Я ношу дитя.

Руки мои дрожат, когда я пишу эти слова. Я едва могу их прочесть сквозь слёзы. Никогда мне не было так страшно, и я не смею сказать ни единой душе, но если не выскажусь, то знаю — сойду с ума.

Я не думала, что мы можем создать жизнь, ведь Вулфрик таков, каков есть. Когда моё лунное время не пришло, я молила Деву-Мать, чтобы я ошиблась, но всё же отыскала ведунью на Ночном Рынке. Тётку сына кузнеца, Кастии. Она дважды уколола мне пальцы ради лун, вскрыла белую чайку и гадала по внутренностям. А затем она положила руку мне на живот и заговорила, и в голосе её был сущий ужас.

«Ты должна избавиться от него».

Но я не могу совершить такой грех. Бог никогда не простит меня. Вулфрик любит меня истинно, он будет знать, что делать. Он встанет рядом с нами, со своей любовью, со своим дитятей. Я знаю это сердцем.

Боже мой, что скажет Отец?

— Я ГЛЯДЕЛ на те слова часами в ту ночь накануне, и на дороге днём после они не отпускали меня. Хоть я и всё ещё ощущал присутствие мамы, медленно расшифровывая её пропитанный кровью дневник, я ощущал и растущую скорбь. Я ведь знал, чем кончилась её история. Грязь Лорсона. Лачуга кузнеца. Львица в клетке.

— Боже, что она отдала ради меня…

— Мы катились дальше, на восток, в нарастающие ветра, ещё неделю. Хоть мы и не знали, что найдём там, мы знали теперь цель — Сан-Максимилль, Щит Августина, — и к той мрачной крепости направили свою поступь. Дух людей всё ещё был поднят присутствием обаятельных парней Бофор и брата Толмана, хоть, по правде, настроение было не столь высоко, как когда-то. Мы потеряли несколько человек из нашего числа в нападениях порченых за последние ночи, и никому больше не дозволялось бродить одному.

Летописец поджал губы. — Нападениях порченых.

— Так сказали наши разведчики.

— А что скажешь ты?

Угодник-среброносец сделал долгий глоток вина, откинулся в кресле.

— Скажу, что я знал: Сан-Максимилль будет жестоким орешком. Замок строили, чтобы стеречь северные подступы к столице, и оборона его была не шуткой. Мы понятия не имели о числе Восс после его отступления, или поражения, или что там, чёрт возьми, стряслось у Августина. Но мы с Лаки долго говорили в нашем странствии на восток, и его изучение замков Элидэна в Великой Библиотеке Сан-Мишона начало рождать нечто вроде плана.

— Если мы вообще доберёмся до того, чтобы биться у Сан-Максимилля.

— Ход у нас был добрый, но зима шла. Если Восс намеревался вновь штурмовать Августин с морозами, нам пришлось бы катить жёстко, чтобы достичь его прежде, чем он снова выступит, или рисковать столкнуться с ним в поле, не зная его силы. И, приближаясь к реке Випер, мы поняли, что наш ход может стать куда медленнее.

Жан-Франсуа выгнул бровь, явно не позабавленный. — Ещё рубка деревьев? Ещё постройка мостов? Быть может, ты подаришь мне захватывающий отчёт о том, сколько картофелин ты ел на завтрак каждый день, или как…

— Никакого картофеля. Только грибы. И нам не нужно было строить мост через Випер. — Габриэль вздохнул. — Вот в чём была загвоздка, холоднокровка. Там уже был один.

— Но… наверняка войска Императора снесли бы их, отступая, чтобы замедлить продвижение Вечного Короля?

— Снесли. Но Восс отстроил их заново.

Габриэль глубоко вздохнул, проведя рукой по волосам.

— Пойми. Дивоки разрушили Оссвей в спешке его захватить. У Толиева хватило прозорливости выстроить бойне-фермы в Трюрбале, но Черносерд попросту вырезал всех, кого покорял. При всей своей силе Никита не был и вполовину таким тактиком, как Фабьен. Древние Восс почти неуязвимы. А с той неуязвимостью приходит неумолимость. Терпение. Железносерды ничего не делали впопыхах. Фабьен вёл свою войну уже семнадцать лет к тому времени, подползая всё восточнее; не пожар, испепеляющий всё, к чему прикоснётся, но яд, пропитывающий своей скверной все земли вокруг.

— Карлос и Валентино были Кровь Честейн, и они держали пару сапсанов как фамильяров — двух крылатых красавиц по имени Эванджелина и Эйрене. С небес те соколы видели далеко, докладывая своим хозяевам каждый час, час в час. Мы знали, что недавно отстроенный мост через Випер охранялся не сильно; отряд бывалых рабов, хорошо вооружённых и кормленных кровью Восс, но не чета полудюжине угодников-среброносцев. Мы прибрали их едва ли больше чем с царапиной, и Пьющая Пепел читала похабные частушки и рецепт пряного картофельного каравая у меня в голове всю битву. Но когда мы счищали их кровь с клинков, Эванджелина спустилась кругами с тёмных небес, опустившись на руку Карлоса.

— Она встревожена, — сказал он. — Такой я её редко видел.

— Чем? — спросил Лаклан, ополаскивая сапоги.

Брат Бофор заговорил с птицей, поглаживая её темя, когда она трелью ответила. Я увидел, как лицо его обескровело, и хмурь омрачила его бровь.

— Брат? — спросил Валентино.

— Она говорит о множестве. Многих и многих, к югу отсюда.

— Порченых?

— Грязнокровок, oui. И высококровок. Но больше всего — людей.

Лаки моргнул на это. — Рабов?

Сокол снова издал трель, и Карлос сглотнул.

— Пищу.

— Мясной обоз. — Все глаза обратились ко мне, когда я чиркнул огнивом, красный дым на губах. — Воссу нужно кормить свой легион в Сан-Максимилле, а у него нет жителей Августина, чтобы их насытить, как он замышлял. Он откупоривает бочки в других покорённых городах. — Я взглянул на Валентино. — Сан-Ив. Трюпон. Изабо.

— Боже Всемогущий, — пробормотал Валентино, творя знак колеса.

— Вечный Король обратил север Элидэна в свою собственную скотобойню.

— Пришпорив коней, мы поскакали через мост Випера; пятеро угодников-среброносцев в ряд, и Аарон вечно на краю нашего света. Грозовые ветра рвали голые равнины, тень гор Буклье вставала за разбитыми южными предгорьями. Грядущий холод зимы был в воздухе, когда мы громыхали по вереску и дёрну, и ни слова не было сказано меж нами. Карлос и его сокол вели нас на высоту, проносясь вдоль глубокой долины и по неровному гребню. И, глядя вниз сквозь мёртволесье, изъеденное грибными сплетениями, я ощутил, как ухнуло нутро, а с ним и сердце, и ужас, разложенный предо мною, был знаком, но не менее непристоен.

Последний Угодник-среброносец помедлил, подавшись вперёд, локти к коленям.

— Есть в вашем роде холод, какого я так и не понял до конца, летописец. Часть меня постигает его на некоем низменном уровне, полагаю. Ты убиваешь кого-то каждую ночь, чтобы жить сто лет… Я понимаю, ты можешь начать видеть в них всё меньше людей и всё больше пищу. И я знаю, что мы, смертные, такие же. Мальчишкой я мало думал о курах, что наполняли наш ужинный котёл. Я глядел в глаза кроликам, попавшим в мои силки, видел, как отчаянно они бьются за один лишь вздох. Я знаю, что́ значит отнять жизнь у зверя, чтобы есть. И я знаю, что в конце концов так вы и видите нас.

Габриэль поднял глаза, встретив глаза вампира.

— Но из всех зверей под небом Божьим лишь люди плачут. Молятся. Молят. Лишь люди могут взглянуть тебе в глаза и взмолить: «Нет-нет, не бери моё дитя, возьми меня». «Нет-нет, мне столько ещё ради чего жить». «Нет, прошу. Просто… прошу». И всё же… взгляни на это место…

Серые глаза скользнули к окну, к миру на коленях за ним.

— Вы перебили нас, Жан-Франсуа.

— Волк не печётся о бедах червя.

Габриэль встретил глаза вампира, когда тот изрёк кредо своей линии.

— Ты в это веришь? Так ты обо мне думаешь? Червь, не стоящий заботы?

— Не важно, что я думаю, Габриэль. Важно лишь, чего желает моя Императрица. Но в одном ты неправ, mon ami. Мёртвые тоже плачут.

Жан-Франсуа разгладил свой шейный платок, вздохнув.

— И если это принесёт хоть какое утешение, я думаю, что заплачу по тебе.

Их взгляды сцепились; штормово-серый и тёмно-шоколадный. Тишина растянулась меж ними, кроваво-красная, ярко-острая, наконец надломившись, когда угодник-среброносец снова взял свой кубок.

— Мясной обоз был под нами. Вился по дну долины. Он тянулся на мили; я о тысячах людей, вампир. В лохмотьях и несчастных. Спотыкающихся и изголодавшихся. Их стерегли сотни рабов в ливрее Восс и стаи порченых, ведомые мрачными, бледными фигурами. Высококровки ехали на порабощённых конях, облачённые в тёмную сталь и ею же вооружённые, чёрные плащи хлестали в том злом ветре.

— Карлос покачал головой, глядя вниз на пленников. — Отчего они не бегут?

Раскуривая трубку, я покачал головой. — Далеко ли, по-твоему, они б ушли?

— Лучше умереть на ногах волком, — брат Бофор чиркнул своей трубкой, втягивая причастие сквозь заостряющиеся зубы, — чем быть веденным, как агнец на заклание.

— Никакие агнцы сегодня не умрут. — Я выдохнул красный дым, слабый, как вода, тонкий, как ложь, ничего близкого к тому, что мне было нужно. — Лаки, ты, Карлос и Толман зайдите слева. Аарон, я и Валентино свернём вправо. Прорежем эту кашу и встретимся в середине.

Мой старый подмастерье взглянул на товарищей и кивнул.

— За Сан-Мишон, братья.

Я извлёк Пьющую Пепел из ножен, и песнь звёздной стали зазвенела на ветру.

«З-з-за живых, Габриэль».

Я глянул вниз, на посеребрённую даму в руке, и губы мои изогнулись вопреки всему.

— За живых.

И тогда мы тронулись, медленным галопцем вниз по укрытому дёрном склону, сквозь скрюченный лес. Сумерки приближались, и я хотел покончить с этой битвой задолго до того, как падёт ночь; наши враги были сильны и без тьмы себе в союзники. Аарон был слева от меня, лицо мрачно, золотые локоны струились за ним по ветру. Справа скакал Валентино, два длинных клинка серебростали в кулаках, кожа изрезана яркими линиями горящего серебра.

Мы держали наш заход медленным и ровным, но там, в мясном обозе, были высококровки; уши и глаза острые, как ножи. Один вскоре заметил нас — его великий вороной скакун вздыбился, когда он крикнул предостережение. Бледный принц он был, с длинными рыжими волосами и жестоким шрамом через щёки. Он был облачён в чёрный доспех, выкованный с прекрасным узором ухмыляющихся черепов. Он прижал рог к губам, и яркий звон расколол небеса, когда я взревел атаку. И, пока мы громыхали вниз по склону, порченые хлынули потоком нам навстречу, и серебряная песнь Пью зазвучала в моей голове. Знакомая песня. Нордская песня из дней до империи, напоминание, что ничто и никто не потерян, пока есть те, кто их помнит.

Песня солдата.

Рой порченых вскипел вверх по склону к нам, и хоть он и спотыкался от страха пред Мёртвыми, мой храбрый Аржен всё же держался верно. Мы врезались в них, тела летели, кровь брызгала, звёздная сталь резала Мёртвую плоть, как бумагу. Валентино сорвал свой плащ, и сияние его эгиды разлилось по полю боя, освещая всё знакомым оттенком серебра. Но Аарон выругался, глаза сузились, когда он спустил Эпитафию на Мёртвых.

Я услышал, как взревел тогда тот высококровка. Поймав взгляд, я увидел, как люди в мясном обозе ломают свой строй — отчаянно бегут к любому шансу на свободу.

Я кружил среди грязнокровок, баллада Пьющей Пепел наполняла мой разум, ни мысли, лишь движение, ни мгновения, кроме этого. Есть дикая поэзия, какую можно сыскать в битве, холоднокровка. Музыка, какую истинно поймут лишь те, кто её прожил. И под ту песню я плясал, Пью в моих руках, на моих руках, и жажда внутри меня кипела от запаха свежей крови, что поднимался в воздух со звуком испуганных криков.

Обернувшись, я увидел, что тот рыжеволосый высококровка скачет, нагоняя бегущих пленников, охаживая их десятихвостой плетью, не желая дать такому изобилию крови ускользнуть. Лаки и его парни прорубались сквозь стаю порченых, по пояс в крови и горящем серебряном свете. Чтобы уйти от слепящего зарева чернил Валентино, Аарон оторвался от наших боков, скача, чтобы настичь другую высококровку — тонкую деву в тёмной кольчуге и шлеме, окрылённом во́роньими перьями, что рассудила: благоразумие — лучшая часть доблести.

И потому к тому рыжему ублюдку я направил свой натиск.

Аржен почти добрался до своей цели, но сосы Сан-Мишона были взращены биться вокруг Мёртвых, а мой благородный тарреун был выращен за пабом в Редвоче. Я чувствовал, как он упирается, когда тот бледный принц выхватил свой двуручник и повернулся встретить нас, и, чтобы избавить моего мальчика от его ужаса, я присел на седле и швырнул себя в воздух.

Точно копьё, я летел, ревя на лету. Высококровка ринулся ко мне, клинок отведён в обоих кулаках, готовый встретить столь предсказуемую дугу моего прыжка. Но в воздухе я потянулся к бандольере, выхватив колесцовый пистолет и спустив курок. Сребровыстрел грянул, искры брызнули, голова вампира мотнулась назад. И, взмахнув Пью с рёвом, зачарованная звёздная сталь рассекла пластину и Мёртвую плоть, и я снёс ему руку у запястья.

С криком он рухнул наземь, металл смялся, дёрн брызнул, двуручник улетел в грязь. Я приземлился гладко, лишь теперь ощутив это, когда развернулся к нему лицом, — мазок крови, плеснувший густо и солоно мне на лицо. Я оглядел высококровку, когда он поднялся, рот его был нарумянен почти непристойным оттенком красного, глаза налиты тем же.

Он недавно кормился.

Кровь в нём была ещё тепла.

И, глаза прикованы к его глазам, я слизнул её с губ.

Он, верно, увидел тогда то, что разворачивалось за моими глазами, и его собственные сузились. Я ощутил, как его разум пронзает мой, — не простой юнец этот, но почти достаточно силён, чтобы быть древним. Он рылся в моих воспоминаниях и затоплял мои мысли страхом, но голод, Боже, голод во мне оказался сильнее всякого ужаса. Та алая жажда, то безумие, что вставало, точно затмение, над моим солнцем, застя всякое чувство того, кто или что я есть.

Я не помню в точности, как я его срубил. В конце концов, он, верно, пытался бежать, ведь, когда я наконец пробился обратно сквозь тот алый туман, я был на нём, колено меж его лопаток, клыки погружены в его горло. Он кричал — тем трепетным, до самой души криком бессмертного, что глядит в дуло своего конца. Я был в ужасе от себя, рот сочился багрянцем, вкус его тёплый и сладкий омывал меня насквозь. И я отпрянул тогда, в смятении от того, что я сделал, чем стал, и Пьющая Пепел всё ещё пела ту серебряную балладу, когда я вскинул её высоко над плечом и снёс ему голову.

— Габриэль.

Я обернулся, найдя Лаклана за спиной. Он был без рубахи, в серебре, эгида горела под брызгами крови и пепла по его коже. Руки и колени были вычернены грязью, подбородок и язык горячо смазаны кровью, и хоть я не знал, насколько скверно я выгляжу, по взгляду в глазах моего брата я мог догадаться достаточно верно.

— Ты в порядке?

— Всё ещё жив.

Я сплюнул, провёл рукавом по рту, тёплому и липко-красному. Глянув обратно к мясному обозу, я увидел, что холоднокровки все убиты, а пленники собрались теперь вокруг моих серебряных братьев, цепляясь за их плащи и руки, будто чтобы убедиться, что те настоящие. Я видел в тех людях оторопелую радость осуждённого, помилованного, едва он ступил на эшафот. Я слышал, как они плачут, благодаря Бога и Деву-Мать, но больше всего — славя тех храбрецов, что только что рискнули всем, чтобы их спасти. И я улыбнулся, зная, что вопреки всему мы сделали в тот день немного добра.

Я зашагал к ним, намереваясь выведать, откуда они, или есть ли у них хоть слово о замысле Фабьена. Но Лаклан схватил меня за руку, когда я проходил мимо.

— Ты в порядке? — повторил он.

— Я сказал тебе, я в порядке, Лаки.

— Я вижу это в тебе, Габ. Так же, как видел в лесах Фа'дэны. — Он покачал головой, разбитое сердце в его налитых кровью глазах. — Жажда взяла тебя. Sangirè.

Я вогнал Пью в ножны, рыча.

— Думаешь, я этого, мать твою, не знаю, Лаклан? Что мне, по-твоему, делать? Лечь тут и обнажить горло под твой клинок?

— Да хрена с два! Бог ты мой, я не хочу видеть, как ты умрёшь! Борись с этим, Габриэль!

— Я борюсь с этим всем, что у меня есть! Единственным способом, каким могу! Мы всего в нескольких ночах от горла Восс, брат, и я ещё не чудовище.

— Что ж, с прискорбием скажу тебе. Брат. Но прямо сейчас ты не больно-то похож на человека.

— Кровь смывается, Лаклан.

— С рук — может быть.

Те слова были пощёчиной, зазвеневшей в моём черепе, клыки стиснуты туго. Я вновь увидел тогда лицо Одетты. Того безымянного солдатика, что я нашёл в лесу. Того зверя, что рыскал за решёткой моих глаз. Мне оставалось недолго, я знал это. Но мы были теперь близко. Так близко, что я мог чувствовать это на вкус поверх убийства во рту. И я выдернул руку из хватки Лаклана, зашагав прочь сквозь грязь, пока он кричал вслед.

— Какой ценой победа, Габ?

Но к своему обету я шёл.