— Два слова.

Последний Угодник-среброносец вздохнул, пальцы домиком у подбородка.

— Знаю, я уже говорил это, холоднокровка. Но странно, как много может родиться из столь малого. Сколько силы и опасности может таиться в столь крошечных вещах. Два слова связали мою верность с Астрид, наш обет, что мы будем вместе вечно. Два слова впустили Вечность в наш дом и начали конец всего. Два слова были последними, что я сказал моей любви, там, в гробнице, где он нас оставил, моя невеста холодна и недвижна предо мной, и кровь моей дочери пятнала камни над моей головой.

Согласен я.

Входи же.

Прости меня.

Я дважды потерял всё, что было мне дорого в этом мире. Силясь подобрать осколки кровоточащими руками и брести дальше к единственному, что осталось. К мести. Я почти добился её. Я был в конце дороги. Покой впереди. Тишина. Сон. Но вновь мой крошечный мир был расплетён всего двумя маленькими словами.

Диор жива.

Феба говорила с нами в командном шатре, при дрожащем свете тлеющих углей, под штандартами моего дома и взорами людей, что были взращены видеть в её роде дикарей. Она была слишком беспокойна, чтобы сидеть, расхаживала, точно зверь в клетке, но я сидел на табурете подле стола-карты из страха, что ноги меня не удержат.

Боже и Дева-Мать, я едва мог в это поверить. После всей вины. Всей сердечной боли. Всех «что, если» и «если бы только» — два слова разбили всякое сомнение в прах.

Феба рассказала нам всё. Аарон и Батист, Лаки и Шарлотта, угодники-среброносцы — все сидели в безмолвном изумлении, пока она плела свой рассказ. Она говорила о воскрешении Диор в Мэргенне, о том, как та собрала Развязанных, об их странствии на «Искательнице Рассвета». Я выругался на это, отсчитывая месяцы назад в голове, вновь думая о том видении, что я зрел, когда пил её кровь в Леоне. Волки на юге. Во́роны на востоке. Тот горящий свет над заливом Антуан — тот же, что и звезда, возвестившая рождение Диор все те годы назад.

Это была она.

Боже, каким дураком я себя тогда ощутил. Отверженным за то, что бросил её. Шавкой за то, что не верил в неё. Я должен был знать всё это время, Семеро Мучеников, она ведь показала мне, и голова моя теперь повисла от стыда. И внутренним взором я вновь увидел ту руку — ту чёрную, горящую руку, — что тянулась когтями вверх из глубин Тальгоста и срывала кричащее солнце с нашего неба.

Феба поведала затем о битве при Августине, об ужасах и чудесах, что она там видела. Улицы, залитые кровью и телами. Безрассудную храбрость Селин и Рейн, что стояли и пали против Кестрел Восс. И наконец Феба взглянула мне в глаза и заговорила о перемене, что нашла на Диор, о волчице внутри неё, спущенной с поводка. Теперь стало ясно, как она была избавлена от холодных рук смерти. Как шрамы, что она мне оставила, держались, когда другие угасали, точно свет на закате.

— Закатная плясунья? — выдохнул я, коснувшись щеки.

— Дочь моего мужа, — кивнула Феба, старая боль блеснула в её глазах. — Анабх'Дай родилась-таки в Высокогорье, Габ. Ровно как предрекало пророчество.

Я насупился, голос обратился в гравий.

— Пророчество.

И Феба заговорила тогда. О словах Марин в Дун-Мэргенне. О смысле тех стихов, высеченных под гробницей Девы-Матери.

Освящённый Клинок.

Девственное Солнце.

Пред тем, как пятеро сойдутся вновь.

— Звучит как гребаная чушь, по мне, — рыкнул Лаклан.

— Я думала так же поначалу, Лаклан а Краег, — ответила Феба. — Но затем я увидела любовь, с какой люди Диор шли за нею в битву. То, как древняя маэбх'лайр без раздумий рискнула своими восемью сотнями лет, чтобы спасти жизнь той девочки. Ужас в глазах того Принца Вечности, когда она взглянула на Диор и увидела, чем та стала. Есть в… — Феба покачала головой, в трепете. — …есть в той девочке некая божественность. Безошибочная. О ней говорят в легендах и Верных, и Лунного Трона. И если у кого на этой почернелой земле есть сила покончить с гибелью дней, с этим Временем Оскверненной Крови, я знаю — это Диор Лашанс. Но некому ответить как, кроме Матери Марин. А послушать, как она говорит…

Феба шагнула тогда ко мне, голос её был железом.

— Я билась подле тебя, Габриэль де Леон. По пояс в крови и резне. Кровопийцы вырезали мой народ. Насиловали мою родину. Вернули мужа, что я считала убитым, лишь чтобы убить его снова у меня на глазах. Ты знаешь лучше всех, как ярко горит во мне ненависть к Мёртвым. Так что ты знаешь, как тяжело мне, верно, сознаться в этом сейчас.

Феба покачала тогда головой, пожав плечами.

— Но я им верю. Истинно верю. Селин и Марин бьются, чтобы покончить с этой бесконечной ночью. Из краснейшей крови — синейшее небо. Они творят правое дело. Я знаю это, Габ.

Она опустилась предо мной на колени, руки на моих коленях, глаза прикованы к моим.

— Мы должны отнести Пьющую Пепел к Диор.

— Почему Восс оставил свой штурм?

Все глаза обратились к Аарону. Он стоял в тенях, как всегда; так далеко от всех тех горящих чернил, как только мог. Но свет всё же сиял на ледяно-синей дуге его глаз, когда он заговорил снова.

— Если то, что ты говоришь, правда, мадемуазель, Августин был почти его. Зачем отступать?

— Кто может постичь ум безумца?

— Он всегда хотел Диор живой, — предложил Батист. — Быть может, увидев её оборот, что-то изменилось? Быть может, он думал, что её могут ранить в бою?

— Или, быть может, появление этой Марин изменило его игру, — пробормотал Аарон.

— Может быть, — сказала Феба. — Эсана веками бились, защищая святую линию Спасителя. И Мать Марин сказала нам, что Восс — поклонник Падшего.

Настроение в шатре провалилось сквозь пол при этом, Шарлотта сотворила знак колеса, и моё нутро похолодело.

— Да, — сказала Феба, оглядывая собравшихся. — Пятеро, что убили вашего Спасителя. Пятеро, проклятые его кровью. Все они — подлизы Владыки Бездны. Кто может постичь побуждения чудовищ, что присягнули самому Царю Ада?

Я пристально глядел тогда на Фебу. Я видел, что она говорит правду; что всё, чему она была свидетелем на той долгой дороге к Августину, как-то дало ей веру в Отступников. После всего, что она видела и сделала, это должно было что-то значить.

— Мы можем спросить Марин сами, — объявил я. — Когда доберёмся до Августина.

Феба ухмыльнулась, поднимаясь на ноги торжествующе.

— Мы можем выступить завтра. Будем обратно в столице к…

— Нет, Феба. Завтра мы штурмуем Сан-Максимилль.

— …Зачем?

— Зачем.

Я покачал головой, ошеломлённый, что она вообще спросила.

— Затем, что Несметный Легион обратил мою страну в пустошь. Затем, что чудовища там, в том замке, поставили эту империю на колени. Затем, что Восс видят в нас скот, годный лишь на убой, и одному Богу ведомо, сколько невинных мужчин, женщин и детей идут к своей смерти в том хлеву этой ночью, чтобы накормить тех гребаных свиней.

Я поднялся тогда на ноги, руки сжались в кулаки.

— Затем, что Фабьен Восс и его выводок умертвили миллионы. Мою собственную невесту и одиннадцатилетнюю дочь среди них. Два года минуло с тех пор, как он отнял их у меня. Не проходит и дня, чтобы я не проживал ту ночь заново в своей голове. Они смеялись, Феба. Они смеялись, когда мои ангелы умирали, и я поклялся, что увижу их мёртвыми за это. Каждого. До. Единого. Мы шли месяцами, чтобы быть здесь. Никогда я не стоял так близко к мести, в которой поклялся. Так что, хоть я и ценю рвение создания, ждавшего этого мига восемьсот лет, твоей Матери Марин, возможно, придётся подождать ещё несколько дней.

Я стиснул челюсти, прошипев сквозь клыки.

— Затем, что у меня есть король, которого надо убить.

— У нас.

Я глянул на Аарона, когда он заговорил, призрак улыбки на его бескровных губах.

— У нас есть король, которого надо убить.

— Да, — Лаклан встретил мой взгляд, невзирая на мягкую распрю меж нами. — У нас.

Феба покачала головой. — Если ты падёшь в битве с Воссом, освящённый клинок будет потерян, Габриэль. А с ним и надежда этого мира.

Я улыбнулся тогда, малой и печальной улыбкой.

— Я помню ночи, когда у тебя было больше веры в меня, мадемуазель а Дуннсар.

Я повернулся к кузине, к братьям, кивнув каждому по очереди.

— Поспите, все. Мы атакуем на рассвете.

И, развернувшись на посеребрённом каблуке, я зашагал из шатра.

Я вкусил ночь снаружи, ведьмин час подползал ближе, хилый восход был ещё за часы. Я мог слышать разговоры бессонных людей среди шатров, отчаянные молитвы других, ту долгую ночь души, что простиралась впереди каждого. Я сбился со счёта, сколько вечеров перед битвой я провёл, беспокойный, или пьяный, или просто сидя в безмолвном ужасе. Но хоть я и помнил, каково это — страшиться смерти, идя обратно к своей постели той ночью, и жажда растекалась, как яд, по моим жилам, по правде, я не смог бы сказать тебе, страшился я или приветствовал мысль о смерти теперь.

Месть или истребление приходили с солнцем. Так или иначе — конец. Но когда я ступил в тихую тьму своего шатра, два слова всё ещё отдавались во мне эхом.

Диор жива.

— Габ.

Я обернулся и нашёл Фебу за спиной, обрамлённую светом факелов и падающим снегом, с той песнью шрамов, начертанной по её коже. Я мог видеть гнев в её золотых глазах. Но за сердечной болью и досадой я увидел и сожаление о её словах. Знание, что она причинила мне боль.

— Прости. Я не то хотела сказать. Я держу в тебе веру.

— Если бы нет, ты не была бы дурой. Я знаю, с чем мы столкнёмся завтра, Феба.

— Тогда зачем сталкиваться? — прошипела она, шагнув внутрь. — Диор ждёт в Августине, Габ. Я знаю любовь, что ты к ней питаешь, и она к тебе. Зачем рисковать этим, особенно теперь? Мы можем покончить со всем.

Я взглянул на пропитанный кровью дневник мамы на своём столе.

— Затем, что я не доверяю Эсани, Феба.

Я обратил глаза к небу, прошептав самую суть дела.

— И затем, что я дал обещание.

— Габ…

— Помнишь, что ты сказала мне в Рейвенспайре? Как, если нам повезёт, мы можем найти тех немногих, кто на свой собственный сломанный лад…

— Дополнит наш сломанный край. Помню.

— Я был цел с ними. С Астрид. С Пейшенс. Если когда и был, то ни прежде, ни после. Дьявол там, на том холме, отнял их у меня, Феба. И за это он умрёт. Клянусь какому ни есть Богу, что ещё слушает, я буду улыбаться, когда тот чёрносердый гребаный ублюдок будет издыхать.

Её взор скользнул в сторону, будто она всё ещё искала способ отвести меня прочь. — Габ…

— Будь Лилид здесь прямо сейчас, будь чудовище, что отняло у тебя мужа, в твоей досягаемости, смогла бы ты уйти?

Феба склонила голову.

— Нет. Не смогла бы.

Она глянула тогда в ночь, на юг, к Диор, затем вверх, на тот разбитый ворох укрытого снегом камня, на мрачный замок, что высился на нём. И хоть я мог чувствовать её усталость, её страх, всё же я увидел, как стиснулись её челюсти.

— И я теперь тоже не уйду.

— Феба…

— Я говорила тебе однажды, что я не зелёная дева, чтобы клясться в верности человеку, которого едва знаю. И за это я держусь. — Она встретила мои глаза, ища некий ответ, что так и не сумела найти. — Боюсь, я всё ещё не та, кто тебя исцелит, Габриэль де Леон. Не знаю, смогла бы какая женщина. Но клянусь Горами и сладкими Матерями-лунами, хоть ты и один из самых безрассудных, безмозглых, упрямых мудаков, каких я встречала…

Я рассмеялся тогда, и она в ответ, огонь мерцал в её взоре. Но хоть смех её и угас, огонь остался, горя в том сплаве платины и золота.

— Ты ещё и один из лучших людей, каких я знала. Если судьба мира покоится на этой битве завтра, я не хотела бы числиться среди тех, кто уклонился от её берегов. Но даже если бы ты встретил того дьявола, не рискуя ничем, кроме собственной жизни, я никогда не оставила бы тебя стоять против него одного.

Она прижала ладонь к моей щеке, проследив кромкой когтя шрамы-слезинки, что оставила мне Диор. И хоть мой обет земле всё ещё отдавался эхом в чертогах моего сердца, хоть эта женщина, быть может, никогда меня не исцелит, всё же я вспомнил, как хорошо было просто держать её в объятиях. Мне было теплее от её близости и холоднее от мысли о нашем расставании, и если завтра я встречу свою смерть, я поклялся, что хотя бы проживу эту ночь.

— Я с тобою, Габ. Если ты примешь м…

Мои руки скользнули вокруг её талии, притянув её к моей груди и заставив её умолкнуть поцелуем. Яростно, и быстро, и горячо она поцеловала меня в ответ, рот открыт, нахлынув на меня, точно прилив, прежде чем отступить, отступить на мелководье. Она искала в моих глазах; тлея, дивясь, не смея дышать. Но желание взяло над нею верх, то блаженное, голодное вожделение, что вздымалось теперь в нас, высекая искру в нашем труте и поджигая обоих.

Она обвила руками мои плечи, когда её рот вновь нашёл мой, карабкаясь вверх по моему телу и стискивая бёдра вокруг моей талии так туго, что я задохнулся. С закрытыми глазами в тепле её поцелуя я мог лишь пошатываться, наконец рухнув на неё на свою постель. Мы рассмеялись, но улыбки наши быстро умерли, когда тот жар вновь нахлынул, и её рука скользнула в мою кожу, пока она обвивала ноги вокруг меня, и когти царапали мне зад.

Она перекатила меня на спину, оказавшись сверху, пока мы целовались теперь, и она скакала, извивалась. Разорвав завязки моей рубахи, она стянула её через мою голову, прежде чем потянуться к собственной тунике и обнажиться донага. Осторожно с серебром на моей коже, я провёл руками по её телу, упиваясь видом её надо мной — твёрдые изгибы, и спирали чернил, и мягкие, искусанные пчёлами губы. Она взяла мою правую руку, чтобы избежать семизвездия на левой, прижав обе вместе и подняв их над моей головой, держа меня пригвождённым. Она снова поцеловала меня, пробуя, дразня, позволяя себе наклониться вперёд ровно настолько, чтобы твёрдые, как галька, бугорки её сосков задели посеребрённые чернила на моей груди.

Отпрянув на вздох, она прикусила мне губу, прошипев в сладкой муке, и вновь дала своей груди коснуться меня, медленно и мучительно. Бёдра её двигались, тёрлись жёстко об меня, когда она выдохнула приказ в мой открытый рот.

— Не двигайся.

Я сделал, как она велела, руки всё ещё над головой, пока она спускалась. Длинные косы огненных волос ласкали мою кожу, мягкие поцелуи каскадом сбегали по моей груди, и всякий дюйм кожи, не посеребрённый, был обожаем. Её когти нашли пряжку моего меченосного пояса, отшвырнув его и ножны прочь. Следом пошли завязки моей кожи, стянутой до колен, а затем долой. Скинув собственные штаны, она встала на колени нагой надо мной, силуэтом на фоне света углей; красавица из терна и шиповника, крови и шрамов. Глаза её прошлись по моему телу, когти сбежали вниз по моим поднятым рукам, по моей вздымавшейся груди, по холмам и долинам мышц на моём животе, вниз, всё вниз. Я задохнулся, когда её прикосновение достигло моего члена, скользнув по гладкому, твёрдому жару, и застонал, когда она взяла меня в обе руки и сжала. Глаза прикованы к моим, она отбросила волосы за плечи и с порочной улыбкой склонилась к своему греху.

— О Боже…

Её язык заставил меня дрожать, её губы — содрогаться, её жар — стонать, хребет выгибался, голова запрокинута, и я силился дышать. Говорю тебе, та женщина пожрала меня тогда, ненасытно, алчно, проглотив меня целиком. Её голод казался бесконечным, её темп — неумолимым, и хоть я жил бы в том блаженстве вечно, я не мог долго этого выносить. Пытаясь удержаться, стиснув зубы, пока она сосала меня, я прошипел в предостережение: «Боже, Феба, если ты не…»

— Я этого хочу, — прошептала она. — Дай мне вкусить тебя.

Мягкие губы коснулись меня, обжигая мою кожу.

— Тогда вкуси меня.

Её язык пробежал вверх по моей длине, томно, сладко, глаза тонули в моих.

— Всего меня.

Мысль была слишком невыносима, память её крови, затопляющей мой язык, — на шаг слишком далеко. Обратно в её рот и за свой край я рухнул, белое пламя в голове, изливаясь ей в рот, губы отдёрнулись от моих клыков, когда она прикончила меня. Феба застонала, проглотив всё, что я ей дал, затем вздохнула, моля: ещё, ещё. Всё моё тело сотрясалось, пока она посасывала, зубы стиснуты против той блаженной агонии, пока я не мог больше выносить, вынужденный наконец молить о пощаде. Она рассмеялась тогда, рассыпав водопад мягких поцелуев по моему члену. И без слов она поднялась, взобравшись вверх по моему телу и оседлав моё лицо.

— Твой черёд.

Я застонал, нырнув в те небеса, столь же голодный до неё, сколь она до меня. Она была ржавчиной, и мёдом, и солью, уже влажная и тёплая, как летний дождь, мягкая и гладкая под моим языком. Глаза закрыты от вида её, ничего, кроме вкуса её, Боже, запаха её, жара её, что омывал меня и пропитывал насквозь. Феба качалась, точно деревце в моей буре, тянась к моим рукам, всё ещё над головой. Я попытался отстраниться, не желая причинять ей боль, пока не понял, что теперь это было её желанием, и она прижала одну посеребрённую руку к своей вздымавшейся груди, другую — к бедру.

— Сделай мне больно, — выдохнула она.

Она зашипела, когда серебро опалило её кожу, потянувшись за мою голову, чтобы притянуть меня ближе.

— Укуси меня.

Нутро моё перевернулось от тех слов — двух маленьких слов, — что поставили весь мой мир на колени. Тот зверь во мне восстал торжествующе, память незрячих глаз и окровавленных простыней в Леоне всплыла на миг, утопленная сокрушающим рёвом того чудовища.

— Укуси меня, Габриэль.

Темнейший восторг от того приказа, и не было части меня, что не была бы теперь его рабом. Жажда вздыбилась внутри, волна столь высокая, что застила весь свет, моё небо плеснуло багрянцем. И, повернув голову, губами и языком касаясь той дивной впадинки на стыке лона и бедра, я отдёрнул губы и вонзил клыки глубоко в неё.

Кровь. Кровь. Столь простое слово для столь прекрасной и страшной вещи. Столь божественной чаши, ради коей стоит жить. Столь безотрадного яда, ради коего стоит умереть. В мой рот она хлынула, ржавчина и мёд смыты под тем дивным красным, красным, и сила Лунного Трона затопила мои жилы, прошла сквозь моё колотящееся сердце, наружу к каждому гудящему кончику пальца. Феба запрокинула голову, пылающие пряди хлынули по её спине, когда она разлетелась, сорванная с якоря, расплетённая, и мне пришлось схватить её за бёдра и пригвоздить недвижно, пока звёзды сталкивались в её небесах.

Всё же я пил, и всё же она не кончила; её маленькие смерти были бесконечны, и она умирала снова и снова с каждым глотком. Дрожь пробегала по всей её длине, выгибая хребет, и вскидывая бёдра, и поджимая пальцы ног. Но истинная смерть манила, то наслаждение было слишком глубоко, чтобы смертным долго его выносить, и наконец она вырвалась, кувыркнувшись, и мои губы, её бёдра, простыни — всё было забрызгано красным.

Боже, так красно.

Мы лежали, задыхаясь, бок о бок в том аромате. Феба всё ещё дрожала, покрытая свежайшим по́том. Я лежал, залитый её кровью; магией земли, осквернённой, что разбила стены Мэргенна, как стекло. Моя жажда притухла, но была и близко не утолена, и то чудовище тянулось сквозь решётку. Человек и зверь во мне, столь часто и долго в войне, были теперь одним, и Феба перекатилась ко мне, дыша вокруг нашего кровавого поцелуя.

— Ещё.

Я застонал, трепеща с головы до пят при той мысли.

— Повернись.

Она повиновалась тотчас, перекатившись на четвереньки. Тело её было поэзией, священные чернила вились спиралями по совершенным изгибам, кожа её бела, как молоко, в шрамах и забрызгана красным. Я упивался видом её, проводя грубыми руками по её мурашкам. Дыхание Фебы участилось, когда я поднялся за её спиной, хищник, что стоял теперь на коленях у её спины, и моя тень поглощала её целиком. Она глянула на меня через плечо, потянувшись назад, лепестки разомкнуты меж кончиками её пальцев.

— Возьми меня медленно. Но возьми меня сейчас.

Голова моя кружилась, бабочки бушевали в моём животе. Клыки мои отросли длинными в дёснах, член мой был так твёрд, что ныл, обведя раз, другой её медовые губы. Я держал себя наготове, глядя, как она дрожит, её стон застрял в её лёгких. Десять долгих ударов её сердца я дразнил её, и всякий был сладчайшей пыткой. Но наконец я поддался, скользнув домой, и её когти впились в постель, глаза закатились, и она была так захлёстнута, что едва могла говорить. Моя рука опустилась на её ягодицу, и резкий хлопок кожи о кожу разбил тишину меж нами. Феба ахнула и выгнула хребет, запрокинув голову.

— О-о-о, Луны, вот так. Возьми меня, любовник.

Я схватил её за бедро, чувствуя её медленную капитуляцию, погружаясь глубоко и ещё глубже. Феба была покрыта по́том, таяла, стонала, пока моя рука пробиралась меж её бёдер. Я двигался, как она велела, погружаясь чуть глубже с каждым толчком, пальцы мягко касались её лона, кружа, пока она дрожала, точно лист на исходе осени.

— Быстрее, — молила она. — Богиня, жёстче.

Я шлёпнул её снова, улыбнувшись, когда она ахнула. Моя рука скользнула в её волосы, сжавшись в кулак, оттягивая её дальше на меня, и шелковистый жар поглощал меня теперь совершенно. Наши тела были плавником в половодье, сплетаясь под гимн её сердцебиения. Стоны её стали громче, спина выгнута, и глаза закрыты, и стопы отрывались от постели.

— О-о-о, Луны…

Кулак стиснут в её косах убийцы, я тянул её вверх к себе, и моя львица рычала, шипела, тёрлась назад об меня. Наши пальцы были теперь переплетены, выписывая сонеты меж её бёдер. Голова её была запрокинута, огненно-яркие пряди хлынули волнами меж нами, и она обвила когтями мои волосы, пока ресницы её трепетали на щеках.

— Дай мне это, — молила она. — Мне это нужно.

Я зарычал, горячо у её кожи. — Скажи, чего ты хочешь.

— Укуси меня. Возьми меня. Овладей мною.

Волосы её были пропитаны по́том, когда я смахнул их с её шеи. Ничего внутри меня, кроме желания, когда я склонил зубы к её капитуляции. Я двинул бёдрами, медленно выскользнув из её расплавленного жара, оставив её стонущей, и ноющей, и пустой. Костяные иглы коснулись её пульса, и тот вечный миг пред нашим паденьем растянулся пред нами. Дыхание её рваное, всё её тело совершенно замерло, мой член наготове у её лона и клыки прижаты легко к её коже, проклятие и спасение в ожидании.

— Прошу.

Стоная, кусая, я вонзился дважды в неё, и крик её потонул под громом её сердца. Феба плыла в Поцелуе, я — в блаженстве её крови, и рот мой был слишком полон бурлящей, горящей жизни, чтобы вскрикнуть, когда я кончил. Вместо этого я глотал, по рукоять в ней, оба сплетены так глубоко, что были одним, клянусь, одним в том тёмном причастии. Не имею понятия, как долго это длилось, и мы оба качались, глотали, и не было ничего и никого меж нами. Но то чудовище за моими глазами всё ещё было неутолено, веля мне пить, ещё один лишь глоток, лишь одну каплю, не останавливайся, никогда не ОСТАНАВЛИВАЙСЯ.

— Остановись.

Шёпот мой был хриплым, нити крови стекали с моего подбородка. Но я отстранился, всё ещё как-то её хозяин, выскользнув из её преисподней и рухнув на постель.

— Сладкая, мать её, Дева-Мать, — выдохнул я.

Феба рухнула; не увядая на меха, но рассыпаясь. Она лежала недвижно так долго, так тихо, что я потянулся, смахнув влажную от пота косу с её зардевшейся щеки.

— Ты в порядке?

— …Н-нет.

Я нахмурился тогда, приподнявшись на одном локте, в страхе, что и впрямь причинил ей боль. Лицо Фебы было вдавлено в матрас, но я увидел, как искрятся её глаза.

— Ты погубил меня для всякого мужчины впредь, Серебряный мальчик.

— Удовольствие было всецело моим, Котёнок.

Мой смешок угас, когда я глядел на неё, окровавленную, и нагую, и прекрасную, и сердце моё разбухало при виде. Загипнотизированный, я провёл нежным большим пальцем по чернилам на её коже.

— Я хотел бы, чтобы их не было. Мужчин для тебя впредь, я имею в виду. Хотел бы, чтобы всё было иначе, Феба. Для нас и для всего этого мира.

Она взяла мою руку и поцеловала её, осторожно теперь с серебром.

— Печалься об этом после завтра. Прямо сейчас мои шансы пережить битву меньше чем ничтожны. Я едва смогу ходить на рассвете, не то что сражаться.

Я снова рассмеялся, и она в ответ, подтянувшись вверх и прижав тёплые губы к моим. Я вздохнул от вкуса её, от ощущения её, и наш поцелуй углубился, когда я нахлынул на неё, как мог, не спалив её в угли. Язык Фебы мелькнул против моего, когти легко скользнули по моей коже, вниз, вниз. Но она поймала дыхание, когда её рука достигла моего низа, что тотчас ожил от её прикосновения.

— Матери-луны… снова? Уже?

Я пожал плечами, улыбка стала порочной. — Кровь закатного плясуна.

Она замурлыкала, мягко сжав меня. — Ты соблазнителен, как все девять грехов. Но если мне быть годной хоть на что-то, кроме как умереть на рассвете, нам лучше поспать.

— Спать.

Проведя рукой по лицу, я снова вздохнул. Тело моё пылало жаром крови Фебы, всякая жила колотилась с силой древних гор. Я мог чувствовать ту порчерождённую магию внутри себя, ровно как чувствовал в огненной буре Мэргенна, перекатившись на спину и глядя на сокрытые небеса за ними.

— Боюсь, я не усну этой ночью. Не теперь.

— Что ж, а я должна. — Феба всё ещё лениво поглаживала мой член, теперь твёрдый, как камень, и ноющий в её руке. — Так что убери этого прекрасного зверя с глаз моих, прежде чем я поддамся желанию и буду трахать тебя всю ночь. Потому что если так, мы завтра мертвы.

— Тогда перестань с ним играть.

— Мм, но мне нравится с ним играть.

Она наклонилась, медленно облизав меня от корня до набухшей маковки. Я шлёпнул её по заду, и она рассмеялась, потеряв хватку, чтобы шлёпнуть меня в ответ. Я снова поцеловал её, кратко и сладко; её щёки и оба века, ресницы трепетали под моими губами. И хоть это было словно укрывать солнце, я натянул меха на её нагое тело, оставив её наконец отдыхать.

Натянув свою кожу и тунику, я обшарил тьму в поисках того, куда она зашвырнула мои сапоги. Я не мог найти один, ни мой пояс тоже, наконец бросив поиски, когда Феба подняла голову и в самом деле рыкнула на меня, чтобы я дал ей спать.

Я улыбнулся при виде её, подняв руку и послав ей воздушный поцелуй.

Потянувшись вверх, чтобы поймать его, она снова вдавила лицо в меха.

И с последним взглядом на окровавленную красавицу в моей постели я шагнул во тьму.