Семеро Мучеников, ночь была ошеломительна, холоднокровка. Сверкающие кристаллы сыпались из бесконечной черноты вверху. Ветер пел песнь, древнюю, как само время, над холмами, что стояли здесь задолго до того, как любой человек или зверь сделал вдох. Та неподвижность, та необъятность заставляли меня дивиться, и я улыбался, оглядывая те укрытые снегом равнины, ту ленту замёрзшей реки, море шатров вокруг меня и океан тьмы вверху.

Чувства мои пылали, порченая кровь Фебы билась, кипела внутри меня, и в тот миг не было ничего, что я счёл бы невозможным. Я расхаживал среди солдат, что собирались у малых костров, сидели в одиночестве со своими тревогами. Я говорил с ними, болтая и шутя, говоря им, что в страхе нет стыда. Они были молодыми людьми. Добрыми людьми. И я был горд биться подле них, неважно, что многие боялись. Ибо кто это вечно отвечает на зов войны вопреки своим страхам? Кто вечно держит чудовищ за порогом?

Люди, как они.

В конце концов я прокрался к краю лагеря, глядя на Сан-Максимилль наверху. Мрачные стены окружали город на склоне холма, и ещё более высокие стены замка высились на склонах за ним. Сан-Максимилль был горой вчера вечером; троном из бритвенного камня, и замок — императором, что воссел на нём. Но теперь, с той кровью в моих жилах и знанием, что Диор жива, гора казалась муравейником, а месть — не такой уж далёкой.

— Ты тоже не можешь уснуть?

Обернувшись, я нашёл кузину за спиной, одну в стуже. Холодный ветер развевал длинные чёрные локоны вокруг её лица, руки спрятаны в рукава, глаз прикован к замку наверху.

Я улыбнулся при виде её. — Мало на то шансов, боюсь.

— Нет, не боишься.

Я моргнул, склонив голову в безмолвном вопросе.

— Ты ничего не боишься, Габриэль.

Я рассмеялся, безрадостно, голова запрокинута, плечи тряслись.

— Послушай меня, Шарлотта де Леон. Я стоял накануне сотни битв, и я боялся пред каждой. Когда начинаются крики, поверь мне на слово: солдат, какого ты меньше всего хочешь рядом, — тот, кто бесстрашен. Потому что это солдат, которому нечего терять. — Я покачал головой, вздохнув. — Я боюсь больше, чем многие когда-либо узнают, кузина.

— Ты хорошо это прячешь.

Я взглянул на неё тогда, поджав губы. — Ты тоже.

— Думаю, из тебя вышел бы добрый барон.

— Из тебя выйдет лучший.

— Помолишься со мною, кузен?

— …Нет.

Она печально улыбнулась на это. Рука Шарлотты была прижата к кругу рябинового дерева на её горле — она оставила знак Ангела Огня в Леоне, взяв вместо него колесо Спасителя. И хоть, быть может, жар был менее слепящ, чем когда-то я видел, я всё же видел в ней огонь яростной веры. Я покачал на это головой.

— Дивлюсь, как у тебя есть иное желание, кроме как проклинать Всемогущего, кузина. Удивлён, что в тебе вообще осталась хоть какая вера после столь долгого пребывания в рабстве у зла.

— Я удивлена, что ты можешь в ней сомневаться.

— Это Бог дал тебе томиться в когтях того вампира.

— И это Бог избавил меня в конце. — Шарлотта оглядела меня, и улыбка её потеплела. — Ты удивлён, что я всё ещё могу любить его перед лицом моих страданий. Я удивлена, что ты не можешь, ведь это через тебя те страдания были окончены. Ты его рука, Габриэль, хоть ты этого и не видишь. Он вершит свою волю через тебя и всех людей, как ты.

Я вздохнул на это. Я был не в настроении спорить; я слышал всё это прежде. И если то колесо давало ей утешение в этой тьме пред рассветом, кто я такой, чтобы велеть ей отбросить его? Но мысль о том, что ждёт нас завтра, всё ещё висела на моих плечах, и тот страх всё вздымался. Не за меня. Но за всё, что я мог потерять.

— Хочешь совета, Шарлотта?

Она улыбнулась. — Добрая баронесса всегда внемлет мудрому совету, шевалье.

— Тогда как твой советник я сказал бы тебе не тратить то, что может быть последней ночью твоей жизни, на молитвы тому, кто и так знает твоё сердце. У тебя будет вдоволь времени поговорить с Богом в конце. А кто знает, когда тот конец придёт. — Я кивнул на пик в парусиновом море. — Шатёр Лаклана лежит вдали, и он в нём. Ступай к нему, кузина.

Улыбка её исчезла, и холодный рассвет нашёл на её лицо.

— Он присягнул Богу. Я не сделаю из него клятвопреступника.

— Я и не советовал бы тебе. Или советовал бы не делать, коли таково твоё желание. Но хотя бы скажи ему, что ты чувствуешь, Шарлотта. Взгляни ему в глаза и дай ему знать, прежде чем эта ночь кончится. Я не ведаю, что́ принесёт восход, но я знаю тяжесть несказанных слов. Как скоро возможность сказать их может быть отнята у нас вместе с теми, кому мы должны были их сказать.

Она склонила голову, заправив выбившуюся прядь за ухо.

— Есть ли слова, что ты хотел бы сказать? Своей жене и дочери?

— Я говорил им, что люблю их, каждый божий день. И всё равно мало.

Она глянула на горизонт, втянула дрожащее дыхание.

— Благодарю тебя за совет.

Я приложил руку к сердцу и поклонился. — Баронесса.

Она улыбнулась, голос стал сдавленным. — Шевалье.

Шарлотта ушла тогда. И хоть я и не желал подсматривать, я приметил, что она направилась в сторону шатра Лаки, по крайней мере. Глаза мои вернулись к замку, и улыбка моя померкла. Кровь во мне колотилась, бурлила, и та сила жаждала быть спущенной с поводка.

Потянувшись, я нашёл тот фиал, всё ещё висевший на моём горле, тёплый у моей кожи. Оружие, чтобы убить неубиваемого. Я думал, это последний дар Диор мне, что ничего от неё не останется в этом исходе. Но там, в тени тех тёмных холмов, мысль, что я могу увидеть её снова, когда эта битва будет окончена, дала мне ещё одну причину сражаться.

Ещё одну причину победить.

Глаза на стенах наверху, я прошипел свою ненависть.

Мою цель.

Мою молитву.

— Фабьен.

— И тогда… я почувствовал его.

Последний Угодник-среброносец проглотил последний глоток из кубка, потянувшись к бутылке. И, пока он наливал, Жан-Франсуа не мог не заметить, что руки его дрожат.

— Я чувствовал это однажды прежде. В битве при Близнецах. Когда те трупы роились по горе, а я стоял на их пути с Аароном и Батистом. Поцелуй змеиных клыков к моей коже. Пыль на гробницах забытых королей. Там, в ту холодную ночь, я вновь ощутил тяжесть присутствия невозможного, разума непостижимого, что давил на мой с далёких валов наверху.

— Разум Вечного Короля.

«Я вижу тебя».

— Великий Спаситель… — прошептал я.

Я узрел его тогда, будто он стоял предо мной, ровно как в ту ночь, когда он постучал в нашу дверь. Кожа его и волосы выбелены снежной бледностью годами без счёта и грехами без меры. Юноша, дивный и вечный, прекрасный и ужасный, увитый не-светом, холодным и горько-безотрадным. Я услышал, как он заговорил тогда в голове, через серые снега меж нами, и звук его голоса казался песнью, чтобы расплести мир.

«Как поживаешь, старый друг?»

— Фабьен…

Он улыбнулся, холодно, как жизнь, прожитая без любви.

«Так горжусь тобою я, Габриэль. Столь многим ты стал с тех пор, как очи мои в последний раз зрели твоё великолепие. Хорошо послужившим нарекаю я тебя, что сбросил оковы очага и дома. Больше не семьянин. Больше не лев, играющий агнца».

Улыбка его угасла, голова склонилась.

«Но ты странствовал далеко напрасно, старый друг. Вечность не кончается с рассветом. И я не умру от человека, рождённого женщиной».

— Я не человек, ублюдок. Я лев.

«Да. Лев, какого я сотворил из тебя».

Кулаки мои сжались на это, тени моей жены и младенца поднялись за моей спиной. Восс мог ощутить их тоже, и мысли его разворачивались теперь внутри моих. Но с той кровью внутри меня, с той силой древних гор и кроваво-красных лун, я захлопнул дверь к тем воспоминаниям, вытолкнув его обратно в холод меж нами.

Он моргнул, эбеновые глаза сверкали ужасной… нежностью.

«Взгляни, чем ты стал. Веками я искал противника, достойного меня. Человека, что мог бы дать мне хоть миг, в котором я вновь вкусил бы жизнь через страх. Какое утешение, какая справедливость — знать, что в конце он был сотворён моей собственной рукой. Хоть дорогой Вулфрик и возлёг с твоей сладкой мамой, я больше тебе отец, чем он когда-либо будет».

Фабьен склонил голову, взгляд стал лукав.

«Но ты не сразишь меня, Габриэль. Я знаю это».

— Поглядим. Ты слаб. Две твои дочери уже мертвы от этих рук.

«Да. Лишь четверо из восьми ныне остались. Моих детей ты продолжал убивать, хоть и слишком хорошо ведаешь боль отцовской скорби. В ад ты низверг моего сына и дочерей, угодник-среброносец. Их страдания, сотворённые вечными, у трона Падшего. И всё же как могу я гневаться на тебя? На того, кто дал мне мой величайший дар?»

— У меня есть другой для тебя на завтра, — прошипел я. — Тот, что, бьюсь об заклад, понравится тебе меньше. Ты хотел врага? Ты хотел страха? Что ж, теперь он у тебя, мать твою, есть, Восс. Тебе стоит бояться. И если есть у тебя желание скулить о вечных страданиях твоего выводка, ты можешь обсудить это со своим нечестивым господином, когда я доставлю тебя к его боку.

Улыбка Фабьена угасла тогда, злоба вскипела в его глазах.

«Сказала тебе, да? Твоя воровка-сестра? Не ведаешь ли ты, что́ есть Отступники?»

— Я знаю, что́ есть ты, Восс. И я знаю, кому ты служишь.

Я покачал тогда головой, почти разочарованно.

— Знаешь, я раньше думал, что ты сам дьявол, Фабьен. — Я плюнул на снег меж нами. — Оказывается, ты всего лишь его гребаный мальчик на побегушках.

Та улыбка вернулась, меньше и как-то печальнее.

«Приди же ко мне. Цена будет начертана красным, но я желаю быть свидетелем, как очи твои узрят славу. Ужас. Ложь, что сплели тебе Эсани. Я сказал тебе однажды: с истиннейшим злом ты разделил ложе. Но с кровавым рассветом я научу тебя».

Он ушёл тогда, образ растаял меж нами, лишь шёпот его остался.

«Приди, сын мой, что не мой. Твоя famille ждёт».

Я стоял во тьме после, холодный и замерший. Огонь внутри меня был не угасший, но, по правде, я всё ещё был потрясён. Фабьен говорил мне прежде, что Эсани — зло неизмеримое. Моё доверие к Селин и Марин уже висело на нити после прочтения дневника мамы. И хоть я знал, что ничему, что говорит Фабьен, нельзя верить, там, в тени Сан-Максимилля, я гадал, не верно ли то же и об Отступниках.

Или о тех, кто говорит за них.

И, обернувшись, я устремил глаза к своему шатру.

К той окровавленной красавице в моей постели.

— Я двинулся, снег хрустел под босыми ногами, штаны сползали низко за неимением пояса. Но вскоре я бежал, проносясь мимо костров, мимо поднимавшихся солдат, и тусклое обещание рассвета ещё не целовало горизонт. И, бросившись сквозь полог своего шатра, я не нашёл никакой окровавленной красавицы в ожидании, и сердце моё упало, когда я увидел, что постель моя пуста.

— Пуста?

Жан-Франсуа поднял взгляд от тома, шоколадные глаза вспыхнули.

— Что значит — пуста?

— Значит, Фебы не было, вампир.

Последний Угодник-среброносец склонил голову.

— И она забрала Пьющую Пепел с собою.