— Снег вихрился, ветер кусал, сердца колотились — мы скакали. Аарон на Затмении, я на Аржене, что громыхал неустрашимо подо мной. Хилый свет рассвета сочился по восточным небесам, но никакого тепла не следовало за ним. Если на то пошло, пока наши войска маршировали через мост к городу Сан-Максимилль, холод, казалось, лишь углублялся.

Последний Угодник-среброносец глубоко вздохнул, поглаживая щетину на подбородке.

— Я не видел битвы на городских улицах. Я знаю лишь то, что мне рассказали после. Город вокруг замка был задуман легко обороняемым, но поначалу казался покинутым. Никакие войска не стояли на внешних стенах, и врата вскоре были расколоты ударами Лаки и Толмана. Улицы за ними были путаницей, что клонилась и вилась будто наугад; всё к тому, чтобы сорвать стрельбу из лука и колесцовых пистолетов. Не было прямого пути вверх к стенам замка, лишь лабиринт кривых колен и вьющихся лестниц. И в тот крольчатник армия Леона вошла, пехота впереди, лучники сзади, угодники-среброносцы среди их числа.

Засада была хитрой, но не вполне достаточно хитрой. Восс выждал, пока наши войска не запутались в улицах, прежде чем ударить. Порченые лежали в ожидании; сотни их сокрыты в подвалах и на чердаках, под половицами и в сточных канавах, удерживаемые бездыханными и недвижными волей Железносердов. Но Мёртвым трудно застать врасплох человека, чья самая кожа светится в их присутствии, а те угодники-среброносцы бились с Мёртвыми всю свою жизнь.

Битва была вовсе не краткой, и немало тех храбрецов, с которыми я шутил накануне вечером, испустили последний вздох под тем железным небом. Но угодники-среброносцы шагали среди них, каждый стоил сотен обычных людей. И к концу резни Мёртвые заплатили куда более крутую цену, чем мы, и серые снега пропитались кровью и пеплом. Битва за замок будет куда кровавее, но то, что Восс уступил город столь дёшево, настроило командиров оптимистично; быть может, он был слаб после своего провала у Августина. И, счищая кровь с меча, Шарлотта приказала войскам подниматься на холм.

Но, как я говорю, мы ничего этого не видели. Аарон и я вместо того поскакали на запад, под прикрытие мёртволесья, и громыхали вниз по реке. Мы пересекли замёрзший Рейнджер, свернули обратно вдоль северных берегов и там нашли брызги льда, изливавшиеся из неровной пасти пещеры, — устье того притока под корнями Сан-Максимилля, ныне промёрзшее насквозь.

Пещера была запечатана — тяжёлая железная решётка, ввинченная в скалу. Привязав коней, Аарон и я сомкнули руки на ржавых прутьях. Юнцы Крови Дивок сильнее всех, кроме старейших иных линий, и сила Лунного Трона всё ещё горела во мне. Мы зарычали вместе, губы отдёрнулись от клыков Аарона, мои костяшки побелели. И с воплем истязаемого металла мы вырвали прутья.

Бок о бок мы нырнули в сумрак. Пещера была шести футов в обхвате, но замёрзший сток заполнял полностью её половину, и нам пришлось согнуться, заползая в сливной ход, точно крабы. Аарон был вампиром, а я бледнокровным, но тьма была полной, и я зажёг охотничий фонарь на поясе, чтобы осветить путь. Его свет блестел на извилистой, ледяной тропе впереди, и треск колесцовых и шуф-шуф-шуф! механических арбалетов поднимался слабо над эхом наших хрустящих сапог, моего хриплого дыхания.

— Молюсь, чтобы Лаклан и остальные были в порядке, — шепнул Аарон.

Я ухмыльнулся через плечо. — Не думал, что тебе есть дело, брат.

— Он неотёсанный мелкий паршивец, твой оруженосец. И если ты хоть слово ему обронишь, я больше никогда с тобой не заговорю. — Аарон покачал головой. — Но романтик во мне не может не быть малость тронут, глядя на него и Шарлотту. Видел, как они смотрели друг на друга?

— Так же, как ты смотришь на своего Батиста.

— Думаешь, они…

— Думаю, эту загадку лучше оставить без ответа. Но если уж тебе нужно за кого молиться, брат, молись за нас. Небо знает, что нам это понадобится.

— Мы ныряли дальше, по замёрзшему стоку, и пространство стало столь узким, что нам пришлось ползти. Воздух был захватывающе холоден, мои зубы стучали, а яйца подползали к горлу. Но даже в той промёрзшей дыре было ещё одно, за что стоило благодарить.

Угодник-среброносец помедлил, отпив из кубка. Серые глаза его, казалось, размылись от воспоминания, прикованные к тому бледному мотыльку, что трепетал на химическом шаре.

— И что же? — спросил наконец летописец.

Габриэль моргнул, пожав плечами, встречая глаза вампира.

— Никакого дерьма.

Жан-Франсуа выгнул бровь в вопросе.

— Это был едва ли не самый чистый сливной ход, какой я когда-либо посещал. — Габриэль усмехнулся. — А на своём веку я посетил их немало. Когда-то тот лёд, по которому мы ползли, был бы по большей части мёрзлыми нечистотами и мочой, а путь впереди был бы заперт накоплением сырых отбросов, ведь четыре да четыре тысячи человек в крепости наверху наполняли его до краёв. Но теперь все они были мертвы, разумеется. Уже месяцы. И хоть я не такой ублюдок, чтобы быть благодарным за убийство стольких, у всякой тучи серебряный край.

— Вонь всё же была злой, и глаза мои вскоре заслезились. Путь стал уже, лёд напирал вокруг нас, и нам пришлось скользить на животах. Мы наткнулись на ещё одну решётку, но прутья вскоре были раздвинуты достаточно широко, чтобы мы протиснулись. Мы нашли ещё одну глубже, разделавшись с нею после долгой брани и труда. Команде подрывников и инженеров понадобились бы часы, может, дни, чтобы справиться с каждой, и защитники услышали бы шум. Порой даже я был вынужден благодарить отца за проклятие того, чем я был.

И вот, спустя, быть может, час, мы увидели тусклый свет, сочившийся из пробоины в камне над головой. Ещё одна решётка была приклёпана поперёк неё, покрытая коркой мёрзлой грязи и забитая холодными трупами. Но за теми прутьями ждал каменный жёлоб — выгребной колодец, — что вёл вверх, во двор замка. Мы могли слышать теперь полногорлый рёв войны над головой; трещащие колесцовые и поющие клинки, дробящуюся кость и кричащих людей. Обрывки цитат из заветов висели в густом от крови воздухе с вонью чёрного игниса и смрадом вспоротого нутра. А наверху я услышал музыку серебряных рогов.

— За Сан-Мишон!

— Это Валентино. Он прорвался через вылазную дверь.

— Поспешим, — рыкнул Аарон.

Скользнув на спины, мы обвили кулаки вокруг прутьев, раздвинув их. Я подтянулся, ругаясь, когда прополз сквозь трупы, наваленные поверх решётки, — мужчины, и женщины, и дети тоже, свежеубитые чудовищами наверху. Карабкаясь вверх сквозь то месиво мёрзлого мяса, мрачный и безмолвный, я снова подивился жестокости этих тварей, с которыми мы бились. Перевалив через тела, я выцарапался вверх по стенам, скользким от инея и слизи, Аарон близко позади. Последняя решётка преграждала путь, металл столь холоден, что жёг мне руки. Но несколько прутьев железа были всем, что стояло теперь меж мной и горлом Вечного Короля, и с песнью раскалываемого камня я вырвал её.

Хаос ждал. Горько-безотрадная стужа, и чёрный дым, и двор, затопленный Мёртвыми. Им понадобился миг, чтобы заметить нас, и тела валились кусками, когда я выпрыгнул из колодца, рассекая плоть и раскалывая кость. Но затем они были на нас, царапаясь, карабкаясь, и Аарон поднимался за мной. И ровно как мы сделали при Близнецах, мы двое встали против армии.

— Никакого страха, — прошипел я.

— Лишь ярость, — ответил Аарон.

Двор был огромен, скользок от инея, снега уже пропитаны красным. Замок вздымался за нашими спинами; чёрный кулак, скованный льдом, окружённый широкими валами и глубоким верхним обходом, кишащим рабами и грязнокровками Восс.

Колодец, из которого мы вырвались, стоял на восточной стороне двора, но бой был ещё гуще на южной. Валы были молотилкой, солдаты в цветах де Леона сшибались с высококровками, и порчеными, и рабами в ливрее Восс. Горящие грязнокровки падали с высоты, подожжённые механическими луками; ужасный, пылающий ливень, что разрывался пеплом на мёрзлом булыжнике. А во дворе внизу, средь свечения серебряных чернил, начертанных руками самой моей невесты, братья Бофор бились бок о бок.

Сладкая Дева-Мать, близнецы были великолепны. Они были в серебре; обнажённая грудь Валентино забрызгана красным, Карлос швырял серебряные бомбы в свалку, и братья прорезали свой путь к привратной башне. Те врата щепились, скованные льдом поперечины трещали, пока Лаки и Толман молотили по их другой стороне, но стена порченых напирала теперь на брусья, и сама тяжесть числа держала их затворёнными.

— Габриэль! — взревел Карлос. — К вратам!

Аарон и я принялись прорубать свой путь через двор, и Эпитафия гремела, кося великие полосы сквозь Мёртвых. Брат мой бился как сын Дивок в тот день, танцуя Анью — Бурю, — и вес его оружия таскал его за собою, когда он его взмахивал, кружась, поворачиваясь по инерции, и всё на его пути раскалывалось на куски. Я бился в его кильватере, черепа дробились, конечности отсекались, железо на моём языке. Клинок, которым я владел, ощущался столь странно — годами я бился лишь Пьющей Пепел, и сколь ни тонко была выкована «Доблесть», она могла быть лишь жалкой заменой зачарованной звёздной стали. Но кровь Лунного Трона горела в моих жилах, и есть правда в мысли, что клинок значит не столь много, как рука, что им владеет.

— Доблести будет довольно.

Стены были скотобойней, солдаты де Леона умирали сотнями, и святые сёстры плакали, вздымая горящие серебряные колёса и моля о помощи Божьей. Но мы были теперь лишь в сотне ярдов от врат, и если бы мы прорвались, раскололи бой на три фронта, мы могли бы выиграть этот день.

И тогда в свалку вступили Принцы.

Я знал их. Знал обоих. Вид их у моего дома выжжен навеки на изнанке моих глаз. Четверо из семи были теперь пеплом; Дантон, Альба, Алина, добавленные к счёту Лауры. Но трое Принцев Вечности оставались. Сердце моё горело ненавистью, когда я устремил взгляд на эту пару, и сила святых гор пылала в моей кипящей крови.

Первый шагнул из башенной двери на южных валах, мрачно глядя на солдат де Леона глазами полночи. Челюсть его была квадратной, густые чёрные волосы зачёсаны назад с залысинами мысом, борода заплетена золотом. Плащ из вороньих перьев укрывал доспех из тёмной стали в полную пластину, а на плече его покоилось великое двуглавое оружие, выкованное из того же металла. Рабочий его конец был выделан подобно сдвоенным во́роньим клювам; некий адский брак косы и молота.

— Эттьен, — рыкнул я.

Второй вышел из дверей замка, что распахнулись с могучим грохотом. Она была высока, бледные черты вымазаны кровью так, что лицо её походило на череп. Толстые косы черноты касались её талии, и пластина тёмной стали окутывала её тело, и мёртвые головы украшали всякую поверхность. Великая коса из той же тёмной стали была наготове в её кулаках, вдвое длиннее человека. И когда она вскинула её к парням Бофор, имя её соскользнуло с моих зубов как проклятие.

— Кестрел.

Железная Дева и Чёрный Ворон; тёмные любовники, коли слухам верить. Лишь Богу ведом счёт крови меж ними, но он, верно, мерился океаном.

— Аарон, прикрой парней от Девы! — взревел я. — Я возьму Ворона!

Аарон глянул на меня средь кровавого шума и крика. Его обычно безупречная одежда была теперь залита кровью, фарфоровая кожа припорошена пеплом. Он был окружён морем когтей и клыков, но уделил миг, чтобы встретить мои глаза.

— Бог с тобою, брат.

Свернув вправо, я прорубился к южным лестницам. «Доблесть» пела в моих руках, залпы пылающих стрел обрушивались на стены, шуф-шуф-шуф! наполняло воздух. Но хоть ряды наших врагов и были так тонки, как мы надеялись, Бофоры увязли теперь с Кестрел, а Эттьен косил наших солдат на валах одной рукой. Предоставленный самому себе, Ворон сожрёт тех людей живьём.

Я добрался до верхнего обхода, залитого кровью. Глянув за стены, я увидел, что Лаки и Толман разбили внешние врата, отчаянно пытаясь пробиться сквозь последние внутренние двери. Порченые выливались из вылазных дверей в гущу наших солдат, снега бежали красным. Отвернувшись от изувеченной груды тел, что он навалил, бледные губы Эттьена изогнулись в холоднейшей из улыбок, когда он увидел меня.

— Долгие годы, де Леон. Славный денёк для воссоединения, нет?

Я почувствовал, как его разум обрушился на мой; лавина тьмы и льда. Но хоть Феба и предала меня, я всё же мог бы расцеловать её за дар её крови, когда я захлопнул двери, вытолкнув того ублюдка, и сплюнул красным на мёрзлые камни меж нами.

— Ещё более славный для похорон.

Чёрные глаза прошлись по «Доблести», залитой в моей руке. Улыбка его стала холоднее.

— Думаешь, ты сразишь Принца Вечности посеребрённой щепкой, мальчик?

— Я уже зарубил троих твоих родичей, ублюдок. Сделаем ровный счёт — четверых.

Эттьен натянул свой великий шлем — вновь тёмная сталь, выделанная подобно во́роньему клюву, — вскинув свой молот в салюте. «Доблесть» высоко, я ринулся через мёрзлый камень.

И битва за эту империю была поистине завязана.

Внизу во дворе Аарон и мои братья плясали с Кестрел, серебросталь была их песнью, огонь колесцовых — их барабаном. Дева ринулась в атаку с ещё бо́льшим числом рыцарей Восс при ней, длинные клинки и двуручники в руках. Аарон первым встретил их, бросившись в пасть, когда Эпитафия рассекла воздух, обрушившись на первого рыцаря Восс, закрутившись во второго. Латы разбились, как стекло, и двух холоднокровок отшвырнуло кусками, и они рухнули на стены у меня под ногами и рассыпались в пепел.

Аарон полетел дальше по инерции своего клинка, вонзив пятки, когда приземлился, и пируэтом с колоссальным весом Эпитафии метнулся боком сквозь воздух. Губы мои разошлись в дикой улыбке, когда я понял его цель — не Кестрел и её рыцарей, но тех порченых, что напирали на внутренние врата, держа Лаки и Толмана взаперти. Обрушив Эпитафию, Аарон расколол тех грязнокровок и поперечины надвое. Железное дерево разлетелось в щепу, тела взорвались, и Аарон приземлился под градом крови и сломанной растопки. И с рёвом врата раскололись, наконец впустив тысячи солдат, что роились снаружи.

И вот так прилив повернул в нашу пользу.

Наверху, на валах, молот Эттьена скользнул по моему подбородку, и его доводящий удар отправил меня скользить по мёрзлым стенам. Я ринулся обратно в него, точно ураган, «Доблесть» сверкала в осыпанном пеплом воздухе, и я отправил его лететь вниз по верхнему обходу, кувыркаясь по льду. Но он был снова на ногах во мгновение ока, совершенно невредим.

Вот в чём была беда, летописец. Ибо, хоть я и был столь же силён, как в битве при Дун-Мэргенне, была разница меж тем днём, когда мы штурмовали столицу Никиты, и этим.

— Твоя эгида, — сказал Жан-Франсуа.

— Oui, — вздохнул угодник-среброносец. — Она больше не горела. Хоть мне и сказали, что Диор жива, я не видел её собственными глазами. Быть может, моя вера попросту приняла слишком много ударов за годы, и ничего не осталось во мне, чтобы дать. Какова бы ни была причина, мои чернила не светились, как у моих братьев, что слепили своих врагов, бросаясь во двор. И хоть бессчётные сортирные менестрели объявляли меня величайшим мечником из всех, что жили, Эттьен был маэстро с тем молотом. Сколь я ни был силён, бейся я один, он оказался бы мне ровней.

Но в тот день я бился не один.

Она перевалила через осадную лестницу за моей спиной, Светоносица в пламени. Святые сёстры Сан-Максимилля выливались на укрепления за нею, и Шарлотта вскинула то простое колесо из резного рябинового дерева на своём горле одной рукой, шагнув к Эттьену без страха.

— Господь — мой нерушимый щит!

Яркий свет вспыхнул, вампир отпрянул пред неустрашимой верой Шарлотты. Я ударил, когда он пошатнулся, и хоть плоть Эттьена отвела мой удар, его оружие вылетело из его хватки. Отчаянно стремясь уйти от света колеса Шарлотты, Чёрный Ворон ринулся, врезавшись мне в грудь. Кузина моя взревела моё имя, когда мы оба слетели с валов, сплетённые в объятиях друг друга, и грохнулись на булыжник далеко внизу.

Внизу, в том дворе, Железная Дева теперь вальсировала с братьями Бофор. Их эгида слепила, и долго та пара билась бок о бок с Мёртвыми. Эйрене и Эванджелина спикировали с небес, раздирая темя и лицо Железной Девы когтями с серебряными остриями, и Кестрел бранилась, отступая.

Я слыхал, как говорят, что у близнецов есть язык за пределами слов — что зачастую один знает, о чём думает другой, без всяких слов. И так казалось теперь; братья двигались, как дым, обрушивались, как волны, клинки сверкали в серебряном свете. Но если то, что каждый Бофор знал ум другого, было благом, то это было и вдвойне проклятием — Кестрел тоже могла читать те мысли, коли направляла на то волю.

Карлос свернул вправо, Кестрел крутанулась влево. Валентино ловко сделал обманный выпад, но Железная Дева стояла недвижно, улыбка на окровавленных губах. Оба близнеца ударили вместе, но Принц Вечности отшатнулась, видя каждый удар задолго до того, как он падал. И когда Эванджелина и Эйрене спикировали, чтобы снова ударить Деву в спину, вампир крутанулась, точно плясунья, и снесла обоих соколов с неба.

Перья и туман — вот всё, что осталось, и Карлос взревел в ярости. Он ударил — в голову, в грудь, в живот, и клинок Валентино шипел к коленям Кестрел. Когда вампир прыгнула высоко, она крутанула древко своего оружия, расколов его надвое — коса в одной руке, длинный клинок в другой. И, приземлившись на корточки, она выбросила руки, и каждый клинок поймал по Бофору на своё лезвие.

Валентино потерял руку, мышца и кость рассечены. Бедный Карлос потерял куда больше, и коса Девы шепнула, когда снесла его голову с плеч. Валентино взревел имя брата, падая, хлеща кровью из рассечённого плеча. Кестрел насадила его, как свинью, на свой длинный клинок, вздымая косу для смертельного удара.

— ЗА САН-МИШОН!

Рёв чёрного игниса расколол небо, и Кестрел зашипела, когда воздух наполнился серебряной едкостью. Серебряные бомбы летели, механические луки пели, Лаклан и Толман вели натиск через двор, Аарон у их фланга. Они были потоком, ревущим на ходу, люди и угодники-среброносцы впахивались в ту стену Мёртвой плоти. Шарлотта закрепила южные валы, и волны людей в коттах де Леона выливались теперь через стены.

Я был внизу, на кровавом булыжнике, дрался с Эттьеном — кулаки, локти, зубы. Обезоруженный, Принц схватил меня за горло, сила древних Мёртвых в его хватке. И, размозжив мой череп о плиты, он сжал.

— Грозный отец мой провидел сей день, Лев. Все твои потуги напрасны.

Я разорвал его хватку, сплюнув. — Не оглядывайся, мудила. Но дорогой Папаша проигрывает.

Холодный свет блеснул в чёрных глазах, когда он рассмеялся, вновь впечатав меня в кладку. — Реки замёрзли. Мосты отстроены. Уже мы могли бы выступить на Августин. Зачем, по-твоему, мы ждали здесь? Зачем, по-твоему, мы впустили тебя?

Скребясь по пряжкам, я сорвал шлем с головы Эттьена. Лицо под ним было жестоким, и кровь моя похолодела от его улыбки.

— Узри же ныне своё безрассудство.

Они шли из домов. С тех улиц и проулков в городе внизу. Не просто сотни на сей раз, но тысячи. Мужчины, женщины и дети, безжизненные и гнилые, глядели вверх на замок бездушными глазами, пока их господин подавал зов.

— Берегитесь! Сзади, Боже Всемогущий, СЗАДИ!

Шарлотта стояла на кровавых валах, указывая назад в город. Я понял нашу ошибку в один миг, нутро наполнилось маслянистым льдом. Восс устроил нам засаду на улицах Сан-Максимилля лишь долей своего числа, оставив остаток силы свернувшимся под половицами и на чердаках, в погребах и в стенах, скрытым от наших глаз в небе. Он дал нам ровно столько боя, чтобы нас одурачить, ровно столько победы, чтобы заставить нас счесть его слабым. А теперь он захлопнул челюсти своей ловушки, и все мы попались за её зубами. Тёмные тени выливались теперь вверх, на улицы за нашими спинами, готовые поглотить нас целиком. Рога звенели в сумраке, люди кричали в ужасе, половина наших лучников лила стрелы в Мёртвых впереди, другая половина стреляла в вампиров позади. Но число их казалось теперь поистине бесконечным, и они обрушивались на стены и карабкались по камню.

Эттьен рассмеялся, бездна в его глазах. Но с потерянным шлемом преимущество было моим. Я схватил его за лицо, кожа его гладкая и холодная под моими пальцами, большие пальцы вдавлены в его глаза. И наконец я спустил с поводка силу внутри меня — силу отца, коему не было дела, но коему я обязан всем. И, бьясь в моей хватке, запрокинув голову, Ворон взревел, когда кровь его начала кипеть.

Лаки и Аарон всё ещё дрались с Девой, камни залиты красным. Бедный Толман пал, разрублен надвое косой Кестрел. Большой человек выглядел удивлённым, рухнув на булыжник, ноги отброшены в одну сторону, остальное — в другую. Он глядел вниз на дымящееся месиво своих кишок, лицо искажено. И верный себе, верный до конца, Меченый вымолвил лишь одно слово, умирая.

— Б-блядь…

Лаки и Аарон бились теперь вместе против Принца, но, по правде, то было плохо сложенное товарищество. Свет эгиды Лаклана жёг Аарона столь же яростно, как Кестрел, а облик Аарона был Аньей, не шагами угодника-среброносца, — эта пара не привыкла биться бок о бок. Кестрел отправила Лаклана лететь громовым пинком в грудь, и рёбра его раскололись, как стекло. Уклонившись от удара Аарона, она ответила своим, и коса пела на лету. Аарон вскрикнул, когда лезвие срубило ему правую руку у плеча, а длинный клинок Кестрел выпустил длинные мотки его кишок прямо через двор.

— ААРОН!

Эттьен всё ещё в моей хватке, я обернулся на тот крик, ругаясь, когда заметил окаянного дурака на валах. Батист нарушил своё обещание, стоя на красном верхнем обходе. Вогнав колчан в свой арбалет, он спустил, и болты неслись через двор, шуф-шуф-шуф! Но Дева попросту стояла под тем горящим дождём, и пылающие стрелы разбивались о её доспех, её кожу, её глаз, и огонь и сталь были не больше проку, чем столовый нож против каменных валов.

Глянув вверх на чёрнопалого, Кестрел смахнула пылинку сажи со щеки.

И она улыбнулась.

Отвлечённый прибытием Батиста, я отвёл глаза от своей добычи. Жилы Эттьена были выкипячены досуха, но он всё ещё был Принцем Вечности, и я задохнулся, когда он выхватил кинжал и вонзил его в моё тело так сильно, что лезвие сломалось о камень подо мной. С рёвом Эттьен выдрал свой кинжал, и кишки мои пошли с ним, и в той потрясающей волне боли я потерял хватку. Он вырвался, кожа треснута и дымится, и оба мы изранены едва не до смерти, и Чёрный Ворон скатился с моей груди и рухнул на камень подле меня.

Дева увидела, как пал Ворон, и обернулась ко мне со смертью в глазах. Но Лаклан снова влетел в свалку, губы окровавлены, рёбра раздроблены, всё ещё несломленный. Удерживая свои искромсанные кишки одной рукой, я, шатаясь, поднялся, Эттьен стонал на булыжнике рядом. Кровь текла вокруг меня, точно вино, клинки сверкали, как солнце на воде, и меч Лаклана сшибался с мечом Кестрел. Но Шарлотта взревела предостережение, дерясь спина к спине с Батистом. Всё больше Мёртвых выливалось из города внизу, проливаясь сквозь разбитые врата, через стены, слишком голодных, слишком многих, слишком поздно. Но всё же я отказывался верить.

После всего, что я выстрадал, всего, что я потерял…

Это не могло так кончиться.

— Довольно?

Слово прозвенело в мёрзлом воздухе, в каждом сердце и уме. Тяжесть его давила, точно гравитация, глубже бездн меж умирающими звёздами, и каждый вздох брался тысячу лет. Иней повис на моих окровавленных губах, воздух был так обжигающе холоден, что больно было дышать. И за Лакланом и Кестрел, дравшимися в переднем дворе, я уловил движение, обернувшись теперь, чтобы узреть сумму всей моей ненависти и ярости.

Он стоял на ступенях замка, двери распахнуты, будто чтобы пригласить меня внутрь. Он был облачён в длинный кафтан из белой шёлковой парчи и кружев, лоснящиеся волосы зачёсаны назад с чела, слишком царственного для любого смертного венца, и снег даже не смел падать на него. Он был в точности таким, каким я его помнил; бескровный, неизменный, бессмертный. Тот юноша, дивный и грозный, выбеленный пеплом столетий без счёта и грехов без меры, бездонные глаза прикованы ко мне, губы изогнуты в малейшей из улыбок.

— Довольно? — спросил он снова. — Старый друг?

Безумие взяло меня тогда, алое и полное. Глаза одичали, клыки обнажены, я подхватил «Доблесть» там, где она пала. И, сорвав фиал с горла, размазав кровь Диор по клинку, я пролетел через тот двор. Мёртвые меж Фабьеном и мной остались пеплом, кровь Диор поджигала всё вокруг меня, когда я взлетел по ступеням.

— ВОСС!

Клинок свистнул мимо его шеи, лишь на волосок от фарфоровой кожи, когда он скользнул в сторону. Я взмахнул снова, вся ненависть отца сорвавшегося с привязи, мужа овдовевшего, безбожного угодника-среброносца за тем ударом, почти ослеплённый слезами в глазах.

Но вновь он шагнул в сторону.

— Ты не сразишь меня, старый друг.

Вновь я ударил, вновь он двинулся, как серебро. Кромка «Доблести» скользнула так близко к чёрному сердцу ублюдка, что его парча разошлась, жемчужные пуговицы закружились в воздухе. Я вонзил клинок к его груди, но его уже не было, и воздух остался холодным и пустым. Он был быстр, как смерть, тот дьявол, и разум его скользил по моему, всякий удар виден прежде, чем падал.

— Так прекрасна.

Мой клинок свистнул мимо его щеки.

— Так совершенна.

Вновь, поперёк его подбородка.

— Вечно лев, какого я сотворил из тебя.

— Ты ничего не творишь! Ты лишь отнимаешь!

Я сделал выпад снова, кровь Диор отблёскивала на кромке «Доблести». Один удар, одна царапина, и я мог покончить со всем, Боже, помоги мне…

— Всё ещё неутолима твоя жажда? Не выучен твой урок? Сколь глубоким будет океан крови меж нами, Габриэль? Где всё это кончится?

Я шагнул вперёд, костяшки белы, слюна шипела сквозь клыки.

— Это кончится сегодня.

— Доблесть косой пошла к его сердцу, вся моя ненависть за тем ударом. В отчаянии Восс поймал моё запястье, мой удар удержан. Но, сделав так, он поставил себя в мою досягаемость.

— Это кончится тобою.

И наконец, наконец-то, моя рука сомкнулась на его горле.

— Кончится ли?

Я замер, пальцы на его шее, лишь в одном вздохе от того, чтобы выкипятить жилы того ублюдка досуха. Но в тот вздох я понял, что вся битва вокруг нас замерла, что весь Сан-Максимилль смолк, и не было теперь движения, кроме снега, что падал с тех погребальных небес. Аарон лежал на спине, безрукий и разорванный, окружённый океаном порченых. Железная Дева стояла над Лакланом, коса вдавлена в его горло. На валах Батист и Шарлотта были окружены грязнокровками, Эттьен во главе их. Со всех сторон вокруг меня солдаты в цветах де Леона кровоточили, задыхались, пойманные под когтями, и клинками, и зубами, тысячи мужчин и женщин в одном ударе сердца, в одном вздохе от своего конца.

Но ни один из тех смертельных ударов не падал.

— Сразить ли мне?

Взор мой вернулся к Фабьену, всё ещё пойманному в мою хватку. Мои пальцы тонули в мраморе его шеи, сила моего отца покалывала под моей кожей. Лишь миг от того, чтобы…

— Я мог бы сразить их всех, Габриэль. И всё же гнева не могу я таить в сердце на того, кто дал мне столь много. Не будь солнце уже зачернено, я наверняка сорвал бы его с неба, прежде чем дать его кричащему свету коснуться её. Столь совершенная грация. Столь захватывающая дух красота.

Рубиновые губы изогнулись.

— Хорошо мне видно, старый друг, отчего ты столь обожал её.

Я услышал тогда мягкие шаги в замке за моей спиной.

Сердце моё застыло, когда слова Восса зазвенели в голове.

Лишь четверо из восьми ныне остались…

Восемь, не семь.

Я встретил его взгляд, мой собственный уже горел слезами.

— Нет…

— Сказал же тебе, — улыбнулся он, — твоя famille ждала.

Высоко в башне Суль-Аддира Последний Угодник-среброносец взял своё вино. Не кубок, но бутылку; последние капли виноградников его famille, ещё одно наследие, обращённое в прах. Он пил без паузы, глотая глубоко и морщась от осадка на дне. Уронив бутылку на камень, он провёл серебряными костяшками по налитым кровью глазам.

— Я говорил тебе о тяжести двух слов, летописец. Сколько силы может таиться в столь крошечных вещах. Сколько сердец было сделано целыми словами столь малыми, как Согласен я? Сколько разбито вздохом столь крошечным, как Всё кончено? Сколько жизней расплетено, сколько душ наполнено, сколько империй рассыпалось силой и опасностью всего двух маленьких слов?

Габриэль покачал головой.

— Но сколько радости и ужаса в одном?

— Папа́?

Одно слово. Выбившее дыхание из моих лёгких и поставившее мой мир на колени. И, разжав хватку на горле того дьявола, я увидел её, будто её вырвали из кисеи моих снов и пересоздали на этой земле. Стройная, как ива, такая юная, Боже, слишком юная. Платье её черно, как во́роньи перья, кожа бледна, как смерть, волосы её мамы и глаза её папы, и она глядела на меня из тьмы.

— Папа́аааа!

Женщина стояла за нею, алебастровая кожа и багряное платье; ещё одна из дьяволиц, что постучали той ночью в нашу дверь. Но из тени Морганы мой ангел полетел, бежа ко мне со слезами на ресницах и улыбкой, широкой, как небо. И когда она врезалась в мои объятия, не имело значения, что слёзы её были из крови, а уголки её улыбки окаймлены маленькими ножами жемчуга. Потому что она снова была в моих объятиях.

Она вновь была моей.

Моё дитя.

Моя…

— Пейшенс.