— Языческая ёбаная сука!

Лаклан грохнул кулаком по столу-карте, каменные фигурки задрожали. С ещё одним злобным проклятием он схватил его за край и перевернул, отправив всю махину вертеться, кувыркаться, рушиться наземь. Карлос и Толман обменялись встревоженным взглядом; Шарлотта подняла тонкую бровь, поджав губы, когда Лаки опустился на корточки среди обломков.

— Как она могла… — Его глаза встретили мои, блестящие, цвета зелёного бутылочного стекла. — Как, чёрт возьми, ты мог дать ей так нас нагнуть, ты, сонный, на пизду повёрнутый ёбаный хорёк?

Аарон стоял в углу, изучая свои ногти.

— Признаюсь, я никогда не встречал члена, что втягивал бы своего владельца в столь горячую воду, как твой. — Он глянул на меня. — Надеюсь, это была грандиозная скачка? Мне было бы прискорбно думать, что мы выбросили наш единственный истинный шанс сразить Вечного Короля ради заурядного перепиха.

— Это не ёбаная шутка, де Косте!

— Ты слышишь, чтобы я смеялся, а Краег?

— Что, во имя Всемогущего, нам теперь делать? — прошипела Шарлотта.

Валентино отбросил полог и шагнул в шатёр, его сапсан на плече. Рассвет ещё не занялся снаружи, и глаза его были мутны от раннего пробуждения, но он всё же не забыл приподнять шляпу и подмигнуть моей кузине.

Я поднялся на ноги, желудок в горле. — Есть следы?

— Её следы ведут на юг. Она увела связку пони, так что их легко заметить, даже в этом сумраке. Но она добралась до участка мёртволесья, и Эйрене потеряла её из виду.

Батист прислонился к одному из шестов шатра, руки скрещены, глядя на меня с приглушённым унынием. — Не нужно сокола, чтобы знать, куда она направилась, Габриэль.

— В Августин, — вздохнул я.

— У неё три часа форы, самое большее, — сказал Аарон. — И она на обычных лошадях. Я могу взять Затмение, нагнать её быстро и разделаться с ней ещё быстрее.

— Если ты не найдёшь её до заката, она отпляшет в свой звериный облик. И тогда она призрак в тех проклятых лесах. — Я покачал головой, челюсти стиснуты. — И мы не можем позволить себе потерять тебя, Аарон. Особенно теперь. Ты нужен мне со мной в сливном ходе.

Глаза Шарлотты сузились. — Ты всё ещё намерен атаковать?

— Чертовски верно, намерен. Фабьен Восс умрёт сегодня.

— И как ты, мать твою, собираешься его убить? — потребовал Лаклан. — Она забрала Пьющую Пепел!

— Дары Эсани всё ещё текут в этих жилах, брат. А теперь течёт и сила Лунного Трона. — Я подобрал каменного солдатика, упавшего со стола, и раздавил его в тончайший порошок одним кулаком. — Помазанный кровью Диор, серебростальной клинок в его почернелое ёбаное сердце всё равно прикончит Фабьена. Особенно после того, как я выкипячу кровь из его жил. Но эта сила во мне долго не продлится. Если у нас есть надежда покончить с ним, это должно быть сегодня.

Мои товарищи переглянулись, не по себе.

— Я не буду никому приказывать ехать со мной, — сказал я. — Если вы потеряли веру в это дело, я пойду, как начал. Один.

Лаклан жевал губу, проводя серебряными костяшками по лбу. Я мог видеть ярость в нём, разочарование. Но всё же он испустил вздох, медленно поднимаясь на ноги.

— Никогда не один. Твоя спина, мой клинок, помнишь?

Аарон кивнул. — Я с тобою, брат. Всегда.

— Мы. — Батист шагнул к боку мужа. — Мы с тобою.

Шарлотта взглянула на своего помощника, Матьё. Седой лейтенант глядел в ответ на свою даму, не моргая. Лоб его всё ещё был начертан пеплом, вера его в неё неугасима.

— Люди пойдут, куда ты велишь, Lionne Cendrée.

Кузина моя взглянула тогда на Лаклана, поджав губы. Мой старый подмастерье встретил её глаз, и хоть я не знал, что было сказано или сделано, что-то меж ними сдвинулось. Я видел, как легко её мог бы склонить мягкое слово, но Лаки не давил, не настаивал. Зная, что это должно быть решением одной лишь Баронессы Леона.

Шарлотта повернулась к помощнику, подбородок высоко.

— Собирай людей. Сегодня мы вернём эту империю.

Матьё улыбнулся, ударив кулаком в нагрудник. Кивнув мне, он зашагал из шатра, уже выкрикивая приказы своим адъютантам. Я слышал, как поднимаются солдаты, скрипит кожа, поёт сталь, и всякое моё чувство всё ещё было острее тысячи ножей. Валентино крякнул, шагнув к моему боку. И, потянувшись к битым ножнам на поясе, он извлёк один из своих прекрасных мечей.

— Они были выкованы кузнечным мастером Аргайлом, упокой его Бог. «Честь» и «Доблесть» я их нарёк. Близнецы, как я и мой брат, не созданные для разлуки. Но ради славы стать клинком, что покончит с Фабьеном Воссом, я разлучу их на сегодня. Если ты поклянёшься воссоединить их с сумерками.

Он вручил мне один из клинков, отблёскивавший серебром в свете жаровни. Навершие было украшено семизвездием, крестовина — фигурой Санаила, Ангела Крови, с чашами в простёртых руках. Серебряные узоры в стали были точно завитки в тончайшем дереве, а вдоль длины клинка шла цитата из Книги Обетов:

Страх — лишь колыбель доблести.

— Клянусь. — Я стиснул его руку и сжал. — Merci, брат.

Валентино приподнял треуголку Шарлотте. — Увидимся в замке, мадемуазель.

Подмигнув Лаклану, Валентино зашагал из шатра. Карлос пожал мне руку и пожелал мне милости Ангела Фортуны, прежде чем последовать за близнецом в стужу. Я говорил, что в бою куётся странное товарищество, холоднокровка. Братство, какого не понять никому, кто не кровоточил подле другого человека. И хоть жизнь войны — не истинное желание ни одного человека, я был благодарен, что хотя бы в моей мне выпала удача знать товарищество, как их.

Толман Меченый, громыхнув, остановился предо мной, оглядев меня с ног до головы. Хоть мы и странствовали месяцы вместе, бились бок о бок, ни единого раза я не слышал, чтобы он сказал хоть слово. Он немо разглядывал меня, свиные глазки в лице, узловатом от шрамов, и я гадал, не тот ли это миг, когда он предложит некую сокрытую мудрость, — молчание его держалось столь долго, ибо ему нечего было сказать значимого.

— Мудак, — прорычал он.

И из шатра он зашагал прочь.

Батист усмехнулся, и даже Аарон нашёл улыбку. Лаки собирал своё снаряжение, проверяя пистолеты, и тихо, как шёпот, Шарлотта подплыла к его боку. Ни слова не прошло меж ними; лишь простейшее касание к плечу Лаклана, нежнейший ответ его пальцев против её. Это длилось лишь миг, хрупкий, как фарфор. Но когда Шарлотта зашагала из шатра, Лаклан за нею, мой старый подмастерье и я обменялись взглядом, и улыбка на его губах сказала мне всё, что мне нужно было знать.

Пока я проверял снаряжение, заряжал колесцовый пистолет, я увидел, как Аарон берёт руку Батиста. Глядя в глаза мужа, Аарон сам был окаймлён кровавыми слезами.

— Я иду теперь с Габриэлем. Но я поклянусь вернуться… если ты будешь меня ждать.

— Всегда, — объявил Батист.

— С резервом, Батист. В хвосте строя.

Чёрнопалый склонил голову, и муж его подался вперёд, чтобы поймать его взгляд.

— Вечность ничто без тебя. Обещай мне, любовь моя.

Большой человек глянул на меня, плечи поникли.

— Обещаю.

— Аарон поцеловал губы Батиста, и малая мера их прежнего тепла вернулась. И вместе мы шагнули в стужу. Ветра неслись вниз с холмов, и та тьма пред рассветом пронзала душу каждого. Солдаты строились; пехота с клинками и щитами, инженеры с осадными лестницами и канатом, ряды лучников, вооружённых теми великолепными механическими луками. Кортес и его подмастерья проверяли механизмы, и кузнечный мастер кивнул мне единожды. И хоть тьма была почти бездонна, враг впереди бессмертен, сердце моё вознеслось при виде их; двадцать тысяч моих соотечественников, стоя́щих во весь рост вопреки страху, готовых выжечь этот ужас с земли.

— Мы стояли пред нашим легионом в сыплющихся снегах, угодники-среброносцы в чёрной коже, я в моих сапогах на серебряном каблуке и плаще, что я украл у того мёртвого брата в Мэргенне. Я коснулся клинка на поясе, и кровь Фебы всё ещё наполняла мои жилы огнём. Я ощущал силу, мощь, веру этих братьев вокруг меня. Но больше всего, потянувшись к тому фиалу на горле, согретому биением моего сердца…

Последний Угодник-среброносец улыбнулся тогда.

— Я чувствовал себя готовым.

— Солдаты Леона! Слушайте меня!

Войска смолкли, и ветра, казалось, замерли, когда Шарлотта возвысила голос. Она сидела на добром сером мерине из конюшен нашего деда, проезжая рысью вдоль строя. Ветер отбрасывал её волосы с лица, с тех ожогов, что она заслужила, защищая город своего рождения. Один глаз был прикрыт повязкой, но другой пылал верой и яростью сотни солнц, встречая взгляд каждого человека и наполняя их тем же.

— Рогом небесным мы здесь собраны! Мощь Божья на нашей стороне в сей день! Заветы гласят, что всё на земле внизу и на небе вверху — дело руки Его! И всякое дело руки Его — в согласии с Его замыслом! Значит, такова и Его воля!

— Véris! — раздался клич, кулаки колотили в груди. — Véris!

— Мы сыны и дочери Леона! Чудовища, с коими мы сходимся, иссушили нашу родину досуха, и я говорю — им причитается кровь в ответ! Один день львом стоит десяти тысяч агнцем, mes amis⁴⁹, mes frères, mes sœurs tous! И если это день, в коий я умру, я клянусь, что сделаю его днём, что запомнят!

Шарлотта вскинула свой механический клинок высоко в воздух, и песнь стали была ярка в наступающем рассвете. Пламя было вытравлено по его длине, отблёскивая в глазах каждого, кто глядел на неё. И голос её был песнью в каждом сердце.

— Да живёт долго Дом де Леон!

— Де Леон! La Lionne Cendrée!

Лаклан извлёк свою серебросталь, взревев над ветром. — За Сан-Мишон!

Угодники-среброносцы взревели в ответ, и рёв вызова прокатился по осыпанной снегом долине, по тем клыкам камня. На холме наверху замок Сан-Максимилль припал, точно стервятник в ожидании пира. Но кровь во мне пела, обет и месть звали, и, вскинув «Доблесть» высоко, я взревел на стены наверху.

— Последний день львом!

И к битве, к победе, к концу мы ринулись.