриэль де Леон.

Последний из угодников-среброносцев.

Сладчайшая Дева-Мать, чего бы Жан-Франсуа не отдал, чтобы…

— Позвать подмогу, маркиз?

Жан-Франсуа взглянул на дверной проём, где на пороге рядом с Мелиной стоял начальник его свиты рабов-мечников. Капитан Дэлфин был человек-гора, тёмная борода подстрижена клином, мыс волос зачёсан назад с тяжёлого лба. Глаза воина были прикованы к угоднику-среброносцу, рука лежала на клинке. Но де Леон уже снова отвернулся к буре.

— Минуту, капитан, — ответил маркиз. — Merci¹.

Жан-Франсуа поднёс запястье ко рту и укусил глубоко. Кровь выступила, густая и медленная, — страсти его ложа уже остыли в жилах. Но едва Жан-Франсуа опустился на колени и прижал запястье ко рту павшего раба, глаза юноши тотчас распахнулись. Зрачки сузились в точки, и раб вцепился и стал пить — алчно, изголодавшись, а сила крови маркиза тащила его назад из холодной тьмы, в которую он рухнул.

Или, точнее, в которой его оставили после того, как угодник-среброносец натешился.

Взгляд Жан-Франсуа скользнул к Габриэлю; железно-тяжёлый запах крови теперь висел меж ними. Маркиз чувствовал, как гремит пульс Дарио, пока тот пьёт, и упивался этим сладким подчинением — и юноши, что лежал под ним, и того, что постарше, стоял перед ним, упрямо глядя в окно и притворяясь, будто не слушает.

— Тише, любовь моя, — прошептал Жан-Франсуа, приглаживая волосы Дарио. — Ты выпьешь меня досуха. А мне сегодня предстоит работа.

Раб не слушал, жадный, стонущий, всё пил.

— Довольно, — прошипел Жан-Франсуа, выдёргивая запястье.

Дарио моргнул, ошеломлённый, точно новорождённый, пробудившийся ото сна. Когда его мутный взгляд упал на угодника-среброносца у окна, юный нордлундец подавил дрожь. Но, посмотрев в глаза Жан-Франсуа, он растянул залитые кровью губы в улыбке любовника.

— Хозяин, — выдохнул он.

— Тише, сладкий мой. Хозяин здесь, и всё будет хорошо. — Жан-Франсуа взглянул на капитана рабов-мечников. — Отнеси его в мою опочивальню, Дэлфин. Проследи, чтобы его напоили и накормили. Никаких дел нынче. Мой храбрый юный красавчик заслужил отдых.

Капитан кивнул двоим своим клинкам, и солдаты шагнули к очагу, помогая Дарио подняться. Мальчик всё ещё казался слаб, как новорождённый жеребёнок, — голод Габриэля, может, и не прикончил его, но, судя по виду, подобрался опасно близко.

Мелина смотрела, как Дарио выносят из комнаты. Хмурясь, она поставила на круглый стол свежие кубки, новую бутылку Монэ и между ними — светящийся химический шар. Положив на одно из мягких кресел толстый том в кожаном переплёте, она повернулась к Жан-Франсуа, сцепив пальцы перед собой, словно настоятельница в молитве.

— Желаете ли чего-нибудь ещё, хозяин?

— Не уверен. — Жан-Франсуа одёрнул кружевной манжет на окровавленном запястье, не сводя глаз с фигуры у окна. — Желаем ли мы чего-нибудь ещё, Габриэль?

— Будь ты проклят, — прошипел угодник-среброносец. — Гори в аду.

— Полагаю, там он тебе и услужит. Если я когда-нибудь сглуплю настолько, чтобы умереть. — Жан-Франсуа взглянул на Мелину, слабо улыбнувшись. — Позаботься, чтобы Дарио было покойно, любовь моя. Но возвращайся скоро. Ты мне понадобишься, прежде чем минует эта ночь.

Жан-Франсуа посмотрел на фигуру у окна, и рубиновые губы дрогнули.

— Возможно, нам обоим.

Дыхание Мелины участилось, пульс забился быстрее вдоль бледной глади горла. Низко присев в реверансе и бросив быстрый взгляд на окровавленные руки угодника-среброносца, она выскользнула из комнаты. Жан-Франсуа отметил щелчок замка, мягкое биение пульсов свиты Дэлфина, притаившейся снаружи. И в мгновение ока, со сверхъестественной быстротой, он уселся в одно из старинных кресел, и том в кожаном переплёте теперь покоился у него на коленях.

— Присядешь? — Жан-Франсуа извлёк из кафтана деревянный пенал, в котором лежало перо с золотым кончиком. — Или ты слишком измучен виной, чтобы позволить себе миг покоя?

Габриэль де Леон не ответил, и глаза его по-прежнему были устремлены за стекло.

— Не стыдись своих вожделений, Габриэль. Как и всё в небесах вверху и на земле внизу, они — воля Божья. — Жан-Франсуа достал из кармана кафтана бутылочку чернил, вынул пробку. — И коль скоро ты создан по его образу, твой недуг — лишь тень его собственного, mon ami². Ибо нет средь нас никого столь кровожадного, как сам владыка небесный.

— Вот в этом, вампир, мы целиком согласны.

— Так идём же. Моя Императрица желает своего финала. Сядь со мной и говори. Не предавайся вине за раны, что ты нанёс мальчишке. Не сомневаюсь, маленькая распутница и сама получила удовольствие. — Жан-Франсуа улыбнулся, темно, как яд. — Он-то определённо смакует муки, что я ему причиняю.

— Чудовища. Все вы, мать вашу.

— Oui³. Но чудовище не в силах изменить свою природу, как и человек.

И тогда глаза их встретились — серая гроза и тёмный шоколад.

— Ты отдаёшь зверю причитающееся, — улыбнулся Жан-Франсуа.

Габриэль вздохнул.

— Или он сам всё возьмёт.

Жан-Франсуа смотрел глазами, как угли под тяжёлыми веками, как Последний угодник-среброносец отвернулся от окна и опустился в кресло. Была в Габриэле де Леоне грация, этого не отнять; не столь вневременная, как у Марго, но трепещущая свирепостью и жизненной силой, гудящая жизнью и теплом. Руки воина, глаза охотника, теперь устремлённые на него, пока он тянулся за бутылкой Монэ и выдёргивал пробку татуированными пальцами.

— Дивоки здесь.

Жан-Франсуа открыл свою хронику, разгладил чистую страницу.

— И что же?

— А то, что у твоей Императрицы кончается время.

— Время бессмысленно для тех, кто вне времени, Габриэль.

— До меня доходили слухи. Марго созывала Собор ещё до Битвы при Августине. Сход Приоров, дабы решить судьбу державы. — угодник-среброносец наполнил кубок до краёв, отравив воздух его тёмным ароматом. — Это Драйганна я приметил там, внизу? Скудный выбор для особ королевских кровей среди Неистовых в эти ночи. Как твоя Императрица заманила его сюда? Посулом моей глотки в отместку за Мэргенн? Будет грязно, когда Воссы начнут каркать о том же.

— Едва ли это твоя забота, mon ami.

— Oui. Это твоя. Потому что, если все пиявки, которым я насолил за эти годы, вот-вот выстроятся в очередь у двери твоей Императрицы ради удовольствия меня прикончить, её песочные часы истекли. Марго хочет историю Грааля. Но ты держал меня говорящим так долго лишь угрозой голода. А на это у тебя времени больше нет.

Гром сотряс стены, когда Жан-Франсуа провёл пером по своей улыбке.

— Мы можем измыслить иные пытки, угодник-среброносец. Куда более скорые в исполнении и куда более прицельные. Но обещания, что моя Императрица раздала, дабы заманить этих мух в свою паутину, не имеют значения. Тебя это, быть может, потрясёт, Габриэль, но за Марго водится привычка порой лгать. Если твой рассказ ей угодит, нет причин, по которым ты не мог бы дожить свой век её почётным гостем. — Тёмные глаза прошлись по угоднику-среброносцу с головы до пят. — Только подумай. Обитать здесь, в Суль-Аддире, воздавая блаженную дань темнейшим богам, познать наслаждения…

— Кончай трепаться, вампир. Мы оба знаем: я мертвец. Даже если Марго соизволит сохранить мне жизнь, оно завладело мной. Оно мной владеет.

Последний угодник-среброносец подался вперёд, в свет, и за серой грозой его глаз Жан-Франсуа разглядел его отблеск — долг, пришедший к оплате за все те годы крови и греха в объятиях невесты. Проклятие. Безумие, что ждёт каждого живого бледнокровку.

— Sangirè⁴, — пробормотал Жан-Франсуа.

— Красная жажда. — С затравленным взглядом угодник-среброносец посмотрел на очаг, где он оставил Дарио, и сплёл дрожащие руки. — Этот мальчик… Семеро Мучеников, я едва сумел себя остановить. И однажды, уже скоро… я больше не сумею. Красная жажда заберёт мой разум, и голод воцарится в моём сердце. Не останется ничего, кроме зверя. Никакой жизни в наслаждениях не ждёт в конце моей дороги, Честейн. Только безумие. И мерзость. Я всю жизнь убивал чудовищ. И будь я проклят, если позволю себе умереть одним из них.

Схватив кубок, Габриэль осушил его одним глотком.

— Уж лучше скорми меня этим гребаным Дивокам.

— Это было бы досадно. — Взгляд маркиза прошёлся по татуированным рукам, по окровавленным губам и выше, до самых глаз угодника-среброносца. — Куда более славный конец мог бы даровать тебе кое-кто другой.

— Мы не всегда получаем то, что хотим, летописец.

— Ты ещё можешь. Если назовёшь мне своё желание.

Последний угодник-среброносец смотрел, казалось, целую земную эпоху. За окном звенел гимн далёкого грома, химический шар поблёскивал в его глазах, когда он отставил кубок, и калейдоскоп мёртвых бабочек вспорхнул в животе Жан-Франсуа, когда Габриэль склонился ближе, так близко, что вампир ощутил вкус вина на его шёпоте.

— Селин.

Жан-Франсуа моргнул.

— Что с ней?

— Я хочу увидеть, как угаснет свет в её глазах, — прорычал Габриэль. — Хочу видеть её ужас, когда она будет падать в ожидающий её ад. Хочу смотреть, как издыхает эта вероломная сука, Честейн.

— Ай-ай. Сколько злобы.

Габриэль откинулся назад, и клыки блеснули в его горькой улыбке, когда он наполнил кубок.

— Чтобы возненавидеть её так, как ненавижу я, нужно было очень сильно любить.

— Любопытно, чем же Последняя Лиат заслужила такую ненависть.

— Не сомневаюсь, что любопытно. И эта история тебе дорого обойдётся. Остаток моего рассказа. Рассказа Диор. Битва при Августине. Кровавая баня в Шарбурге. Последнее предательство. Я дам тебе твою чёртову историю, Жан-Франсуа. А ты дашь мне глотку моей сестры.

Глаза их встретились — чудовище и человек — над полным до краёв золотым кубком.

— Полагаю, это можно устроить, Габриэль.

Последний угодник-среброносец медленно кивнул. Взгляд его вновь уплыл к химическому шару. Из какого-то тёмного угла камеры выпорхнул бледный мотылёк и бился крыльями о стекло. Габриэль следил за его кругами, за тщетными ударами о светящийся свод, в этом обманном звёздном свете.

— Ты не жаждешь, холоднокровка? Боюсь, ночь будет долгой.

Жан-Франсуа обмакнул перо, выжидающе.

— У меня есть терпение⁵.

Угодник-среброносец усмехнулся, но улыбка его умерла так же скоро, как родилась.

— У меня тоже когда-то было.

Он вздохнул, проведя большим пальцем по костяшкам.

— Тоже было.