Я сказала ему.

Рука на животе и слёзы в глазах, я сказала Вулфрику, что ношу его дитя. Я надеялась, что он обнимет меня. Что любовь, о которой он шептал, когда я лежала в его объятиях, окажется истинной и что с улыбкой, о, той прекрасной улыбкой, он развеет все мои страхи.

Боже мой, какой же дурой я была.

Он так разгневался. Ярость нашла на него, обратив штормово-серые глаза в чёрные, и он провозгласил дитя мерзостью в глазах Божьих. Он сказал мне, что дитя ада растёт в моём чреве, отродье величайшего греха, когда-либо совершённого, и я заплакала от его слов.

Я любила его истинно. И знаю, что он любил меня тоже.

Как мог плод той любви быть злом?

Он сказал мне, что я должна избавиться от него. Но уже я ощущала этот дар, эту жизнь во мне, медленно набухавшую, чтобы расцвести. И хоть он бушевал, всё же я сказала ему нет. Дитя безвинно. И мне погасить столь хрупкий огонёк, когда я должна любить его больше всего на свете, было бы злом.

Он смолк на это. И если ярость, что я видела в нём прежде, была несравненной, то таким же стало и отчаяние. Он назвал себя шавкой. Предателем. Он сказал мне, что это кара Божья за то, что он оставил свои клятвы, что его любовь ко мне была не любовью, но простой, глупой гордыней. И он пал тогда на колени, кровавые слёзы в его глазах, когда он воззвал к небесам.

«Я вижу это ныне, о Господи. Я слышу тебя, о Боже мой. Всё на земле — дело руки Твоей».

Он прошептал тогда, и это меня испугало, но я не знаю отчего.

«Да будет сорвана сия завеса тьмы».

— ДВЕНАДЦАТЬ НОЧЕЙ минуло с тех пор, как я прочёл те слова, и всё же они преследовали меня. Я мог видеть свою мать внутренним взором; молодую львицу, стоящую меж чудовищем и своим нерождённым детёнышем. Нет под Богом ярости, подобной ярости матери, чьё дитя в опасности. Той же ярости, что я видел в глазах моей Астрид, когда Фабьен Восс сидел за нашим кухонным столом, наша сладкая Пейшенс у него на коленях, и его чёрные глаза прикованы к моей невесте.

Для чего нож? — спросил он.

Для тебя, — пообещала она.

Для тебя.

Но больше, чем любовь, что я питал к маме, неправильность легла мне на плечи, пока я читал её слова. Понадобилось время, чтобы это разглядеть. Точно знак Эсани, вырезанный на дверях Кэрнхема, на гробнице Матери Марин под Мэргенном. В чём была правда? В двух черепах? Или в чаше меж ними?

Так шли слова, что мы откопали в гробнице Марин. Пророчество, чтобы вернуть солнце. Но мертводнь даже не наступил в те ночи, когда Вулфрик знал мою мать.

Не было ещё тьмы по небесам.

Так о какой завесе тьмы он толковал?

Я не мог найти ответа, ни в собственном уме, ни в дневнике мамы. Оставшиеся страницы говорили о её столкновении с моим дедом. Его ярость и её изгнание, признание в любви юного Рафаэля Кастии и их решение отправиться в Лорсон. При упоминании моего отчима я снова подумал о сестре. Гадая, где могла быть Селин, знает ли она ответ на эту загадку, истину этого проклятого пророчества.

Завеса тьмы?

— Но в конце концов, я полагал, это не имело значения.

Последний Угодник-среброносец смолк, глядя на семизвездие на ладони. Жан-Франсуа поймал себя на том, что тоже глядит; на те шрамы и прекрасные татуировки. Гирлянда черепов поверх правой руки, розы на левой, слово П Е Й Ш Е Н С по пальцам, окаймлённое серебряным отливом.

— Это пророчество, быть может, величайшая загадка нашего века, Габриэль. — Глаза летописца сузились в ножевые порезы. — Как, во имя Бога, оно могло не иметь значения?

— У меня были дела поважнее, о которых печься.

Угодник-среброносец запрокинул голову, осушив вино одним долгим глотком.

— Мы достигли Сан-Максимилля.

Медленно протянув руку, он ещё медленнее наполнил кубок. И из самых костей своих вздохнул.

— Мы шли так жёстко, как только могли, после того как освободили тот мясной обоз, подгоняемые мыслью о других невинных, томящихся в хватке Фабьена. Но пленники, что мы спасли, числились тысячами — мужчины, женщины и дети, слишком тощие и слабые, чтобы биться. И хоть у нас не было выбора, кроме как взять их с собою, они замедлили наш ход до ползка. Зима пала прежде, чем мы достигли долины Рейнджер, и к тому времени, когда мы подошли достаточно близко, чтобы разведать Сан-Максимилль, земля была укрыта толстым снегом, реки снова замёрзли. Я был уверен, что замок будет покинут — Лаки и я уже чертили планы встретить Фабьена в поле. Но хоть у него и было вдоволь времени покинуть свои укрепления, наши разведчики вернулись от Щита Августина с тревожной вестью.

— Наш враг всё ещё засел внутри.

Я никак не мог этого постичь. Августин был целью Фабьена годами. И вот он был в его досягаемости, а он просто… остановился? Реки замёрзли, долина сера от снега, серная вонь и клубящиеся небеса. Ничто не мешало ему выступить вперёд. И всё же он ждал, свернувшись, точно змей, за стенами Сан-Максимилля.

Это был мрачный край земли, хлестаемый стылыми ветрами, но местные железные рудники стоили выкупа за императора, и Сан-Максимилль был домом пятидесяти тысячам человек в более светлые дни. Замок и окружающий город высились на кулаке тёмного камня среди неровных предгорий, за излучиной реки Рейнджер. Город был обнесён стеной, утыкан высокими доходными домами, тонкие дороги змеились вверх к могучему форту над ним. Река, вьющаяся вокруг его валов, могла бы стать ещё одной преградой, не будь она уже замёрзшей. Но мост, ведущий к главным вратам, Восс всё равно починил, и ни единого раба, ни грязнокровки не стерегло его. Мы могли подойти по льду, через мост, ударить с любого направления по нашему выбору.

Это было почти слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Они знают, что мы здесь.

Валентино сбросил плащ, и снега с его плеч рассыпались по полу. Карлос отбросил треуголку и перчатки, грея руки над горящей жаровней. Мы собрались в нашем командном шатре — ещё одном сувенире с кампаний моего деда с Императором. Это был дворец из парусины с прочным деревянным каркасом, и те ветра, что выли по равнинам, держались надёжно в стороне. Знамёна с гербом де Леонов украшали стены, меха покрывали полы, а в сердце стоял величавый стол-карта, отблёскивая красным и усеянный круглыми камнями. Валентино подступил к близнецу у жаровни, отбивая стужу с ног, дыхание паром в воздухе.

— Ты уверен? — спросил Лаклан. — Они знают наверняка?

Карлос кивнул, Эванджелина чистила перья у него на плече. — Oui. Они держали свои запасы пищи в городе вокруг замка, но…

— Они не пища, брат Бофор, — отрезала Шарлотта. — Они люди.

— Не для нашего врага, мадемуазель де Леон, — сказал Валентино. — Вы образованны в делах военных. Если бы ваш город вот-вот осадили, что бы вы сделали со своими припасами?

Шарлотта сузила здоровый глаз. — Свела бы их за свои лучшие стены.

— А наш враг сделал именно это. Каждого мужчину, женщину и дитя из своей кладовой свёл наверх, в замок, и запер за своими наивысшими валами.

— Отступает дальше, — шепнул я, качая головой. — Восс слаб.

— Или прикидывается слабым, — ответил Карлос.

— Сколько у него людей? — спросил я. — Сколько Мёртвых?

— Трудно сказать с неба, — пожал плечами Валентино. — Но… не так много, как я ожидал, признаю. Тысяча клинков, быть может. Вдесятеро больше в порченых.

— Подумайте, — сказал я им. — Восс потерял тела у Августина. Уйму тел. Костры, достаточно большие, чтобы их видели на горизонте, вы сказали. Но в отличие от прочих его битв, после ему пришлось оставить поле. Он не мог дать своим Мёртвым кормиться ранеными, ни восполнить число из тех, что встали после. Несметный Легион оставался несметным, пока Вечный Король выигрывал. А что бы там, чёрт возьми, ни стряслось в Августине…

Я покачал головой, пульс побежал быстрее.

— Впервые за семнадцать лет… Восс пятится.

— Мы могли бы дать ему то, чего он ждёт? — предложил Карлос. — Сесть в осаду? Обоз, что мы освободили, предназначался кормить его порченых, теперь ему будет меньше чем их утолять.

— У нас самих три тысячи новых ртов, брат, — ответила Шарлотта. — Зима лишь углубляется, и кто скажет, сколь долго может длиться осада против Мёртвых? Если мы будем ждать, мы обречём на смерть каждого мужчину, женщину и дитя в том городе.

— В каком они состоянии? Укрепления?

Этот вопрос пришёл от Батиста, стоявшего у второй жаровни. Он брил лопатообразную челюсть серебростальным кинжалом, точа лезвие ножа слюной.

Карлос пожал плечами. — Учитывая, что Вечный Король сокрушил это место несколько месяцев назад, они недурно справились с починкой собственного урона. Но южные валы малость слабоваты, а восточные врата выглядят так же убого, как усы моего дорогого брата.

Валентино пихнул близнеца в плечо. — Следи за языком, щенок.

Карлос ухмыльнулся, потирая ушибленный бицепс. — Сдаётся мне, Восс высадил восточные врата во время штурма. Они их с тех пор кое-как залатали, но они определённо уязвимы.

— А вылазные двери? — спросил Лаклан.

Валентино погладил голову своего сапсана. — Эйрене с тобою согласна, брат. Их две. Ровно там, где ты сказал, они будут. И сливной ход тоже.

Я стоял подле Лаки, глядя вниз на его творение с грохочущим сердцем.

— Тогда это наш шанс. Мы атакуем на рассвете.

Предо мной лежала карта замечательной подробности. Это был не какой-то пергамент, исписанный выцветшими чернилами, но врезанный в сам стол-карту. Поверхность стола была воском, рубиново-красным, из дней, когда в этой проклятой империи ещё росли цветы. Командир в походе мог начертать расположение любого лагеря, крепости или береговой линии на его поверхности металлическим пером, и войска изображались выкованными вручную каменными фигурками. Он был непогодостоек. Переносим. Обновляем. А когда приходило время двигаться дальше, воск можно было разогреть металлической пластиной и дать остыть, и поверхность теперь ждала следующей остановки в походе.

Лаки говорил нам, что у него страсть к замкам державы, и хоть я и подтрунивал над ним за годы, что он провёл, изучая их в библиотеке Сан-Мишона, то время казалось теперь даром. Глядя на карту, что он начертал, — частью по донесениям братьев Бофор, но большей частью по памяти, — я не мог не подивиться. Подробность была поразительна; стены Щита Августина, башни, город вокруг, всё вычерчено с замечательной точностью в том гладком красном.

Лаки ждал, пока остальные соберутся вокруг него. Все наши офицеры присутствовали — Шарлотта и её помощник Матьё, горстка капитанов де Леон, окружённые угодниками-среброносцами в чёрной коже. Аарон держался поодаль, как всегда, и сияние серебра на голых руках и щетинистых щеках было мягкой агонией его глазам. Батист стоял рядом, но недостаточно близко, чтобы коснуться.

— Так, — объявил Лаклан. — Габ и я ломали голову над этой загадкой неделями. Это лучший ответ, что мы измыслили. Даже если число Восс так тонко, как кажется, это всё равно тычок впотьмах, типа. Но с малой толикой удачи Вечный Король кончит тем же.

Аарон моргнул. — Той же удачей?

— Тем же тычком. Тычком впотьмах. С малой толикой удачи он получит…

Лаки поднял бровь, оглядывая собравшихся.

— Не? Никто не понял?

Тишина воцарилась в шатре, и Шарлотта прочистила горло.

— А, да ну вас всех к чёрту. Что вы, ублюдки, смыслите в смешном?

— Итак, — рыкнул я. — У нас нет артиллерии, но довольно осадных лестниц, чтобы наша пехота ударила по доброму отрезку южной стены, под прикрытием лучников в городе внизу. Те огненные арбалеты от мсье Кортеса будут даром небес среди порченых. Но наше истинное преимущество — в вас, парни. — Я повернулся к угодникам-среброносцам, кивнув каждому по очереди. — Если восточные врата слабы, Лаки и Толман могут испытать их силой Крови Дивок. Тем временем Валентино и Карлос разделятся надвое и ударят по вылазным дверям. Если кто из вас прорвётся — пробивайтесь к вратам, отворите их изнутри, а мы обрушим ад снаружи. Фабьен показал себя мастером нападения. Поглядим, каков он в обороне.

ТукТукТукТукТукТук.

Последний Угодник-среброносец поднял взгляд, обнаружив, что летописец выбивает пером дробь по странице.

— Что? — рыкнул он.

— Вылазная дверь? — Жан-Франсуа выгнул бровь. — Полагаю, это не какая-то туманная отсылка к портовой деве с покладистыми нравами по имени Вы…

— Это дверь. Во внешней стене замка. — Габриэль покачал головой, озадаченный. — Ты живёшь в замке, как ты, мать твою, можешь этого не знать?

Бровь поднялась выше, и летописец глянул в сторону валов за окном. — В твоём воображении, как часто я разгуливаю по тем стенам?

— Мать твою за ногу, — простонал Габриэль.

— Как вам угодно. — Жан-Франсуа щёлкнул пальцами. — Мелина?

Дверь быстро отворилась, его мажордома верно ждала с другой стороны.

— Господин?

— Наш гость наконец поддался моим плутовским чарам, любовь моя. Будь душенькой, принеси мой стек и кожу? Быть может, верёвку? Шёлковую, разумеется, не…

— Хорош паясничать, вампир, — отрезал Габриэль.

— Что ж. Мальчику ведь можно помечтать. — Маркиз глянул на свою мажордому, успокоив её несколькими мягкими жестами и блёклой улыбкой. — Я шучу, любовь моя, ты можешь подождать снаружи.

— Я… — Мелина перевела взгляд с одного на другого, сердце её билось так громко, что все в комнате могли слышать. Но наконец она низко присела. — Да будет воля твоя, господин.

Окованная железом дверь затворилась на безмолвных петлях, замок снова щёлкнул. Пара осталась вновь наедине, Габриэль провёл медленной рукой по лицу, Жан-Франсуа мазнул пером по той бесящей ухмылке.

— Она восхитительна, Габриэль.

— Вылазная дверь, — вздохнул угодник-среброносец, — существенная часть укреплений любого замка. Добрые защитники донимают нападающих во время осады. Выскальзывают ночью или в затишье боя. Стычки, воровство, шпионаж, а затем уходят обратно за стены, прежде чем нападающие успеют отплатить. Но ты не хочешь отворять свои главные врата всякий раз, как высылаешь человека наружу. Для того тебе нужна вылазная дверь.

— Дверь?

— Окованная железом. Хорошо защищённая. Но oui. Портал, из которого совершать вылазку.

— Но… — Летописец нахмурился. — Зачем строить стены со рвами, подъёмными мостами и решётками, а потом просто проделать в них дыру? Разве это не точка слабости?

— В стары времена? Не особо. Это гребаная дверь. Шириной в одного человека. Что генералу делать — выслать отряд убийц аккуратно выстроиться снаружи под стрелами и пушечным огнём, пока кто-то её вышибает, а затем гуськом протискиваться, чтобы им отрезали яйца? Эти задумки родились в ночи, когда люди бились с людьми. И вопреки тому, что говорят детские сказки, поистине редка та битва, где один-единственный человек что-то меняет.

— Но вы не были людьми, угодник-среброносец.

— Нет. Мы были далеки от людей.

Габриэль поставил кубок на стол, поглаживая подбородок.

— Все глядели на карту, — сказал он. — Размышляя над разложенным планом, над дорогой впереди, над кровью, обещанной с рассветом. Шарлотта стояла подле Лаки, губы поджаты в нить.

— Похоже на некую стратагему. Оттянуть внимание к валам пехотой, а затем нащупать слабость серебряными руками и сталью. — Её глаз встретил глаз Лаклана, блеснув в свете углей. — Но я вижу, о чём ты, насчёт тычка впотьмах. И я замечаю, что Чёрный Лев Лорсона ещё не назначил себе долга. Скажи, где же ты окажешься, дорогой кузен, когда сыны Леона будут истекать кровью по тем стенам?

— Там, где я обычно оказываюсь, дорогая кузина. В дерьме.

Аарон усмехнулся. — И я прямо рядом с тобою.

— И я подле тебя, — объявил Батист.

Аарон встретил глаза мужа, и его собственные были омрачены и темны. — Нет, любовь моя. Не в этот раз.

— Я не оставлю тебя, чтобы…

— Я сказал нет, — прошипел Аарон. — Ты не бледнокровка, Батист. Ты кузнец. Когда мы ударим по тем стенам, ты будешь с другими кузнецами. В резерве, питая наших лучников.

— Батист казался готовым возразить, но отчаяние во взоре Аарона подавило всякий бунт. Большой человек склонил голову, и в наставшей тишине Шарлотта подняла бровь, глядя на Лаки. В ответ Лаклан постучал по карте; крестик, отмеченный вдоль берегов Рейнджера, ниже по течению от холма, на котором стоял великий замок.

— Габ пойдёт через сливной ход.

ТукТукТукТукТукТук.

Последний Угодник-среброносец склонил голову и потёр виски.

— Гребаный сток нечистот, вампир. Сливной ход. В более светлые дни Щит Августина держал гарнизон в четыре тысячи солдат, и ещё столько же в прислуге. Вокруг был целый город; они ведь не могли просто швырять своё дерьмо со стен. Они врезались в подземный приток Рейнджера, сбрасывали туда свои дела и давали им смыться вниз по течению.

Маркиз усмехнулся. — И ты бы полз по нему вверх. Как уместно.

— Быть легендой державы — это не сплошь млеющие девы да измятые простыни.

— Жаль. — Вампир поиграл бровями. — Давненько ты не пересказывал какую-нибудь победу. Я как раз говорил твоей сестре, как ты в этом талантлив.

— Ты получишь свою потеху достаточно скоро.

— …В смысле?

— В смысле, что тогда по лагерю разнёсся крик. Тревога, поднявшаяся в темноте снаружи. Схватив клинки, мы вынырнули через полог шатра…

Маркиз усмехнулся, закатив глаза.

— …поглядеть, из-за чего вся суматоха. Мы утроили патрули с тех пор, как прибыли в долину, и я увидел отряд в цветах Леона, шагавший сквозь океан шатров вокруг нас. Люди выглядели угрюмо, сочились подозрением, сталь нагая в руках. Но когда я заметил фигуру меж ними, сердце моё едва не вылетело из груди.

— Минуло больше полугода с тех пор, как мы виделись в последний раз. Наше расставание было бессловесным. Быть может, трусливым. Я сделал всё, что мог, чтобы забыть шёлк её кожи, огонь её крови, схоронив те воспоминания в прошлом и поклявшись больше о ней не думать.

Лишь в детских сказках всем достаётся счастливый конец.

Но когда мы устремили взгляды друг на друга той ночью, всё время, и кровь, и испытания меж нами, казалось, просто растаяли. Она выглядела прекрасной, как всегда; лесной пожар её волос, тот сплав платины и золота в её львиных глазах. Она была облачена в клановое сукно, её резной нагрудник, и золото и кость, вплетённые в её косы убийцы, пели, когда она сорвалась на бег.

— Феба, — выдохнул я.

Стражи закричали, но она протолкнулась мимо, плача и смеясь, когда бежала ко мне. Я поймал себя на том, что тоже бегу, врезаясь в её объятия и вздыхая, когда ощутил, как столкнулись наши кости. Всё было сиянием, свет костров размылся, когда я подхватил ту львицу и закружил её в объятиях, не веря тому, что держу. И, опустив её наземь, я всё же отказывался её отпускать, выдыхая в огонь её волос тайну, что я с радостью прокричал бы на весь мир.

— Боже, я скучал по тебе.

Тогда она меня поцеловала. Привстав на цыпочки и вжав свой рот в мой. Я хлынул в неё, и не было вокруг нас лагеря, ни рассветного штурма, ни мира вовсе на один благословенный миг. Лишь мягкость её губ, тепло её тела, что возносило меня на пылающих крыльях. Но зверь во мне всплыл тогда, и алая память её вкуса затопила рот слюной. И хоть это оставило меня кровоточащим, я разорвал наш поцелуй, прижав лоб к её лбу.

— Тоже скучала по тебе, — шепнула она.

— Семеро Мучеников, что ты здесь делаешь? Как ты нас нашла, что…

— Габ. Послушай меня.

Феба приложила коготь к моим губам; чёрная бритва, обрезавшая мои вопросы. Ощущение её тела к моему, память её вкуса и отголоски жажды оставили мои ноги дрожащими. Но при следующих словах, что она вымолвила, весь мир замер, и, клянусь Богом, меня можно было бы сбить с ног одним шёпотом.

— Диор жива.