— Ублюдок? — Жан-Франсуа оторвал взгляд от тома. — Это титул или род занятий?

— Ни то ни другое. Это была грязнокровка. Женщина, лет сорока с небольшим, когда умерла, и, верно, дня четыре пролежавшая в гнили, прежде чем стать вампиром. Плоть её раздулась, тлен пустил корни в мозгу и во рту, разинутом так, что видны были два бритвенных клыка. Я заревел, когда она влетела в окно и врезалась мне в грудь, выхватывая Пьющую Пепел из ножен на лету, и вскрикнул, когда этот серебряный вопль раздался в голове так, что чуть, мать его, не оглушил.

«ПРОЧЬ РУКИ, НЕВОСПИТАННЫЙ ЗАДОГОН, САЛОХВАТ—»

Я грохнулся на пол, дух вышибло, и от вопля Пьющей Пепел хватка ослабла. Она выскользнула из пальцев, когда порченая рванулась к моему горлу, и гнилостное дыхание выжимало мне слёзы, пока тварь шипела. Я ударил её в лицо, и она взвизгнула, когда серебро на моей коже опалило её плоть. Когти её впились мне в горло, в запястье, и, точно гадюка, она ударила, вонзив грязные клыки мне в предплечье, и укусила сильно.

С рёвом я вырвался, и кровь сверкающими брызгами разлетелась по комнате. Аржен взбрыкнул, когда они попали на его шкуру, и теперь рвался с привязи. Я перекатился по холодным плитам, а эта мёртвая тварь хватала, размахивала руками, шипела, обезумев от вкуса моей крови. Но, хотя я и потерял Пьющую Пепел, безоружен я ещё не был — мои пальцы сомкнулись на горле порченой, и я потянулся вглубь себя и вытащил наружу страшную силу, что жила во мне.

— Все бледнокровки и благословлены, и прокляты своими отцами, вампир. Поражены жаждой, что в конце концов сводит нас с ума, но также и наделены их дарами: силой, быстротой и толикой даров крови их рода. Власть над зверьём — сыновьям Честейн. Нечестивая мощь — отпрыскам Дивок. Искажение чувств — для Илон. А мне — благословение от отца, которого я никогда не знал. Нечестивое искусство Отступников.

— Сангвимантия, — сказал Жан-Франсуа.

Габриэль кивнул.

— Власть над самой кровью. Моя сила была лишь тенью отцовской. Всего капля, рождённая из океана. Но, пока пальцы мои впивались в шею этой твари, я призвал эту нечестивую мощь, и она хлынула наружу через кончики пальцев, вскипятив кровь чудовища в его гнилых, мать их, жилах.

Тварь завопила — разума в ней осталось довольно, чтобы осознать страшную боль. Я впечатал её голову обратно в камень, намереваясь покончить с ней быстро. Так бы и вышло, не вломись в дверь башни следующие двое.

— Юноша и девушка, немногим старше Диор и похожие настолько, что наверняка родня. Они врезались в меня, мою хватку сорвало с шеи визжащей женщины, кровь брызнула, кость хрустнула. Я отшвырнул юношу ногой, и тут девушка бросилась мне на горло. И с холодным страхом, рассёкшим нутро, я поймал себя на том, что смотрю в глаза самому Ангелу Смерти.

— Сражался с грязнокровками? — фыркнул летописец. — Помилуй, де Леон. Твоя попытка нагнать драмы в самом начале похвальна, но не жди же, что я поверю, будто ты боялся за свою жизнь.

— Сказано тем, кому никогда не приходилось за неё драться. Гнилые или нет, порченые всё равно вампиры, Честейн. Быстрее быстрейшего оленя, сильнее полудюжины обычных мужчин. И oui, обычным я не был. Но с тех пор, как я выкурил причастие за ужином, прошли часы, и, хотя сортирные менестрели поют, будто я был величайшим мечником на свете, мой меч лежал на камне, где упал. Голыми руками, голодный, трое против одного?

Габриэль покачал головой.

— Я уже говорил тебе: кладбища мира полны глупцов, что считали страх чем угодно, только не другом. Будь уверен, мне было страшно, Честейн.

Это Аржен дал мне простор для движения — большой боевой конь наконец вырвался оттуда, где я его привязал, и обрушил сокрушительный удар копытом на тварь-юношу, что нависала надо мной. Холоднокровка отлетел в стену, и я с криком схватил девушку за запястье и швырнул вслед за её товарищем. Тело её ударилось о каменную кладку, и гнилой раствор и кирпичи закружились в ночи, когда пара пробила стену насквозь. Но торжество моё было недолгим: древняя башня вокруг содрогнулась, стена пошла рябью, как море в бурю, и наконец прочность всей постройки сдала, и весь этот сортир обрушился мне на голову.

Аржен был достаточно скор, чтобы спастись от обвала, а мне удалось отшвырнуться от худшей его части, выпрыгнув сквозь стену, когда кровля рухнула вниз. Но я всё равно ощутил, как кирпичи сыплются мне на спину, на мою дурную башку, и беззвучный взрыв вспыхнул за глазами, когда я рухнул в снег в брызгах крови.

Что-то приземлилось на меня, кипя, шипя, — снова та порченая женщина. Сил у меня хватило перевернуть её и схватить за горло, но, пока чёрная кровь вскипала в её глазах, я почувствовал, как костлявые пальцы вплетаются мне в волосы, и взревел, когда клыки вонзились мне в затылок.

— Тут бы всё и кончилось. Легенда о Чёрном Льве Лорсона. Покорителе Кримсон-Глейда. Спасителе Нордлунда. — Габриэль усмехнулся. — Вот была бы, мать его, потеха. Сведён на нет в самом конце троицей грязных порченых на каком-то безымянном холме посреди нигде. Но тут глухой хруст раздался у меня в ушах, мокрые брызги мозгов расписали мне щёку, а следом за ними во тьме отдалось эхо выстрела колесцового пистолета. И мёртвая девка у меня на спине повалилась прочь, а на месте её лица дымилась дыра.

Во тьме запел двуручный меч — клинок слишком большой, чтобы им владел смертный, размахнулись им с такой силой, что воздух за ним грянул. Я уловил блеск рычащего медведя на рукояти, всполох длинных золотых волос на ночном ветру. Тварь-юношу рассекло от темени до промежности, и, когда тело развалилось надвое, я увидел того, кто его рассёк, — он стоял в сумраке позади, высокий, свирепый, увитый тьмой ещё более глубокой.

Сребростальной молот опустился на женщину подо мной, размозжив её череп в кашу в снегу. Она дёрнулась раз, прежде чем застыть, и смерть, в которой ей было отказано, наконец пришла забрать её. Пытаясь подняться, я увидел теперь и другую фигуру, маячившую сквозь красную пелену на моих глазах, — большую, широкую, изваянную из лучшего красного дерева. Когда я взял протянутую им окровавленную руку, я ощутил тепло в нём. Верность. Любовь.

— Тебе стоило бы получше о себе заботиться, mon ami, — усмехнулся он.

Другая фигура кивнула.

— Однажды ночью нас может не оказаться рядом, чтобы тебя спасти.

— Аарон, — прошептал я. — Батист.

Они стояли предо мной в падающем снегу — братья по оружию и братья возлюбленные. Батист Са-Исмаэль был крупным, с бочкообразной грудью, и его некогда чёрные локоны теперь были острижены до щетины и тронуты сединой на висках. Он носил тёмную кожу, отороченную светлым мехом, длинный зимний плащ спадал с тяжёлых плеч и волочился по пятам в окровавленном снегу. Одна рука была подвязана — перелом, заработанный в Битве при Дун-Мэргенне, ещё не сросся. Тень бороды темнила его квадратную челюсть, а пригожее лицо озаряла дружеская улыбка. Но её свет почему-то уже не вполне достигал глаз, как когда-то.

Рядом с ним стоял его возлюбленный, в чёрной коже и длинном плаще цвета полуночной синевы, длинные светлые волосы струились на ветру. Юноша, которого я некогда ненавидел со всей страстью своей глупой молодости, а теперь любил роднее кровного родича. Но где прежде Аарон де Косте сражался подле меня против армий Мёртвых, теперь мой брат сам стал одним из них: его жизнь и свет похитили зубы Матери-Волчицы и притушил ещё сильнее зверь, чьё клеймо он всё ещё носил на тыльной стороне левой руки.

Чёрное сердце и тернии Никиты Дивок.

— Какого чёрта ты здесь делаешь? — прохрипел я, ощупывая окровавленную шею.

— Спасаю твою жалкую задницу, — раздалось у меня за спиной.

Я обернулся на звук сапог, хрустящих по снегу, уже зная, кого увижу. Он крался меж мёртвых деревьев, точно охотник, каким я его выучил, с дымящимся колесцовым пистолетом в руке. На нём был чёрный плащ, украшенный семиконечной звездой Сан-Мишона. Ещё четыре пистолета были пристёгнуты к груди, двуручный меч — за спиной. Песочного цвета светлые волосы выбриты снизу, плетение серебряных роз вытатуировано вдоль висков и вниз по щеке. Чернила светились серебром, и буквы В О Л Я Б О Ж Ь Я горели на его костяшках. Когда он приблизился, Аарон тихо зашипел и попятился — отброшенный эгидой угодника-среброносца, как и любой другой вампир.

— Лаклан, — выдохнул я.

Мой старый ученик сверкнул кривой улыбкой и заговорил с мягким оссийским говором.

— Видок у тебя — будто дважды в дерьмо вступили, старый ты сухарь.

— Мне тридцать три, мелкий ты говнюк.

— Вот и я о том. — Лаклан подмигнул, засовывая пистолет в бандольер. — Подсобить, старик? Три порченых — многовато для мужика твоих лет.

Я поморщился, крепко держась за запястье Батиста, пока он поднимал меня на ноги.

— Хватит трепаться, что вы все тут делаете?

— Пошли за тобой, само собой. — Батист провёл ладонью по голове, вздохнул. — Мы с Аароном покинули Мэргенн сразу после похорон мадемуазель Лашанс. Шли по твоему следу.

Лаклан кивнул на пару.

— А я шёл за ними. Втихую, стало быть.

Аарон выгнул бровь.

— Я учуял тебя ещё несколько дней назад, к твоему сведению. Мог бы избавить себя от всей этой скрытности и просто ехать с нами.

— Я с пиявками не езжу.

Аарон ощетинился на это, но мой старый ученик перевёл хмурый взгляд на меня.

— О чём ты вообще думал, утопав в одиночку? Ты ж знал, что я пойду следом.

— Я надеялся, что не пойдёшь, — сказал я. — Я не зря выехал на эту дорогу один, Лаки.

— И куда же ведёт тебя эта дорога, брат?

Я посмотрел на Аарона, когда он это сказал, и ком подкатил к горлу, такой большой, что его едва удавалось сглотнуть. У нас не было времени поговорить после битвы — о том, чем он стал, и о моей в том роли. И слышать, что он всё ещё зовёт меня братом после всего, что выстрадал…

— Туда, куда она вела всегда, Аарон.

— К Воссу.

Я кивнул.

— И никого не попрошу пройти её со мной. Мне не нужна компания в аду.

Батист вздохнул.

— Габ, я знаю, ты любил Диор. Знаю, ты убит её смертью…

— Убит и близко не передаёт, Батист. Эта девочка умерла из-за меня.

— И потому ты выехал в одиночку, чтобы броситься на горло Фабьену Воссу? — Лаклан покачал головой, серебро горело на его коже. — Коли у тебя тяга к самоубийству, я знаю местечки потеплее, где можно со всем покончить. Да и ходьбы куда меньше.

— У меня нет намерения убивать себя, Лаки. Я убиваю его.

— Как? — Аарон вгляделся мне в глаза, нахмурился. — Легенды Ордена говорят ясно, Габриэль. Ни один рождённый женщиной муж не может сразить Вечного Короля. Ты однажды уже пытался — тщетно. И это было прежде, чем свет твоей веры покинул тебя ещё раз.

Я стиснул зубы при этих словах, но не удивился: Аарон всегда был остёр умом и ухватил корень почти так же быстро, как я сам. Причину, по которой я не чуял приближения этих порченых, пока не стало слишком поздно. По которой он мог смотреть на меня этими бледно-голубыми глазами, полными боли, жалости и любви, тогда как на Лаки едва мог вынести взгляд. Причину, по которой ты можешь смотреть на меня прямо сейчас.

Жан-Франсуа поднял взгляд от наброска, над которым трудился, — прекрасного портрета угодника-среброносца и трёх его товарищей, исполненного с обычным его блеском.

— Твоя эгида утратила сияние, — пробормотал он. — Снова.

Габриэль кивнул, глядя в химический шар.

— Я отвернулся от Бога, когда он забрал у меня Астрид и Пейшенс. Аарон сам сказал мне после, что не важно, во что я верю, важно лишь, чтобы я верил во что-то. И я решил уверовать в Диор. Поверить в её предназначение, в мысль, что она как-то всё это исправит. Этой веры хватило, чтобы вновь разжечь силу в чернилах на моей коже. — угодник-среброносец вздохнул. — И, как огонь моей эгиды, она сошла в могилу вместе с ней.

— Но отчего же она остаётся мёртвой, де Леон? — Летописец указал на татуировки на коже Габриэля, посеребрённые, но без света. — Ты знаешь, что Святой Грааль Сан-Мишона не погиб в Мэргенне. Как же так, что твоя эгида до сих пор не зажглась?

Габриэль нахмурился, сделал долгий глоток из кубка.

— Я говорил тебе в самом начале этой истории. Всё это пустая трата времени, Честейн. Чаша разбита. Грааля нет.

— Но как? — потребовал Жан-Франсуа, подавшись вперёд в кресле.

Последний угодник-среброносец лишь покачал головой.

— Терпение.

Гром сотряс небеса снаружи, царапая стены башни ледяными руками. Летописец нахмурился, вернулся к своему портрету. Угодник-среброносец отставил вино.

Я разглядывал Аарона, стоявшего в снегу, высокого, неземного и бескровного. Я понял, что тот страшный клинок, что он нёс, — Эпитафия, двуручный меч, некогда принадлежавший Никите Дивок, тысяча человек кончили свой век на его лезвии. Лицо Аарона было холодным, как камень, отблеск кожи Лаки отражался в его взгляде, ещё резче отмечая моё безверие.

— Ты прав, брат, — кивнул я. — Я уже пытался сразить Вечного Короля, с верой и клинком нетронутыми. И мне нечего показать, кроме могильной земли. Но теперь у меня есть оружие, против которого даже Фабьен Восс не выстоит.

Одна светлая бровь чуть приподнялась.

— Оружие?

Потянувшись к бандольеру, я вынул прощальные дары, что вручила мне Диор; или, по правде сказать, дары, что я забрал, прощаясь. Я надеялся, что она не попрекнёт меня ими, нацеженными из её трупа, пока я плакал, — теперь я держал их перед расширяющимися глазами Аарона.

Три стеклянных фиала, полные красного.

— Кровь Святого Грааля.

Аарон отшатнулся на шаг, будто всё ещё мог ощутить священную силу, запертую в этом обработанном стекле. Батист потянулся к возлюбленному, но Аарон отдёрнул руку, словно она обожгла.

— Клинок из зачарованной звёздной стали, помазанный этой кровью, сжёг Принца Вечности дотла, — прошипел я. — И бьюсь об заклад, с Вечным Королём он сделает то же самое. Вот я и иду доставить его. Мой клинок, её кровь — прямо в гнилое, мать его, сердце, что спит у него в груди.

— Габ…

— Меня не интересуют споры, Лаки. Я не просил твоей помощи. Этот сукин сын — в сердце всего этого. Может, у него есть какой-то ответ на мертводнь. Может…

— Не ответы ты ищешь, Габриэль. Ты ищешь мести.

— Потому-то я и ищу её один.

Лаки положил руку мне на плечо, и в его ярко-зелёных глазах на миг я увидел тень того мальчишки, с которым дрался на стенах Бах-Шида. Бледнокровного сына чудовища, не знавшего равных, которого я день за днём учил быть лучшим человеком из всех, кого я знал.

— Никогда не в одиночку. Твоя спина — мой клинок. Помнишь?

Батист кивнул.

— Я был бы мёртв, если б не ты, брат. А Аарон всё ещё был бы рабом этого ублюдка Никиты.

Аарон кивнул.

— Мы с тобой, Габриэль. Всегда.

— Нет, — рыкнул я. — Я и так уже свёл в могилу довольно людей.

— У всех нас кровь на руках, Габ. Бог свидетель, ты ничей не святой. — Аарон печально улыбнулся, глядя на свои ладони. Но когда он поднял глаза, за холодом смерти, за болью от эгиды Лаки, я увидел любовь неугасшую. — Но ты герой. Мы не оставим тебя сражаться с этой тьмой в одиночку. При всём, что ты потерял, у тебя ещё осталась кое-какая famille⁶.

Батист кивнул.

— У тебя есть мы.

Лаклан сжал моё плечо так крепко, что кости скрипнули.

— Братья навеки.

Сердце моё раскололось надвое, а затем раскололось вновь — от знания, что я так верно веду этих людей в опасность, и от знания, что они не дадут мне встретить её в одиночку. Странно это — стоять плечом к плечу с другим в битве, холоднокровка. Вверять свою жизнь в его руки и просить его сделать то же для тебя. Этот адский огонь куёт связь, сплав любви и верности, который не источит ни время, ни прилив. И хотя я выехал на ту дорогу один, без помощников, я солгал бы, сказав, что моё избитое сердце не воспрянуло при мысли об этих людях, едущих подле меня. Бросающихся очертя голову в битву, что неминуемо станет нашей последней, несломленными и непокорёнными.

— Я не герой, Аарон. — Я вздохнул, оглядывая троицу. — Но я-то уж точно знаю нескольких.

Я посмотрел на ночь надо мной. На войну впереди. На людей рядом.

— Что ж, вместе.